Невеста из России.

Османская Империя. Стамбул. Дворец Топкапы. И вот, наконец-то, наступило утро ночи хны для очаровательной юной Султанской невесты, а именно Джансель Хатун, которая, в данную минуту, находилась в своих роскошных покоях, и облачённая в шёлковую тёмную розовую ночную рубашку со свободными гипюровыми рукавами, потерянно сидела на парчовом покрывале, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о приближающейся свадьбе с османским Падишахом, уже совершенно не зная того, хочет она того, или нет, хотя уже и совершенно не сомневаясь в том, что любит его. Только девушку пугала их дальнейшая семейная жизнь и то, какой женой она для него станет. Вдруг, будет ревнива и истерична похлеще несчастной Фарьи? Что тогда? --Я так вижу, что ты мучаешься в сомнениях, Джансель!—доброжелательно улыбаясь подруге, проговорила Айше Султан, мягко и бесшумно войдя в просторные светлые покои к дражайшей подруге сразу после того, как терпеливо дождалась момента, когда стражницы-рабыни открыли перед ней створки широкой двери и с царственной грациозностью приблизившись. --Ах, госпожа, вы совершенно правы! Я действительно боюсь замужества, ведь ещё не известно то, какой я женой стану для нашего Падишаха! Конечно, мне бы хотелось стать ему горячо любящей, нежной и заботливой супругой, рядом с которой ему будет хорошо и легко душой, ведь после той сокрушительной беспощадной бури, что на него постоянно обрушивала Фарья Хатун, он заслуживает душевного покоя с отдыхом.—вновь печально вздыхая, поделилась с подругой юная девушка, бросив на неё беглый растерянный взгляд, чем вызвала у неё понимающий вздох, с которым доброжелательная Баш Хасеки Айше Султан любезно заговорила: --А ты и не сомневайся, Джансель. Всё будет именно так, как ты желаешь. Даже не сомневайся в этом. Между подругами, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого, они думали о Фарье Хатун, с которой даже не представляли себе, как вести себя, но понимали одно, что доверять ей, ну никак нельзя, ведь она непредсказуема, как вулкан, собственно, как и её неудержимый взрывной характер, жертвой которого бывшая венгерская принцесса всегда становится. --Конечно, Фарья осталась без поддержки, ведь её бестолковая защитница свела счёты с жизнью из-за того, чтобы причинить невыносимую боль всем нам, не учтя одного, что обрекла грешную душу на бесконечное скитание по мирам, ведь совершить самоубийство—огромный грех, который никак не отмолить, хотя у неё итак хватает грехов, что она свершила за столь короткую жизнь. Только какова гарантия того, что Фарью ни возьмёт под покровительство кто-нибудь из Султанш.—наконец, нарушив их мрачное молчание, внезапно сменив тему разговора и тяжело вздыхая, проговорила юная султанская невеста, чем заставила заботливую собеседницу небрежно отмахнуться: --А это уже не наша с тобой печаль, Джансель! Пусть грешная душа Атике Султан мучается. Она сама того захотела.—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и оставила подругу наедине с её мрачными мыслями, а вернее для того, чтобы подруга разобралась с ними и начала постепенно готовиться к ночи хны, которая произойдёт сегодня в покоях Валиде Кёсем Султан. Но, а, что же касается юной султанской невесты, то ей не долго пришлось пробыть в одиночестве, так как, в её покои пришли, присланные ункяр-калфой Лалезар, рабыни, мгновенно принявшиеся, помогать юной госпоже со сборами и примеркой свадебных платьев. Только, до сих пор сидящая на парчовом покрывале, хотя и уже облачённая в парчовый яркий сиреневый халат-кимоно с серебряным орнаментом, юная девушка погрузилась мыслями о близкой родне будущего венценосного мужа, о чём и поспешила поинтересоваться у, стоявшей перед ней в почтительном поклоне и в смиренном ожидании распоряжений, хорошенькой темноволосой семнадцатилетней рабыни с выразительными голубыми глазами, которая была одета в простенькое зелёное шёлковое платье: --Неужели у нашего достопочтенного Повелителя с Валиде Кёсем Султан нет никаких врагов, мечтающих, свергнуть их с трона для того, чтобы посадить на трон своих фаворитов, Гюльнуш Хатун? Рабыня всё поняла и, доброжелательно улыбнувшись султанской невесте, ничего от неё не скрывая, принялась рассказывать: --Ну как же, госпожа?! Конечно, есть. Например, Гюльбахар Султан—мать Шехзаде Баязида, которая ненавидит лютой ненавистью Валиде Султан за то, что та сослала её в самый дальний санджак, разлучив с сыном для того, чтобы избежать коварных интриг с последующим дворцовым переворотом.—хорошо ощущая то, с каким глубоким вниманием слушает её рассказ Джансель Хатун, погружённая в глубокую задумчивость о том, что, отныне и ей предстоит вступить в борьбу с отвергнутой, но очень мстительной Султаншей и вычислением её сторонников, приведя это к тому, что из её груди вырвался тяжёлый вздох: --Значит, ещё не скоро мне предстоит наслаждаться счастливой семейной жизнью и обретением душевного покоя!