Невеста из России.

Молодой Повелитель сдержал, брошенное обречённо рыдающей Фарье в пылу праведного гнева, обещание. И вот рано утром сразу после того как нехотя расстался с горячо любимой новоиспечённой Хасеки Джансель Султан, с которой провёл головокружительную ночь и, подписав подорожную грамоту для когда-то неистово желанной любовнице, которая, не желая, больше находиться в главной султанской резиденции дворце Топкапы и, поднявшись на корабль, сопровождаемая преданной мадам Маргоритой, отбыла на нём в Венгрию, о чём стало известно всему гарему, бурлящему теперь, словно растревоженный улей, не в силах поверить в то, что это не сон, а явь, невольной свидетельницей чего стала Баш Хасеки айше Султан, незамедлительно отправившаяся в роскошные покои к дражайшей подруге, войдя в которые, застала очаровательную юную Джансель, стоявшую перед большим овальным зеркалом в золотой раме размером, практически в полный рост, окружённая портнихами и верными рабынями, облачившими её в шикарное парчовое подвенечное платье яркого голубовато-синего оттенка с серебряным орнаментом, в котором ей предстояло с минуты на минуту отправиться в Башню Справедливости на встречу с Повелителем, где будет заключён их никях, от мыслей о чём юная девушка мечтательно вздохнула, что ни укрылось от внимания Баш Хасеки Айше Султан, восторженно провозгласившей: --Какая ты красавица, Джансель!—чем привлекла к себе её внимание, заставив портних, быстро завершить свои обязанности и, почтительно откланявшись обеим госпожам, постепенно разошлись, оставляя их наедине друг с другом, благодаря чему, девушки немного выждали и лишь только после этого перешли к душевному разговору. --Не понимаю того, почему все так активно радуются отъезду несчастной принцессы Фарьи. Мне наоборот её очень даже жаль из-за того, что она так и не смогла найти семейного с душевным счастья и благополучием. Разве можно радоваться несчастью другого?! По мне так нет.—негодовала юная новоиспечённая Султанша, чем заставила Айше понимающе добродушно хмыкнуть: --Ты, действительно ангелочек, Джансель! Ну, ничего! Поживёшь здесь годик другой, тогда поймёшь, что здесь в гареме, если хочешь выжить и чего-то добиться, необходимо изменить характер и перестать быть добренькой сострадательницей. Теперь пришёл черёд юной Джансель султан поражаться, что она и сделала горестно выдохнуть и отмахнуться пренебрежительно: --Не приведи, Аллах! Благодаря чему обе девушки не удержались от беззаботного звонкого смеха, захватившего всё пространство светлой, дорого обставленной комнаты, что продлилось ровно до тех пор, пока Джансель, ни вспомнив о Падишахе, мгновенно опомнилась и, распрощавшись с подругой, отправилась в Башню Справедливости, провожаемая благословляющим взглядом Баш Хасеки Айше Султан, оставшейся в гордом одиночестве и наедине со своими мрачными мыслями. И вот, наконец-то, Джансель прошла в небольшую комнату, у арочного окна с золотой решёткой которого стоял, погружённый в глубокую мрачную задумчивость и заворожённо смотрел куда-то вдаль, что непреодолимо заинтересовало юную девушку, заставив её, слегка придерживая подол шикарного свадебного платья, мягко подойти к нему и, почтительно поклонившись, приняться смотреть в ту сторону, куда смотрел и Мурад. От увиденного, юная девушка ничего не могла понять, а всё из-за того, что её растерянному взору открылась весьма странная, но очень волнительная картина. В маленькой комнатушке находилось несколько мужчин, среди которых присутствовали кизляр-ага Мехмед-Хаджи, хранитель главных покоев и ещё несколько незнакомых, но весьма пожилого возраста в дорогих одеяниях мужчин. Они все сидели на пёстрых коврах, скрестив ноги так, как это делали индийские йоги во время медитации. --Что происходит, Повелитель?—заинтересовано спросила у молодого мужчины юная девушка, как и он, не отводя пристального взгляда с окна. --Заключение нашего с тобой никяха, Джансель.