Невеста из России.

И вот, оказавшись, наконец, на балконе, ничего не понимающий молодой Падишах, проявляя искреннее внимание к дражайшей Валиде, обеспокоенно спросил: --Что с вами, Валиде? Чем вы так взволнованны?—не сводя с неё встревоженного взгляда, чем заставил молодую привлекательную стройную, как сосна, роскошно одетую темноволосую Султаншу, подошедшую к мраморному ограждению, с царственной грацией обернуться и выпалить: --Ты спрашиваешь меня о том, что случилось, Мурад?! Так я отвечу тебе!—и, выдержав небольшую паузу, терпеливо дождалась момента, когда её дражайший сын лениво подошёл к ней и, встав рядом, внимательно всмотрелся в самую глубь дворцового сада, где к своему глубочайшему удивлению увидел то, как по брусчатой не слишком широкой дорожке проехала роскошная карета, запряжённая молодыми белоснежными скакунами и окружённая вооружённой конной стражей, что заставило самодержавных мать с сыном потрясённо переглянуться между собой. «И что это означает, валиде? Кто приехал?»--мысленно спросил у дражайшей матери молодой Султан, с тем же негодованием пристально смотря на дражайшую Валиде, чем заставил её ядовито усмехнуться и также мысленно встречно произнести: «А ты, как будто не знаешь, Мурад?! Я за эти несколько дней только об этом и говорю! Приехала Валиде Шехзаде Баязида Гюльбахар Султан! Вот что значит ты на столько сильно влюблён в свою Джансель, что, кроме неё никого больше не замечаешь!», приведя это к тому, что молодой Падишах залился румянцем нескрываемого смущения и, инстинктивно застенчиво потупив взор, чуть слышно выдохнул: --Вы правы, Валиде! Я действительно очень трепетно и нежно люблю мою Джансель, ведь она исцелила меня от утраты моей беременной фаворитки, за что я искренне благодарен ей. Других слов с душевными признаниями от сына мудрая Валиде Кёсем Султан и не ждала, ведь рано или поздно такое могло случиться, конечно, это искренне порадовало молодую женщину до глубины души, но сейчас ей хотелось поговорить о другом, благодаря чему и не обращая никакого внимания на, окутавшие их обоих, яркие золотистые солнечные лучи с приятной прохладой, доходящей до них с Босфора, подобно шёлковому платку, либо шали, Великая Султанша заговорила с чрезвычайной серьёзностью: --Нам необходимо быть предельно бдительными для того, чтобы ни в коем случае не допустить малейшей её попытки, объединить вокруг себя всех своих сторонников, входящих в состав Дивана и воинских подразделений с представителями духовенства, которые смогут путём вероломства с коварными интригами организовать государственный переворот с дальнейшим твоим свержением и возведением на трон Шехзаде Баязида.—чем ввела дражайшего сына в состояние ошеломлённости, благодаря которой он не мог произнести ни единого слова, что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем Султан, решившей, самой взяться за сохранение их благополучия, благодаря чему, она, вновь почтительно поклонилась и, легонько потрепав сына по бледным щекам, отправилась вместе с ним обратно в покои. Они даже не подозревали о том, что весь их разговор отчётливо слышит, стоявшая, практически у самой двери, юная главная Хасеки Джансель Султан, которая, хотя и оказалась приятно удивлена искренним признанием в том, что Султан Мурад её, очень любит, но была встревожена не на шутку истинной причиной того, почему Достопочтенная Валиде Кёсем Султан всеми фибрами души не желает прибытия во дворец к ним Гюльбахар Султан, от чего девушке самой стало, очень сильно не по себе, но выдавать врагу чувства, девушка ни за что не будет. Вместо этого, она решила, хотя и общаться с вражеской Султаншей вежливо, но, сохраняя предельную бдительность вместе с осторожностью, но, а, пока она, словно почувствовав, что Валиде с Повелителем возвращаются в покои, стремительно отошла в сторонку и замерла в той же позе, что и находилась во время их ухода на балкон, чувствуя то, как бешено колотится в груди трепетное сердце от, переполнявшего её всю огромного страха за их общую безопасность, о чём свидетельствовала, внезапно образовавшаяся на её хорошеньком лице, бледность, не укрывшаяся от внимания, вернувшихся в главные покои, Султана Мурада с Валиде Кёсем Султан, продолжающих о чём-то между собой тихо спорить. --Мурад, я тебя предупредила о том, чтобы ты немедленно приставил к Шехзаде Баязиду своего соглядатая!