—не укрывшийся от внимания Гюльнуш Хатун, поспешившей, успокоить, встревоженную не на шутку юную девушку: --Можете не тревожиться, ведь опальная Султанша ещё не скоро вернётся во Дворец, так как Валиде Кёсем Султан под страхом казни Шехзаде Баязида приказала Гюльбахар Султан не являться сюда, так что Султанша ни за что не станет рисковать жизнью единственного сына, закрытого в кафесе, как и все другие братья нашего Повелителя. Только чрезвычайно серьёзные откровения темноволосой рабыни совсем не успокоили юную девушку, а наоборот, заставили беспокоиться за их общее благополучие ещё больше, ведь каждая, себя уважающая, мать станет с воинственным отчаянием бороться за жизнь с душевным покоем единственного горячо любимого сына со всеми его врагами, от понимания о чём, печально вздохнула и, обтерев влажное после омовения розовой, размягчающей кожу, водой лицо мягким махровым светлым полотенцем, отдала его одной из служанок и уже собралась продолжить душевный разговор с Гюльнуш Хатун о родственниках главной Султанской семьи, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки двери, и в роскошные покои вошёл молодой евнух, почтительно поклонившийся султанской невесте и, пожелав ей доброго дня, доложил: --Повелитель желает встретиться с Вами на своём балконе, госпожа! Приятно удивлённая его докладом, Джансель Хатун всё поняла и с помощью рабынь, быстро облачившись в парчовое фиолетовое платье с серебряным орнаментом, наконец, и не говоря ни единого слова, отправилась в главные покои, сопровождаемая молодым агой с рабынями. И вот спустя, буквально несколько минут преодоления нескольких коридоров с поворотами, Джансель Хатун уже, наконец-то, вошла в главные покои и, пройдя на балкон, застала Порфироносного жениха, стоявшим у мраморного ограждения, опёршись сильными руками о плоскую перекладину, и с мрачной глубокой задумчивостью смотрел на, тронутую лёгкой рябью, гладкую поверхность Босфора, по которому величало проходили парусники, обдавая молодого Падишаха приятной лёгкой прохладой, на что он не обращал никакого внимания, что продлилось ровно до тех пор, пока ни услышал, обращённые к нему, доброжелательные слова дражайшей невесты, стоявшей позади него, замерев в почтительном грациозном поклоне: --Повелитель!—что заставило Мурада трепетно вздохнуть и, медленно обернувшись, одарить невесту приветливой улыбкой, с которой он посмотрел на девушку и чуть слышно выдохнул в ответ: --Джансель!—что позволило юной девушке, вновь трепетно вздохнуть и, робко подойдя к нему, остановиться немного в стороне, не смея произнести ни единого слова, что натолкнуло Султана на мысль о том, что его дражайшая невеста, пока ещё не понимает того, для чего её сюда позвали, из-за чего он понимающе вздохнул и с той же доброжелательностью, наконец, объяснил.—Мне хорошо понятно твоё недоумение того, для чего я пригласил тебя сюда к себе, Джансель. Дело в том, что, как тебе известно, утром наш с тобой никях будет заключён, поэтому… Не говоря больше ни единого слова, молодой человек плавно дотянулся до чувственных губ невесты и принялся неистово целовать их, сначала легонько посасывая и покусывая ровными крепкими белоснежными зубами, словно пробуя их на вкус уже не в первый раз, хотя он ему очень нравился и даже хотелось уже, наконец-то перейти не только к поцелуям, но и к головокружительным неистовым ласкам, способным, заставить их единогласно стонать от, испытываемого ими обоими, наслаждения, хотя Джансель уже испытывала лёгкое головокружение, из-за чего её сердце учащённо забилось в соблазнительной груди, надёжно спрятанной в плотной ткани роскошного платья, а бархатистые щёки залились румянцем смущения, что заставило девушку почувствовать себя крайне неуютно. --Повелитель, прошу вас!—высвобождаясь из его настойчивых крепких объятий, отчаянно взмолилась юная девушка, но Мурад даже и не думал отпускать её, вместо этого его руки плавно сползли к упругим полушариям девичьей груди и легонько помяв их, нащупали, уже затвердевшие от сладостного перевозбуждения, соски принялись пощипывать тонкими пальцами. --Расслабься, Джансель, и доверься мне! Не стоит больше стесняться.