—с ледяным равнодушием ответил молодой Султан Мурад, даже не смотря на девушку, что заставило её, внутренне всю поёжиться, из-за чего девушка тяжело вздохнула: --Понятно! Сказать, что подобное отношение больно ни задело Джансель—ничего не сказать. Это разбило ей сердце, но она не стала ничего высказывать Повелителю, восприняв за его моральную, очень сильную усталость. Вместо этого юная девушка с замиранием в трепетном сердце продолжила наблюдать за всем тем, что происходит прямо перед ними в соседней комнате. Только напряжение между молодожёнами оказалось на столько велико, что Султан Мурад не выдержал и, мгновенно взглянув на ошеломлённую от его внезапной резкости с грубостью, новоиспечённую жену, понимающе вздохнул: --Прости! Я не хотел тебя ранить моей грубостью. Ты ни в чём не виновата, Джансель.—и, не говоря больше ни единого слова, доброжелательно ей улыбнулся и ласково погладил по румяным бархатистым щекам, что вызвало в юной девушке печальный вздох: --Вам не в чем извиняться, Повелитель! Это вызвало у Султана Мурада доброжелательную усмешку: --Ну, как знаешь! Не говоря больше ни единого слова, пара вернула своё внимание к, происходящему за окном торжественному мероприятию, которое уже подходило к логическому завершению, продлившись ещё, буквально с несколько минут, по окончании коевого все, кто находился в соседней комнате совершили заключительный намаз и разошлись постепенно через другую дверь, из чего молодые люди сделали для себя вывод о том, что, отныне они перед Богом, законом и людьми, официально стали мужем и женой, что вызвало у них единогласное благодатное заключение: --Ну, вот и всё! Теперь мы женаты. Между парой, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого они, мгновенно переглянулись между собой и, не говоря больше ни единого слова, вернулись во дворец для того, чтобы тщательно подготовиться к брачной ночи. А между тем, никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в своих роскошных покоях, царственно восседающая на парчовой тахте располагающейся возле окна, сквозь золотую решётку которого, дерзко струился яркий блеск солнечных лучей, Валиде Кёсем Султан в терпеливом ожидании известий из Башни Справедливости о никяхе дражайшего сына-Повелителя, которое должен ей лично доставить кизляр-ага Мехмед-Хаджи, но, а, пока тихо беседовала с хорошенькой белокурой шестнадцатилетней рабыней по имени Махфирузе, одетой в простенькое шёлковое синее платье, собирающей с небольшого круглого низкого столика пустую посуду на серебряный поднос, что держала на свободной руке, внимательно вникая в каждое наставленческое слово, мудрой Валиде Кёсем Султан. --Как тебе, наверное известно, скоро к нам приезжает достопочтенная Валиде Шехзаде Баязида Гюльбахар Султан. Так вот, тебе предстоит прислуживать ей и её сыну, одновременно докладывая мне обо всём том: чем живёт, дышит, думает и действует она.—с чрезвычайной серьёзностью приговаривала мудрая Валиде Кёсем Султан, стараясь быть как можно доброжелательнее, что оказалось хорошо понятно молоденькой рабыней, благодаря чему она, вновь почтительно поклонилась и, чуть слышно услужливо выдохнув: --Можете даже не сомневаться в моей преданности Вам, Валиде, ибо я сделаю всё так, как Вам угодно! Только сомнения в душе Кёсем Султан ещё остались по отношению к Махфирузе Хатун, но она решила, пока не торопить девушку с доказательством преданности, считая, что постепенно время всё расставит по своим местам, благодаря чему тяжело вздохнула и отпуская служанку, произнесла: --Можешь быть свободна, Махфирузе! Наложница почтительно откланялась и, крайне бережно удерживая поднос с пустой посудой в руках, наконец, ушла прочь, пропуская во внутрь кизляра-агу, который подошёл ближе к своей достопочтенной госпоже и, почтительно ей поклонившись, доложил: --Валиде, только что наши Повелитель с Хасеки Джансель Султан сочетались узами Священного никяха, который свершил над ними главный столичный муфтий с кадием. Услыхав это радостное известие, Валиде Кёсем Султан не смогла скрыть огромного искреннего восторгда, из-за чего бросила верному слуге бархатный мешок с золотом, вздохнула с облегчением: --Ну, наконец-то! Да, будет доволен ими Аллах! Пусть он ниспошлёт им безграничного счастья и здоровых детей! Только Султаншу не покидало ощущение того, что её самый преданный слуга, убирающий которому даже приходилось периодически бежать для того, чтобы хоть как-то поспеть за быстрым шагом.в данную минуту, вручённый ему презент во внутренний карман парчового дорогого кафтана, хочет ещё что-то ей сообщить очень важное, благодаря чему, вопросительно взглянула на него. Хаджи-ага всё понял и, чуть слышно вздохнув, продолжил доклад: --Только что во дворец доставили новых рабынь из Венеции, одна из которых является испанской инфантой по имени Иоланта.