—прошептал невесте на ухо молодой Падишах, хорошо ощущая то, как она вся дрожит: то ли от возбуждения со сладостным ожиданием продолжения их головокружительного общения, то ли от страха перед их первым трепетным соитием в брачную ночь, что вполне себе естественно, благодаря чему он и решил взять невесту прямо сейчас, о чём дал ей понять в тем, что, пройдясь рукой по плоскому животу, решительно проник сквозь плотную ткань пышной юбки между её стройных ног во внутрь трепетного лона и принялся ласкать невесту, благодаря чему, она окончательно вся «поплыла», инстинктивно прижавшись златокудрой головой к его мускулистой мужественной груди, чувствуя то, что, если он сейчас не прекратит свои действия, она упадёт в обморок. Мурад услышал девушку и, чувствуя, что она уже полностью готова к тому, чтобы принять его внутри себя, решительно подхватил её к себе на руки и, отнеся в покои, быстро полностью раздел себя и невесту. Затем удобно расположившись на парчовом покрывале широкого ложа, надёжно скрытого под плотными вуалями золотого газового балдахина, быстро пробежался тёплыми мягкими губами с бархатистым языком по всему стройному телу девушки, выписывая на нём художественные этюды, как бы прокладывая себе тоненькую тропинку к, гладко выбритому упругому венериному холмику, пока ни проник во влажные тёплые глубины женственного грота, внутри которого принялся стремительно вытанцовывать, тем-самым заставляя девушку, лихорадочно сминать руками шёлковую простыню, умоляя о пощаде и жадно глотая ртом воздух, чем напоминала собой, выброшенную из прохладной реки на раскалённый песок, несчастную рыбу, что оказалось хорошо услышано Мурадом, благодаря чему, он, наконец, сжалился над девушкой и, вынырнув из неё, пламенно поцеловал в чувственные губы, опоясал себя её ногами и решительно введя в неё своё могучее копьё, принялся плавно, но постепенно ускоряясь, двигаться в ней взад-вперёд, хорошо ощущая то, как Джансель извивается под ним и пытается подстроиться под каждое движение, инстинктивно царапая ногтями мужественную спину от переизбытка пламенных чувств, что продлилось ровно до тех пор, пока Мурад, ни излившись в неё горячим семенем, ни упал на мягкие подушки, тяжело и часто дыша, разгорячённый и румяный, собственно, как и сама юная девушка, совершенно не ожидавшая от себя подобного всплеска страсти, из-за чего чувствовала себя, крайне не уютно, от чего залилась ещё большим румянцем и сильнее прижалась к мужественной груди жениха, ласково её поглаживающего по спутанным шелковистым распущенным волосам и румяным бархатистым щекам. --Как ты, Джансель? Всё хорошо?—проявляя искреннюю заботу к дражайшей невесте, немного отдышавшись, спросил у неё молодой Падишах, чем заставил девушку невольно чуть слышно тихо вздохнуть и честно признаться: --Со мной всё нормально, Повелитель! Можете не беспокоиться.—хотя сердце ещё продолжало учащённо колотиться в обнажённой груди, продолжая ещё пылать смущением, пока ещё не совсем разобравшись в том, что за внезапный всплеск головокружительной неистовой страсти вспыхнул между ними, не говоря уже о том, что чувствовать себя крайне скверно и неуютно от того, что они познали друг друга вне брака, что само по себе, крайне не правильно, вернее даже безрассудно, хотя и очень даже приятно. --Представляю себе то, что ты сейчас чувствуешь, Джансель. Может быть ты и права, считая нашу с тобой внезапную близость преждевременной. Я не стану опровергать твои мысли и чувства по этому поводу. Только сдерживать чувства с порывами больше не стоит, ведь мы с тобой уже, практически являемся мужем и женой, а значит, вполне можем делить ложе уже сегодня, не стесняясь друг друга.—понимающе тяжело вздыхая, поделился душевными откровениями с дражайшей невестой молодой Султан, заворожённо всматриваясь в её бездонные голубые глаза, добровольно утопая в их ласковой бездне и категорически не желая выплывать на поверхность, позволяя девушке, удобно устроившись на его обнажённой груди, с трепетным вздохом: --Что сделано, то сделано! Ничего уже не исправишь. Да и, всё прошло хорошо.—самозабвенно воссоединилась с, практически мужем, в новом пламенном поцелуе, даже не заметив того, как за окном постепенно уже начало смеркаться, ознаменовывая собой плавное наступление вечера, а значит, давая Джансель Хатун понять о том, что ей пора отправлять в хаммам, а затем в свои покои для того, чтобы облачиться в платье для ночи хны, благодаря чему, любовники всё поняли и, нехотя отстранившись друг от друга, расстались. Какого же было удивление юной девушки, когда, пройдя в просторное помещение дворцового хаммама для того, чтобы привести себя в благопристойный вид после сладостных любовных утех, при воспоминаниях о которых очаровательное лицо Джансель, вновь залилось румянцем смущения, она застала там, вальяжно восседающей в мраморной восьмиугольной ванне, наполненной приятной тёплой водой с густой пеной, испускающей аромат розовых лепестков, которые, кстати говоря, были рассыпаны в ванной, Валиде Кёсем Султан, полу дремлющей под магнетическим действием умелых рук одной из рабынь, сконцентрировано массирующей ей вески и не обращающей никакого внимания на лёгкое медное мерцание, испускаемое, горящими в золотых канделябрах, свечами. --Я понимаю так, что мой самодержавный сын всё-таки уложил тебя в свою постель, Джансель. Не утерпел до завтра.—с добродушной ухмылкой констатировала Достопочтенная Валиде, внезапно открыв глаза и заметив румянец на лице невестки, чем заставила девушку невольно инстинктивно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, почтительно поклонилась и недоумённо спросила: --Но как вы узнали обо всём, Валиде?—что заставило мудрую Кёсем Султан, вновь добродушно усмехнулась и, ничего не скрывая, ответила: --Об этом мне рассказало твоё лицо, Джансель! Ты сейчас выглядишь так, словно застигнутая врасплох, нашкодившая наложница. От услышанного откровения, юная девушка впала в лёгкий ступор, мысленно признаваясь себе в том, что от проницательной Валиде Султан ничего скрыть нельзя, ведь она всё равно обо всём узнает, прочтя по смущённого лицу собеседника, из-за чего мягко прошла ближе к Валиде и, разоблачившись, села на тёплый мраморный выступ, отдалась заботливым рукам рабынь-банщиц, незамедлительно приступивших к своим прямым обязанностям, миролюбиво выдохнув лишь одно: --От вас ничего не скроешь, Валиде!—благодаря чему, Кёсем Султан, вновь добродушно рассмеялась. Между ними воцарилось длительное молчание, во время которого Кёсем Султан думала над тем, что, пусть её Самодержавный сын и поторопился с любовными утехами, которые, подобно сокрушительному урагану обрушил на дражайшую невесту, так и не дождавшись заключения никяха, но с другой стороны, чем скорее они зачнут нового Шехзаде для Османской Династии, тем лучше для положения Джансель Султан в гареме, что сделает её равной Баш Хасеки Айше Султан, от понимания о чём, вновь добродушно вздохнула: --Так и должно быть, Джансель! Лучше уметь читать человека, словно книгу, что сохранит спокойствие в душе, чем мучиться неведением с подозрениями о том, кто враг, а кто друг.—с чем юная султанская невеста оказалась полностью согласна, но ничего не ответила, глубоко погрузившись в романтические мысли о Султане Мураде, с которым ещё, буквально пару часов тому назад познала друг друга, благодаря чему её хорошенькое личико, вновь залилось смущением, а из груди вырвался мечтательный вздох, не укрывшийся от внимания Валиде Кёсем Султан, с загадочной улыбкой переглянувшейся с двумя преданными рабынями, разделяющими мнение с чувствами госпожи по поводу, случившейся внезапно, близости Падишаха с невестой, совершенно не осуждая их, считая, что они сами разберутся в своих отношениях без чьей-либо помощи. Юная Джансель Хатун опомнилась лишь тогда, когда уже стояла посреди своих просторных светлых покоев, облачённая в роскошное красное атласное платье, обшитое золотым гипюром и дополненное шёлком с многочисленными украшениями, окружённая преданными служанками, возглавляемыми Гюльсерен-калфой и Нургюль Хатун, которые помогали очаровательной юной госпоже прикрепить шифоновую алую вуаль к золотой короне. --А что происходит во время ночи хны?—поинтересовалась у калфы Джансель, бросив на неё беглый взгляд, что заставило молоденькую Гюльсерен-калфу понимающе вздохнуть и приняться рассказывать то, что она сама узнала понаслышке от старших калф и аг: --На данном мероприятии собирается вся женская половина султанского дворца в просторном зале для того, чтобы помолиться о благополучии семейной жизни жениха с невестой, поют хвалебные песни, во время чего старейшины разрисовывают руки невесте хной.—из чего юная девушка сделала для себя неутешительный вывод о том, что ей предстоит выдержать очень скучное и утомительное времяпрепровождение, заставившее Джансель вздохнуть с измождением: --Понятно! Невольной свидетельницей чего стала, бесшумно вошедшая в покои к юной подопечной, ункяр-калфа Лалезар, которая почтительно ей поклонилась и, пожелав доброго вечера, опустила вуаль на лицо юной девушки, восторженно произнеся лишь одно: --Какой красавицей вы сегодня стали, госпожа! Юная девушка, вновь залилась румянцем смущения и, застенчиво улыбнувшись, чуть слышно выдохнула искреннюю благодарность: --Спасибо, Лалезар-калфа! Вот только, как бы она ни пыталась скрыть душевное волнение с лёгким страхом и сомнением, но ункяр-калфа всё равно заметила это по дрожащему неуверенному голосу очаровательной юной подопечной, благодаря чему она понимающе тяжело вздохнула и распорядилась, обращаясь к рабыням: --Выйдите все из комнаты! Девушки всё поняли и, почтительно откланявшись, постепенно вышли, оставляя ункяр-калфу с Джансель Хатун наедине друг с другом, благодаря чему между ними двумя состоялся душевный разговор. --Это вполне естественно то, что вы волнуетесь перед свадьбой, госпожа, в чём нет ничего плохого, ведь вы входите во взрослую семейную жизнь, полную многочисленных испытаний, но можете быть спокойны, вы всё преодолеете с честью и с царственным достоинством.