—чем ввёл Валиде Кёсем Султан в состояние ошеломления, во время которого она мгновенно встала с тахты и, на ходу расправляя, внезапно образовавшиеся на пышной юбке, складки, решительно распорядилась: --Немедленно веди меня в гарем, Хаджи! Я желаю лицезреть эту Инфанту!—стремительно направилась к выходу из роскошных покоев, в чём её беспрекословно отправился сопровождать кизляр-ага Мехмед-Хаджи. И вот, спустившись с территории для Султанш и пройдя к выходу из гарема, Валиде стала свидетельницей того, как евнухи с калфами, сопровождая, отобранных для гарема Повелителя, рабынь, повели их к общей комнате, среди которых находилась и испанская инфанта по имени Иоланта, красивая черноволосая пятнадцатилетняя девушка с белоснежной, словно снег зимой, атласной кожей, чувственными, как кровь, алыми губами и выразительными, обрамлёнными густыми шелковистыми ресницами цвета воронова крыла, изумрудными глазами, смотря на всё с невыносимым испугом и одновременно брезгливостью, совершенно не понимая того, куда она попала и для чего, что продлилось ровно до тех пор, пока, сопровождающий Валиде Султан, кизляр-ага ни заставил всех встать в почтительном поклоне тем, что громко прокричал: --Внимание! Валиде Кёсем Султан Хазретлири!—что заставило мудрую Султаншу недовольно взглянуть на него и недовольно проговорить: --Ну зачем же так громко кричать, Хаджи! Я из-за тебя так оглохну. Они не учли лишь того, что такой их разговор с действиями послужит спусковым крючком для юной пленницы, заставив её незамедлительно выбежать из общей шеренги и, подбежав к Валиде, приняться с невыносимым отчаянием что-то возбуждённо говорить на испанском языке, но это итак было понятно Кёсем Султан, ведь за все эти годы, что она регентствовала, прибывающие в гарем, новые рабыни говорили одно и то же, хотя и на разных языках, а именно умоляли о том, чтобы их вернули обратно к родителям, либо к жениху, так и юная инфанта просила о том, чтобы Валиде поспособствовала её благополучному возвращению в родную Испанию к родителям, объясняя о том, что её похитили пираты из дома родной тёти с дядей, являющимися губернаторской четой венецианского острова Корфу, где она гостила, о чём Султанше переводил кизляр-ага, заставив Валиде Кёсем Султан понимающе горько хмыкнуть и с ледяным равнодушием произнести: --Забудьте обо всём том, что произошло с вами до попадания сюда во дворец Топкапы, ибо прежняя ваша жизнь закончилась! Теперь вы являетесь рабынями Султана Мурад хана! Вашу судьбу он решает и я, его Валиде! Вам решать о том, станет для вас дворец раем или адом! Поэтому, прилежно учитесь и будьте покорными, как овечки!—что всем переводил кизляр-ага, заставляя девушек потрясённо переглядываться между собой и о чём-то шептаться. Только этого нельзя было сказать о юной инфанте, так и не получившей, необходимого для неё позволения о возвращении домой, но зато натолкнувшей на мысль о том, что, если она желает, вновь вернуть себе всё то величие, что потеряла при нападении пиратов на остров дяди, значит ей необходимо подниматься на самый верх здесь, в гареме османского Султана, из-за чего тяжело вздохнула и, сделав почтительный реверанс, вернулась в общую шеренгу, провожаемая одобрительным кивком Валиде, приказавшей агам с калфами о том, чтобы они немедленно вели рабынь в хаммам, где их хорошенько отмоют банщицы и внимательно осмотрит главная акушерка. Те всё поняли и, почтительно откланявшись, повели рабынь дальше по коридору, провожаемые задумчивым взглядом мудрой Валиде, которая, простояв так немного, отправилась в главные покои для того, чтобы доложить Самодержавному сыну об испанской инфанте, смутно надеясь на то, что он вместе со своей новоиспечённой женой находится в них. Интуиция не подвела Валиде Кёсем Султан, ведь её дражайшая невестка действительно находилась в главных покоях и, удобно сидя на парчовом покрывале горячо любимого мужа, который, в данную минуту полулежал, облокотившись мускулистой спиной о бархатные подушки с золотой бахромой, вела с ним беззаботный душевный разговор, не обращая никакого внимания на лучи, уходящего за линию горизонта, солнца, окрашивающие всё вокруг в яркие золотисто-медные цвета с оттенками, ознаменуя собой плавное наступление вечера. --Поверить не могу в то, что наш никях свершился, Повелитель, а сколько сомнений с опасениями было в моей душе, вы даже представить себе не можете!