—заверила девушку главная гаремная калфа, вновь доброжелательно ей улыбнувшись, благодаря чему Джансель постепенно перестала нервно дрожать и, постепенно успокоившись, тяжело вздохнула: --Может быть вы и правы, Лалезар-калфа, а мне не следует себя изводить сомнениями с опасениями!—и, не говоря больше ни единого слова, молча отправилась вместе с главной калфой в покои к Валиде Кёсем Султан, где всё уже было готово к началу ночи хны. И вот, оказавшись, наконец, в просторных покоях Валиде Кёсем Султан, Джансель Хатун мягко подошла к ней и, почтительно поклонившись ей вместе Гевгерхан и Баш Хасеки Айше Султан, пожелала им доброго вечера вместе с предстоящей ночью. Те ответили юной девушке взаимностью. Затем с молчаливого всеобщего одобрения Джансель заняла место напротив подруги, обменявшись с ней парой любезных фраз, а между тем, обряд, наконец-то, начался. Слуги выключили свет. Одна из рабынь внесла в комнату «горящую хну» - большой красивый поднос с хной и зажжёнными свечами. Женщины начинают водить хоровод вокруг невесты и петь печальную свадебную песню. В ней говорится о том, что юная девушка навсегда покидает свою родину, отчий дом, отца и мать. Ведь в старину так и было – выдав дочь замуж, родители могли её никогда больше не увидеть. Девушкам-рабыням и представительницам султанской семьи весело, а вот невеста, услышав грустную мелодию, вновь погружается в глубокую мрачную задумчивость вместе с сомнениями. Обряд, тем временем, продолжается. Женщины допели песню. Теперь на ладони невесты должны нанести хну. Девушка в этот момент очень крепко сжимает кулаки и не разжимает их как можно дольше. Лишь после уговоров она показывает ладони. Валиде Кёсем Султан кладёт в них небольшую золотую монетку – предсвадебный подарок, и только тогда две рабыни наносят хну. --А где Фарья Хатун?—внезапно спохватившись, обратилась Валиде Султан к старшей невестке, которой является Баш Хасеки Айше Султан, чем заставила её ядовито усмехнуться и небрежно обронить: --А где ей ещё быть?! Рыдает, наверное, где-нибудь в подсобном помещении о том, что не ей посчастливилось стать женой нашего достопочтенного Повелителя, Валиде. За что, одетая в роскошное платье из тёмного зелёного бархата с золотой вышивкой и россыпью изумрудов с бриллиантами, Кёсем Султан бросила на невестку укоризненный взгляд, говорящий о том: «Ну, и чего ты веселишься, Айше?! Фарья, хотя и оказалась в немилости у Повелителя, но она продолжает крепко любить его и надеяться на то, чтобы он постепенно оттаял и впустил её к себе в сердце обратно!» Это подействовало на Баш Хасеки Айше Султан так, словно ей дали звонкую отрезвляющую пощёчину, благодаря чему, она сникла, приведя это к тому, что между ними воцарилось мрачное молчание. А между тем, обряд заканчивается. Невеста, вновь мыслями возвращается в просторное помещение великолепных покоев Валиде Кёсем Султан, обменявшись с ней и султаншами беззаботными шутками с внимательным выслушиванием наставлений на грядущую семейную жизнь. Наступает время для весёлых песен и танцев, благодаря чему музыканты заиграли весёлые мелодии, позволяющие наложницам, среди которых находились и верные служанки Джансель Султан Гюльнуш и Нургюль Хатун, одетые в яркие блестящие платья. Только вскоре веселье прервалось громким голосом кизляра-аги Мехмеда-Хаджи, ударившего посохом о каменный пол и провозгласившего: --Внимание! Султан Мурад Хазретлири! Это заставило всех, мгновенно перестать веселиться. Музыка смолкла. Наступила тишина, во время которой все, находящиеся в просторных покоях Валиде Кёсем Султан, собственно, как и она сама, людей встать с насиженных мест и замереть в почтительном поклоне. Потянулись минуты напряжённого ожидания. Оно продлилось не долго. И вот бесшумно распахнулись деревянные створки широкой арочной двери, и в покои к горячо любимой матери важной уверенной походкой пришёл, одетый в золотые шелка и рубиновый парчовый кафтан, молодой Падишах, миловидное лицо которого озарялось восторженной улыбкой и счастливым блеском в добрых серо-голубых глазах, стремительно подошёл к Валиде и пламенно поцеловав ей руки в знак сыновьего почтения с приветствием, доброжелательно произнёс: --Валиде, позвольте Вашему Порфироносному сыну искренне пожелать Вам доброго вечера с ночью. За что удостоился от Валиде Кёсем Султан взаимной приветливой улыбки, с которой она любезно произнесла: --И тебе, мой справедливый отважный лев! После чего молодой Правитель приблизился, наконец, к дражайшей невесте и, с жаром поцеловав её в златокудрый лоб, чуть слышно произнёс: --Уже скоро мы начнём делить жаркое ложе каждый раз, когда того захотим, красавица моя. Я научу тебя страсти. От услышанного юная девушка, вновь залилась румянцем смущения, а её сердце учащённо забилось в груди, благодаря чему, она судорожно сглотнула и, вторя жениху, выдохнула чуть слышно: --Как вам будет угодно, Повелитель!—что позволило молодому мужчине, наконец, обратить внимание на, молчаливо рядом стоявшую Гюльсерен-калфу, которая держала в руках бархатную подушку из тёмного, почти чёрного бархата, на которой лежала великолепная брошь из белого золота с бриллиантами и изумрудами, имеющая форму двух ромашек, собранных в пучок. Мурад взял её в сильную руку и, подойдя вплотную к невесте так, чтобы она могла отчётливо чувствовать его ровное горячее дыхание, щекочущее ей нежную, как атлас, светлую, почти белоснежную кожу, приколол брошь на сборенный лиф великолепного свадебного платья и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулся и ушёл из покоев дражайшей Валиде, тем-самым дав музыкантам с наложницами повелительный знак о том, что они могут возобновить праздник, к чему те покорно приступили. Вновь заиграла весёлая музыка, а наложницы принялись радовать Султанскую семью своими танцами. Праздник продлился ещё, где-то с полтора часа, после чего, сопровождающая Джансель Султан, процессия повела её в главные покои для того, чтобы новоиспечённые молодые супруги могли разделить жаркое ложе друг с другом, для чего процессия покинула покои Валиде Кёсем Султан, проводившей невестку благословляющим взглядом и, преодолев просторный, залитый лёгким медным мерцанием, горящего в чугунных настенных факелах, пламени, мраморный коридор, спустились по ступенькам в общую комнату султанского гарема, где все обитатели его выстроились в почтительном поклоне по обе стороны «султанской тропы» сразу, как заслышали громкий голос кизляра-аги, провозгласившего во всеуслышание: --Внимание! Хасеки Джансель Султан Хазретлири! От чего сама юная новоиспечённая Султанша почувствовала себя крайне неуютно от своего нового статуса, сделавшего её автоматически новым представителем Султанской семьи, о чём свидетельствовал, хорошо заметный румянец, озаривший её хорошенькое лицо вместе с застенчивой улыбкой, не говоря уже о том, что доброе справедливое трепетное сердце учащённо колотилось в упругой пышной соблазнительной груди, что ни укрылось от внимания более прозорливых рабынь, мгновенно принявшихся между собой переглядываться и шептаться, что напоминало возбуждённое щебетание птиц на ветках деревьев, либо шипение змей в змеиной яме, не укрывшееся от, находящихся возле подопечных, калф с агами, принявшихся незамедлительно угоманивать наложниц, угрожая, отправить всех на фалаку и в темницу, что подействовало на всех положительно, благодаря чему, девушки постепенно умолкли, внимательно проследив за тем, как свадебная процессия, наконец, прошла мимо них к выходу из гарема, оставляя за собой след из золотых монет, что рассыпали перед невестой молодые евнухи, позволяя наложницам, начать собирать монеты, к чему те с восторженными восклицаниями и пожеланиями счастья новоиспечённой Султанше приступили незамедлительно, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, за ними всеми с балкона наблюдает Валиде Кёсем Султан, искренне довольная тем, как прошёл первый свадебный день, о чём говорила её счастливая доброжелательная улыбка, озаряющая моложавое, ещё очень привлекательное лицо. Вот только Султаншу не покидали мысли о бывшей, впавшей в сильную опалу, уже как год с небольшим, невестке, учитывая её взрывной неукротимый характер, что ещё сильнее тревожило Кёсем Султан, ведь она прекрасно понимала то, что в негативно перевозбуждённом душевном состоянии Фарья Хатун могла свершить любое, даже самое непоправимое действо, о чём, потом придётся жалеть всему гарему. Это и побудило молодую Валиде Султан к тому, чтобы незамедлительно отправиться на поиски бывшей принцессы. А между тем, в тёмном ночном небе начали взрываться разноцветные фейерверки, образующие форму астр или пионов, запускаемые дворцовыми стражниками, находящимися на своих постах в дворцовом саду. Вот только Валиде Кёсем Султан нашла Фарью в одной из комнат, принадлежащей кому-то из старших калф, сидящей на тахте и, вжавшись в уголок, горько плачущей из-за того, что сделала для себя печальный вывод о том, что о возвращении к Повелителю, отныне ей и мечтать нельзя, так как он все внимание уделит новой жене, а про неё, Фарью Бетлен, окончательно забудет. Ну, что же? Пускай. Тогда пусть отпустит её домой в Венгрию к матери. Только как уговорить Повелителя о том, чтобы он не чинил ей препятствий, а благополучно помог уехать, Фарья не знала, да и разговаривать об этом с Валиде Султан, которая её и на дух не переносит, о чём даже и речи быть не могло, от понимания о чём белокурая красавица печально вздохнула и принялась вытирать шёлковым платком горькие слёзы с румяных бархатистых щёк, не заметив того, как, в эту самую минуту в скромную комнатушку бесшумно открылись створки двери, и во внутрь с царственной важностью вошла Валиде Кёсем Султан, которая постепенно привыкнув к кромешной темноте и внимательно осмотревшись по сторонам, наконец, нашла взглядом бывшую невестку, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнула: --Ну, наконец-то я тебя нашла, Фарья!