—делилась с мужем душевными откровениями юная Хасеки, с огромной нежностью посматривая на него, а трепетное сердце учащённо колотилось в соблазнительной упругой пышной груди, кокетливо выглядывающей из декольте шикарного свадебного платья, что заставило молодого человека добродушно усмехнуться: --Все невесты перед замужеством нервничают и сомневаются, Джансель! В этом нет ничего зазорного, наоборот, вполне естественно. Девушка кивнула златокудрой головой в знак согласия, что побудило мужчину, слегка приподнявшись, приняться ласково поглаживать жену по румяным бархатистым щекам, заставляя её всю трепетать от, переполнявшего хрупкую душу, волнения с предвкушением приближающейся головокружительной брачной ночи, благодаря чему, она судорожно сглотнула и одобрительно кивнула, не заметив того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в главные покои с царственной грациозностью уверенно вошла Валиде Кёсем Султан, мерившая сына с невесткой мягким доброжелательным взглядом с такой же искренней лучезарной улыбкой. --Поздравляю с заключением никяха, дети мои. Совет вам, да любовь и детишек здоровых во всех смыслах.—искренне проговорила Валиде Султан, чем привлекла к себе их внимание, заставив незамедлительно опомниться и приняться смотреть в её сторону. --Спасибо, Валиде!—одобрительно кивнув матери, поблагодарил её Султан Мурад, из-за чего она, наконец, вспомнив о том, для чего пришла, собралась с мыслями и объявила: --Сегодня в гарем привели новых рабынь, привезённых из Венеции. Среди них оказалась даже испанская инфанта Иоланта. Я приказала калфам поселить её вместе со всеми другими наложницами. Пусть, хоть немного собьёт у себя спесь, а то слишком много гонору. Молодожёны изумлённо переглянулись между собой, из-за чего Султан Мурад иронично усмехнулся: --Везёт мне в последнее время на принцесс!—чем ввёл жену в лёгкое ошеломление, во время которого она вопросительно взглянула на Валиде, словно говоря: «О чём это наш Повелитель, Валиде? Уж ни обо мне ли с принцессой Фарьёй Бетлен Венгерской?» Валиде Кёсем Султан прекрасно поняла невестку и, измождённо вздохнув в ответ: --А ты, оказывается, у нас очень проницательна, Джансель! Так и есть. А с сегодняшнего дня у нас ещё появилась испанская инфанта. Между ними всеми, вновь воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Валиде мысленно спрашивала сына о том, как ей поступить с принцессой: оставить в общей комнате с обычными джерийе и гедиклис, либо переселить в покои на этаже для фавориток, как полагается высокородному статусу девушки. Мурад понял дражайшую Валиде и, одобрительно кивнув светлой головой с коротко подстриженными русыми волосами и лёгкой, еле заметной щетиной и шелковистыми усиками, заключил: --Переселите принцессу в покои на этаже для фавориток и выделите ей рабынь с калфой и агами в услужение, валиде. Это пришлось, очень сильно по душе мудрой Валиде Кёсем Султан, заставив её почтительно откланяться сыну-Повелителю и, пожелав ему доброго вечера с приятной ночью ушла обратно в гарем, оставляя молодожёнов наедине друг с другом. За что они были искренне благодарны Валиде Кёсем Султан, ведь теперь им никто не мог помешать продолжить их душевную беседу, к которой они незамедлительно вернулись. --Повелитель, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, да и может быть вам покажется, что я лезу не в своё дело. Только мне не безразлична история с этой принцессой… Инфанта Иоланта, кажется. Может, вам стоит её отпустить к родителям?