—решительно вошла во внутрь и стремительно подойдя к ошеломлённой, но, вовремя спохватившейся девушке, которая потрясённо выдохнув: --Валиде!—встала в почтительном поклоне, продолжая горько всхлипывать от понимания того, что никому не нужна, из-за чего, смиренно дождавшись момента, когда Валиде заботливо обняла её так, словно родную дочь и села вместе с ней на тахту, заговорила с невыносимым отчаянием: --Валиде, я хорошо понимаю о том, что больше не нужна Повелителю! Тогда пусть он позволит мне вернуться домой к матери, ведь здесь я для него больше никто!—чем заставила мудрую Валиде Султан, вновь тяжело вздохнуть: --Я подумаю над тем, как помочь тебе вернуться в Венгрию, Фарья! Только сама ничего не предпринимай для этого. Наберись терпения и смиренно жди!--мысленно признавшись себе в том, что бывшая принцесса действительно права в своём решении уехать домой, ведь здесь, рядом с Повелителем, ей действительно больше ничего не светит. От услышанного мудрого заверения Валиде Кёсем Султан, Фарья немного приободрилась и, постепенно успокоившись, чуть слышно заверила: --Не беспокойтесь, Валиде, я умею ждать и быть смиренной!—что пришлось очень сильно по душе её мудрой собеседнице, продолжающей, заботливо обнимать девушку для окончательного её приободрения, невольным свидетелем чего стал, бесшумно вошедший в помещение со скромной, но при этом по-домашнему уютной обстановкой, Султан Мурад, рассерженный до крайности, бесконечными истериками бывшей Хасеки, из-за чего измождённо вздохнул и небрежно выпалил: --Если хочешь уехать домой, я тебя держать не собираюсь, Фарья! Скатертью дорога! Можешь это сделать, хоть завтра! Я только подпишу тебе подорожную.—что послужило для несчастной юной принцессы, словно удар острым кинжалом по сердцу, заставившим её, опять горько заплакать на плече у Валиде Кёсем Султан, бросившей на державного сына грозный взгляд с резкими словами: --Мурад, ну зачем ты так?! Девочке итак плохо! Только молодому Падишаху уже не было до плачущей Фарьи никакого дела. Он покинул комнатушку столь же внезапно, как и пришёл, оставляя валиде с бывшей любовницей одних, услыхав лишь последние отчаянные возгласы Фарьи: --Вот видите, Валиде! Повелитель меня больше совсем не любит, раз так легко отпустил, даже не попытавшись уговорить остаться! Да и любил ли он меня когда-нибудь? Нет! Я для него была, просто экзотической игрушкой, но любовью никогда! Такова была суровая правда жизни, по крайней мере для несчастной молоденькой венгерской принцессы, безнадёжно влюблённой в Османского Падишаха, но вполне себе заслужено отвергнутой им. Что поделать? Сама виновата, поддавшись жгучей ревности, ослепившей её и лишившей разума. А между тем, чрезмерно перевозбуждённый от крайне неприятного разговора с Фарьёй Хатун и защитившей её, Валиде, молодой Падишах выскочил из бельевой комнаты, словно ошпаренный, и хорошо ощущая то, как учащённо колотится в мужественной груди трепетное разгорячённое сердце, не говоря уже о том, что лицо его пылало пунцом от, переполнявшего его всего, праведного гнева, благодаря чему, молодой мужчина ничего не замечал перед собой, а в светловолосой голове проносилось лишь одно, как Валиде посмела вступиться за женщину, вероловно убившую беременную наложницу, а спустя год жестоко надругаться над его невестой, теперь уже его дражайшей женой. Пусть, Мурад и простил Фарью, но в душе до сих пор продолжал испытывать к ней искреннее отвращение, из-за чего сам того не заметил, как дошёл до своих покоев и, решительно войдя в них, терпеливо дождался момента, когда стражники за его спиной закрыли створки двери, что получилось очень даже бесшумно и тихо и, пройдя во внутрь, к своему приятному удивлению увидел дражайшую новоиспечённую жену, лежавшую, свернувшись в клубок и подложив руки под бархатистую щеку, на его широкой постели, по прежнему одетая в шикарный свадебный наряд, что выглядело на столько обворожительно, перед чем молодой Падишах не смог устоять и, крайне осторожно сев на край постели --Джансель! Любимая моя!