—осторожно, но с оттенком разумности посоветовала возлюбленному мужу юная девушка, смотря ему в глаза чрезвычайно серьёзным взглядом, смутно надеясь на его взаимопонимание, чем вызвала понимающий вздох у юного Падишаха, который решил жене всё объяснить мягким, как ему казалось, доброжелательным тоном: --Видишь ли, Джансель, каждая похищенная пиратами и проданная в гарем, девушка, как бы умирает для своих родных близких, так как им всем легче посчитать дочь умершей, чем знать, что она постепенно пробивается в Хасеки османского Падишаха, Шехзаде, либо высокопоставленного сановника, так как все европейцы считают гарем гнездом безудержного разврата с похотью и прочими грехами, а попавшую в него девушку, блудницей. Хотя это совершенно не так. Поэтому принцесса Иоланта останется в моём гареме, где скоро примет ислам и станет одной из моих наложниц. Между молодожёнами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого юная Султанша сделала для себя неутешительный вывод в том, что, отныне ей необходимо стать предельно бдительной для того, чтобы ни в коем случае не позволить принцессе вытеснить её из сердца Султана Мурада, который относится к своим Хасеки с каким-то ледяным безразличием, как собственник, но вот любит ли он её с Айше?! Вряд ли. Может какую-то симпатию испытывает, но не любовь. Нет. Любовью подобное отношение никак нельзя назвать, из-за чего девушка печально вздохнула: --Как Вам будет угодно, Повелитель! Поступайте так, как считаете нужным.—но жаловаться и просить о любви с нежностью не стала, а всё из-за того, что побоялась этим оттолкнуть от себя Повелителя, чего ей бы, очень сильно не хотелось, из-за понимания о чём, из соблазнительной груди юной девушки вырвался новый печальный вздох, ни укрывшийся от внимания молодого Падишаха. Он случайно догадался о том, что его дражайшая новоиспечённая супруга говорит с ним о принцессе из-за того, что ревнует и не хочет делить его с той, кого совершенно не знает, что ему было хорошо понятно и расценено по достоинству, иначе он бы добродушно ни усмехнулся: --Ты напрасно меня ревнуешь, Джансель, но всё равно приятно! Может, я вообще Иоланту замуж выдам за кого-нибудь из моих визирей по окончании её обучения в гаремной школе. Успокойся и не переживай, а лучше постарайся не думать о ней.—и ни потянулся бы к ней для того, чтобы самозабвенно воссоединиться с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, что он и сделал с огромным наслаждением, ласково поглаживая жену по румяным бархатистым щекам и шелковистым волосам одной рукой, а другой крайне бережно обнимая её стройный стан, перед чем девушка не смогла устоять и добровольно отдалась на волю пламенным чувствам и головокружительным ласкам, которым услаждал её молодой Султан Мурад, возлежа с ним на мягком широком ложе, надёжно скрытого под плотными вуалями воздушного, как облако золотого газового балдахина. А между тем, что касается самой испанской принцессы Иоланты, то она уже вместе с другими новоприбывшими рабынями вошла в просторную, хотя и плотно заселённую обитателями гарема, комнату и, пройдя на выделенное ей Гюльсерен-калфой место, подняла с тюфяка простенькую льняную серенькую ночную рубашку и, брезгливо посматривая на неё, недовольно фыркнула: --И это непотребство я должна на себя надеть?! В изумрудных глазах её отчётливо читалось крайнее пренебрежение вместе с разочарованием и горькими слезами, готовыми в любую минуту скатиться по румяным щекам, не говоря уже о невыносимом душевном измождении, способном в любую минуту сломить её и ввести в эмоциональное состояние, близкое к выгоранию с истерикой, что ни укрылось от, стоявшей неподалёку, Гюльсерен-калфы, о чём-то чуть слышно беседующей с другой калфой, время от времени бросающей пренебрежительные взгляды на дерзкую брюнетку, уже изрядно начавшую ей надоедать своим высокомерием, из-за чего измождённо вздохнула и, подойдя к рабыне, пренебрежительно и издевательски произнесла по-испански: --Вам что-то не нравится, принцесса? Извините, но шелка с бархатом и парчой мы вам предложить не можем! Надевайте то, что вам дали, иначе ходите голая!—что прозвучало для Иоланты, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мигом вернувшей её с небес на грешную землю, из-за чего девушка, понимая, что никто из гаремных служителей не собирается идти ей на встречу, обречённо вздохнула: --Всё нормально, калфа! Не беспокойтесь.