—умилённо вздыхая, проговорил он и с доброжелательной улыбкой принялся ласково поглаживать девушку по шелковистому золоту распущенных спутанных волос, приведя это к тому, что она внезапно проснулась и, обнаружив, что в главных покоях находится не одна, всполошилась и с виноватыми словами: --Повелитель, простите меня за то, что я не дождалась вашего возвращения!—уже попыталась встать с постели для того, чтобы поприветствовать мужа почтительным поклоном, но он инстинктивно остановил её, бережно обнимая и самозабвенно утопая в светлых глазах, успокоил: --Всё хорошо, Джансель. Я даже и не собирался сердиться на тебя. Напротив, сейчас, пока ты спала, ты была похожа на самого настоящего ангела. Я даже залюбовался тобой и понял, что оказался, сам того, не ведая добровольным твоим пленником. От его душевного откровения юная девушка залилась ещё большим смущением, благодаря чему, застенчиво отвела взгляд на, исписанные хной, руки и, скромно улыбаясь, чуть слышно выдохнула искреннее душевное признание: --Благодарю вас за взаимопонимание и за всепрощение, Повелитель! Между молодыми людьми воцарилось затяжное молчание, во время которого они, просто сидели, держась за руки и с огромной нежностью смотря друг на друга, хорошо ощущая то, как им очень хорошо и спокойно. --Прости, что я не удержался от соблазна и воспользовался тобой, как обычной наложницей, Джансель.—нарушая, чрезмерно затянувшееся между ними молчание, искренне извинился перед девушкой молодой Падишах, продолжая с огромной нежностью поглаживать невесту по румяным бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как под его заботливыми руками она вся трепещет и дрожит, не смея, вновь поднять на него глаза. --Мне не за что на Вас обижаться, Повелитель!—честно выдохнула юная девушка, что позволило молодому мужчине плавно склониться к её чувственным губам и, завладев ими, принялся с огромной нежностью целовать их, но, в этот раз, без головокружительной настойчивой страсти, как днём, а, проявляя искреннюю заботу к её чувствам, что получилось, вполне успешно, ведь, иначе юная девушка ни расслабилась бы постепенно и ни принялась бы, пусть, хотя бы и робко, но отвечать на поцелуи жениха с взаимной нежностью. Но, а, что же касается Баш Хасеки Айше Султан, то она уже, тоже готовилась ко сну, царственно восседая на, обшитой парчой, серебристой софе перед зеркалом-трюмо, уже переодетая в одеяние для сна, выполненное из сиреневато-коричневатого шёлка с кружевной тесьмой, полностью расслабившись под умелыми руками одной из служанок, массирующей ей изящные мускулистые плечи, благодаря чему Султанша едва ни уснула, что ей не позволила сделать верная калфа по имени Нарин, вернувшаяся из кухни и выглядевшая при этом, какой-то загадочно довольной, что насторожило Айше Султан, заставив её, мгновенно разогнать рабынь и, терпеливо дождавшись момента, когда за последней из них, крайне бесшумно закрылись створки широкой двери, выждала немного и, убедившись в том, что её малыши: дочь Ханзаде и Шехзаде Ахмет уже во всю крепко спят в её широкой мягкой постели, царственно встала с софы и, мягко приблизившись к преданной калфе, проявляя огромное любопытство, осведомилась: --Что это с тобой, Нарин? Ты, просто светишься от счастья. Калфа залилась румянцем лёгкого смущения, но видя то, что её достопочтенная госпожа уже вся истомилась от любопытства, постепенно собралась с мыслями и, понимающе вздохнув, ничего не скрывая, поделилась: --Можете выдохнуть с облегчением, Султанша! Завтра рано утром Фарья Хатун оставит нас раз и навсегда, отправившись обратно в Венгрию! Спросите, откуда я это узнала? Об этом объявил сам Падишах-эфенди при весьма эмоциональном разговоре с нашей Валиде, что получилось очень громко. Между женщинами воцарилось длительное молчание, во время которого Айше даже не знала того: радоваться ей долгожданному отъезду ненавистной венгерки, либо, наоборот огорчаться, ведь это означает лишь одно, что, отныне ей не с кем будет ссориться, а это значит, что жизнь в гареме становится ужасно скучной, но, может быть так даже лучше для нервов, которые сохранятся целыми, из-за чего молодая Баш Хасеки вздохнула с огромным облегчением: --Ну, наконец-то! Скатертью дорога этой принцессе! Нисколько не жалко!—и, не говоря больше ни единого слова, мягко подошла к своей постели и, крайне осторожно сев с краю, медленно легла и, с огромной нежностью обнимая детей, постепенно забылась крепким сном, дав калфе понять о том, что та может быть абсолютно свободна. Нарин-калфа всё поняла и, пожелав Султанше с детьми доброй ночи, крайне бесшумно подошла к двери и, взявшись за медные ручки створок, бесшумно открыла их и лишь только после этого ушла, также бесшумно закрыв их.