—покорно принялась облачаться в ночную рубашку под одобрительным взглядом Гюльсерен-калфы, вернувшейся к, терпеливо ожидающей её, собеседнице для того, чтобы продолжить с ней вести беседу о том, как вести себя с новоприбывшими рабынями, невольной свидетельницей чего стала, бесшумно подошедшая к ней, Баш Хасеки Айше Султан, облачённая сегодня в изящное бархатное платье малахитового оттенка с золотым орнаментом и россыпью бриллиантов с изумрудами, шикарные каштановые вьющиеся волосы оной увенчала великолепная золотая корона. Султанша уже стала невольной свидетельницей неукротимого поведения одной из новеньких рабынь с иссиня-чёрными шикарными длинными волосами, фигурка которой, показалась Баш Хасеки, весьма худощавой, но упругой и пышной в нужных местах, а именно в груди и бёдрах с чувственными алыми губками, аристократично вздёрнутым носиком и густыми шелковистыми ресницами, обрамляющими выразительные большие, словно два лесных озера, изумрудные глаза и бледной, практически, как снег, кожей. --Кто эта дерзкая Хатун, Гюльсерен-калфа, что уже ведёт себя высокомерно и отчуждённо с другими рабынями?—привлекая к себе внимание хорошенькой черноволосой калфы с выразительными серыми глазами и чувственными алыми губами, Баш Хасеки Айше Султан, благодаря чему та мгновенно опомнилась и, почтительно поклонившись госпоже, небрежно отмахнулась: --Испанская принцесса Иоланта, госпожа! Аги говорят, что её похитили пираты из дома дяди, губернатора острова Корфу, где она гостила и продали к нам в гарем. Вот уж истинное наказание для нас. Баш Хасеки Айше Султан мгновенно смерила принцессу пренебрежительным взглядом и небрежно произнеся: --А чего с ней мучиться?! Высекать на фалаке за неподобающее поведение и бросать в темницу на сутки на голодный паёк каждый раз, когда будет плохо себя вести, глядишь, образумится и поймёт, что она больше не принцесса, а бесправная рабыня и вмиг посмирнеет!—с царственной грацией отправилась в покои к Валиде Кёсем Султан для того, чтобы душевно поговорить о грядущих проблемах, провожаемая понимающим взглядом молоденькой Гюльсерен-калфы приставленной к испанской принцессе для её перевоспитания. Интуиция не подвела Баш Хасеки Айше Султан в тот момент, когда она с царственной грацией прошла в роскошные покои к достопочтенной Валиде Кёсем Султан и застала её, царственно восседающей на парчовой тахте, окутанная лёгким медным мерцанием от, горящих в золотых канделябрах, свечей, на что Валиде не обращала никакого внимания из-за того, что была увлечена чрезвычайно серьёзным разговором с ункяр-калфой Лалезар и с кизляром-агой Мехмедом-Хаджи о том, как им дальше предстоит вести себя с принцессой Иолантой, которую решено было ими утром обратить в ислам с именем, которое выбрала для наложницы сама Валиде. --Отныне Хатун больше ни принцесса Иоланта, а наложница Михригюль—солнечный цветок.—заключила Кёсем Султан после недолгой задумчивости, во время которой выбирала более подходящее к характеру и внешности девушки имя, что пришлось очень сильно по душе её преданным слугам, ведь иначе, они бы ни закивали одобрительно головой. --Очень красиво, Валиде! Думаю, имя идеально подойдёт к нашей принцессе.—соглашаясь с мнением Валиде Султан, доброжелательно ей улыбаясь, заключила Лалезар-калфа, что продлилось ровно до тех пор, пока она ни обратила внимание на, стоявшую немного в стороне от них, Баш Хасеки Айше Султан, терпеливо ожидающую момента, когда Валиде позволит ей подойти ближе к ней, из-за чего главная гаремная калфа почтительно кивнула молоденькой Султанше. --Добрый вечер, Айше!—наконец, заметив невестку, доброжелательно ей улыбнувшись, проговорила Валиде Кёсем Султан, что позволило Баш Хасеки приблизиться к мудрой свекрови и почтительно ей поклониться с взаимными доброжелательными словами: --И вам, Валиде, я тоже искренне желаю доброй ночи! Что же касается испанской рабыни, то я её видела. Девушка действительно очень красива, но слишком высокомерна и строптива. Между всеми воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого мудрая Валиде Кёсем Султан поняла, что её старшая невестка уже проявляет к Михригюль Хатун искреннюю неприязнь вместе с настороженностью, из-за чего понимающе с добродушием хмыкнула: --Ну вот и славно, Айше! Вижу, что, отныне тебе, вновь будет чем развлечься. Из-за этих, весьма пренебрежительных слов Валиде Султан, Айше не знала того, как ей реагировать: радоваться, либо наоборот не переставать беспокоиться, в связи с чем, почтительно откланявшись, отправилась к выходу из покоев свекрови, уже совершенно, вновь забывшей про невестку, вернувшись к душевному разговору с преданными слугами. Так незаметно наступило раннее утро, яркие солнечные лучи которого проникли во все просторные помещения великолепного дворца Топкапы и пробудили от ночного крепкого сна всех обитателей дворца, которые привели себя в благопристойный вид и после завтрака и утреннего намаза принялись за выполнение своих привычных дневных обязанностей, что нельзя было сказать о молодожёнах, которые ещё продолжали приятно нежиться в постели, хотя и уже больше не спали. --Доброе утро, Повелитель!—нежно вздыхая с доброжелательной улыбкой проговорила юная Хасеки, чем вызвала умилённый вздох у дражайшего мужа, лениво открывшего светлые серо-голубые глаза и с огромным обожанием взглянувшего на горячо любимую жену, которую ласково погладил по румяным бархатистым щекам. --И тебе, моя Джансель, тоже доброго утра!—с огромной нежностью выдохнул молодой Падишах, внимательно проследив за тем, как юная девушка с искренней бережливостью села на их широкой и, скрытой от посторонних глаз под воздушными густыми плотными вуалями газового золотого и тёмного-зелёного парчового балдахина, супружеской постели с мягкой периной и шёлковыми золотистыми наволочками и простынёй с пододеяльником, поправляя на себе шёлковую ночную рубашку персикового оттенка с таким же, но на несколько оттенков темнее гипюром, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди трепетное сердце, при этом нисколько ни смущаясь, прикованного к ней заворожённого взгляда мужа, заставившего девушку застенчиво улыбнуться и скромно проворковать: --Вы меня смущаете, Повелитель.—не обращая никакого внимания на, ослепляющие их, яркие солнечные лучи, заставляющие молодую пару, инстинктивно морщиться, отчаянно борясь с непреодолимым порывом на то, чтобы ни чихнуть, но не смотря на всё, это прозвучало на столько очаровательно, что Мурад не смог удержаться от, одолевающего его всего, страстного порыва, с которым он, незамедлительно потянулся к её чувственным алым губам и, осторожно накрыв их своими тёплыми мягкими губами, поцеловал осторожно, но очень пламенно, перед чем юная Султанша не смогла устоять и, инстинктивно обвив его мужественную мускулистую шею изящными руками, растворилась без остатка в их головокружительной страсти. --Ну, прости меня, ибо у меня и в мыслях не было того, чтобы вогнать тебя в краску, Джансель!—кокетливо, не говоря уже о том, что с добродушной шутливостью проговорил молодой Падишах, продолжая добровольно утопать в ласковой голубой бездне глаз милой жёнушки, чувствуя, что его всё больше и сильнее тянет к ней в головокружительный омут их взаимной пламенной любви, хотя её можно очень легко спутать со страстью, ведь они едины, по крайней мере для Мурада, внимательно проследившего за тем, как его горячо любимая жена, вновь залилась румянцем нескрываемого смущения, окончательно пленив парня в ласковый омут и утащив его за собой на самую глубину. Вот только отстраниться друг от друга возлюбленной паре всё равно пришлось, ведь, в эту самую минуту, слуги принесли им завтрак и, поставив, источающие, разыгрывающие аппетит, вкусные ароматы, блюда на круглый низкий стол, хорошенько взбили подушки с бархатной тёмной наволочкой и ушли, оставляя молодожёнов, вновь наедине друг с другом для того, чтобы они смогли свободно удобно расположиться на, разбросанных по полу, подушках, к чему султанская чета и перешла незамедлительно, обмениваясь беззаботными добродушными легкомысленными шутками, во время которых кормили друг друга с рук, что напоминало щебетание птенчиков на ветке, сопровождаясь звонким смехом, совершенно забыв о проблемах. --Повелитель, вы уж простите меня за то, что я вновь возвращаю вас к Михригюль Хатун, как её назвала наша Достопочтенная Валиде Султан, но позвольте мне взять её к себе в услужение!—приобретя внезапную серьёзность, что очень сильно насторожило, облачённого в белоснежную шёлковую пижаму, молодого Падишаха, но, поняв, что к чему, он язвительно усмехнулся и, легкомысленно отмахнувшись: --Забирай! Мне то, что.—продолжил завтракать, успев услышать вздох искреннее благодарности, изданный юной Султаншей: --Спасибо! После чего возлюбленная пара продолжила добродушно подшучивать друг над другом, не заметив того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в главные покои с царственной грацией вошла, облачённая в шикарное платье из бардового бархата с дополнением брусничного тёмного оттенка парчи, Валиде Кёсем Султан, которая почтительно поклонилась самодержавному сыну и с доброжелательной улыбкой произнесла: --Я искренне желаю вам доброго дня, о мой державный сын-Повелитель!—чем незамедлительно привлекла к себе внимание молодой супружеской пары, заставив их, немедленно прервать свой завтрак и, встав с подушек, почтительно поприветствовать её тем, что Джансель Хасеки Султан почтительно ей поклонилась, а молодой Султан приветственно и с нескрываемым восторгом в ясных глазах пламенно облабзал матери изящные руки со словами: --И Вам, Валиде, тоже доброго дня! Только молодого Падишаха по весьма напряжённому выражению красивого молодого лица не покидало ощущение того, что она желает о чём-то, очень важном поговорить с ним, из-за чего он понимающе сдержано вздохнул и любезно предложил матери выйти вместе с ним на балкон для того, чтобы вместе с ней душевно поговорить о том, что не даёт ей покоя. Валиде Кёсем Султан восприняла искреннюю заботу сына о её душевном благополучии, в связи с чем, измождённо вздохнула: --Нам, действительно необходимо поговорить, мой отважный лев!—и, не говоря больше ни единого слова, вышла вместе с ним на балкон, провожаемые изумлённым взглядом Хасеки Джансель Султан, оставшейся в просторных покоях, стоять, замерев в почтительном поклоне и смиренно ждать их возвращения, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость. И вот, оказавшись, наконец, на балконе, ничего не понимающий молодой Падишах, проявляя искреннее внимание к дражайшей Валиде, обеспокоенно спросил: --Что с вами, Валиде? Чем вы так взволнованны?—не сводя с неё встревоженного взгляда, чем заставил молодую привлекательную стройную, как сосна, роскошно одетую темноволосую Султаншу, подошедшую к мраморному ограждению, с царственной грацией обернуться и выпалить: --Ты спрашиваешь меня о том, что случилось, Мурад?! Так я отвечу тебе!—и, выдержав небольшую паузу, терпеливо дождалась момента, когда её дражайший сын лениво подошёл к ней и, встав рядом, внимательно всмотрелся в самую глубь дворцового сада, где к своему глубочайшему удивлению увидел то, как по брусчатой не слишком широкой дорожке проехала роскошная карета, запряжённая молодыми белоснежными скакунами и окружённая вооружённой конной стражей, что заставило самодержавных мать с сыном потрясённо переглянуться между собой. «И что это означает, валиде? Кто приехал?»--мысленно спросил у дражайшей матери молодой Султан, с тем же негодованием пристально смотря на дражайшую Валиде, чем заставил её ядовито усмехнуться и также мысленно встречно произнести: «А ты, как будто не знаешь, Мурад?! Я за эти несколько дней только об этом и говорю! Приехала Валиде Шехзаде Баязида Гюльбахар Султан! Вот что значит ты на столько сильно влюблён в свою Джансель, что, кроме неё никого больше не замечаешь!», приведя это к тому, что молодой Падишах залился румянцем нескрываемого смущения и, инстинктивно застенчиво потупив взор, чуть слышно выдохнул: --Вы правы, Валиде! Я действительно очень трепетно и нежно люблю мою Джансель, ведь она исцелила меня от утраты моей беременной фаворитки, за что я искренне благодарен ей. Других слов с душевными признаниями от сына мудрая Валиде Кёсем Султан и не ждала, ведь рано или поздно такое могло случиться, конечно, это искренне порадовало молодую женщину до глубины души, но сейчас ей хотелось поговорить о другом, благодаря чему и не обращая никакого внимания на, окутавшие их обоих, яркие золотистые солнечные лучи с приятной прохладой, доходящей до них с Босфора, подобно шёлковому платку, либо шали, Великая Султанша заговорила с чрезвычайной серьёзностью: --Нам необходимо быть предельно бдительными для того, чтобы ни в коем случае не допустить малейшей её попытки, объединить вокруг себя всех своих сторонников, входящих в состав Дивана и воинских подразделений с представителями духовенства, которые смогут путём вероломства с коварными интригами организовать государственный переворот с дальнейшим твоим свержением и возведением на трон Шехзаде Баязида.—чем ввела дражайшего сына в состояние ошеломлённости, благодаря которой он не мог произнести ни единого слова, что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем Султан, решившей, самой взяться за сохранение их благополучия, благодаря чему, она, вновь почтительно поклонилась и, легонько потрепав сына по бледным щекам, отправилась вместе с ним обратно в покои.