—измождённо вздыхая, вразумительно предостерегла сына Валиде и, не говоря больше ни единого слова, стремительно покинула главные покои, провожаемая его хмурым взглядом, даже не догадываясь о том, что дражайшая юная невестка полностью разделяет её материнские чувства по защите трона Мурада, который под ним уже потихоньку начал расшатываться, хотя молодой Падишах ещё этого не замечал, или может по каким-то известным лишь ему одному причинам, не хотел признаваться себе в том, что, пора бы уже начинать тщательно продумывать боевые действия по сохранению собственной безопасности. И вот, когда за Валиде Кёсем Султан крайне бесшумно закрылись створки двери, молодой человек выждал немного и, тяжело вздохнув: --Не беспокойтесь, Валиде! Я буду предельно внимателен и осторожен, да и насчёт соглядатая я подумаю.—мягко подошёл ближе к горячо любимой жене и, ласково погладив её по бархатистым бледным щекам, что вызвало в юной девушке понимающий взаимный не менее измождённый вздох: --Вместе мы преодолеем всех наших врагов, Мурад! Я помогу тебе в борьбе с ними.—с которым она инстинктивно обвила изящными руками его мужественную шею и, не говоря больше ни единого слова, решительно ответила на пламенный поцелуй с взаимной головокружительной страстью. Султан Мурад оказался глубоко тронут искренним желанием милой Джансель, отважно побороться за сохранение их семейного с душевным благополучием, прекрасно понимая, что это, вовсе не пустые слова, выброшенные безрассудно на ветер, а самая, что ни на есть воинственность, благодаря чему, ласково ей улыбнулся и, выдохнув: --Я в этом не сомневаюсь, милая Джансель!—плавно дотянулся до её чувственных губ и, пламенно поцеловав возлюбленную, позволил ей вернуться в гарем. Юная Хасеки так и сделала, но для начала почтительно поклонилась мужу и лишь только после этого, мягко подошла к широкой двери и, постучавшись в неё, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону главных покоев, стражники открыли створки, что позволило Джансель Султан выйти в коридор и вернуться в гарем. А между тем, что же касается главной причины всеобщего переполоха Гюльбахар Султан, то она с царственной грацией вышла из кареты и, спустившись по ступенькам на брусчатую дорожку, с трепетным волнением осмотрелась по сторонам, мысленно признаваясь себе в том, что за все эти десять лет в главной Султанской резиденции величественном дворце Топкапы ничего не изменилось, по крайней мере, внешне, благодаря чему, она тяжело вздохнула: --Ну, что же, Гюльбахар Султан, с возвращением в родной дворец из ссылки!—и, слегка придерживая пышную юбку бархатного дорожного платья оттенка красный кирпич с парчовыми коричневыми вставками, по верх которого была надета тёплая накидка с глубоким капюшоном терпеливо дождалась момента, когда стражники распахнули перед ней кованые створки широких арочных ворот и лишь только после этого с царственным величием вошла на территорию дворца, где у мраморного фонтана с прохладной ключевой водой свою дражайшую Валиде с трепетным волнением ждал, выпущенный ещё вчера поздно вечером из кафеса по Высочайшему распоряжению молодого Падишаха, Шехзаде Баязид, весьма привлекательный темноволосый стройный юноша с выразительными карими глазами, обладающий сдержанным добродушным характером, что частенько воспринимается его братьями за скрытность, вызывающую у них подозрительность с недоверием, из-за чего они сделали его изгоем, причиняя парню невыносимые душевные страдания, которые он тщательно скрывал под маской доброжелательности. Даже сейчас юноша находился в плену своих мрачных мыслей, что продлилось ровно до тех пор, пока его вниманием ни завладела, крайне бесшумно подошедшая к нему, Гюльбахар Султан, обладающая, крайне невзрачной, вернее даже ничем не выделяющейся, внешностью с избыточным, хотя и вполне себе, приемлемым весом, но вот зато её властолюбивый характер со стремлением, вновь окунуться в приятный омут коварных интриг, где она чувствовала себя так, словно рыба в воде, делало её, очень скверной, но при этом, весьма притягательной в кругу своих сторонников, тайно мечтающих, как можно скорее свергнуть с престола Султана Мурада и посадить на его место Шехзаде Баязида. И вот теперь мать и сын, наконец-то, встретились и, обменявшись восторженными приветственными словами, крепко обнялись, даже не подозревая о том, что, в эту самую минуту, за ними с балкона главных покоев пристально наблюдает, уже успевший привести себя в благопристойный вид и облачиться в тёмные парчовые и бархатные одеяния, Султан Мурад, погружённый в глубокую мрачную задумчивость и не обращающий никакого внимания на хмурые тучи, внезапно застлавшие собой ясное небо, благодаря чему стало очень пасмурно и прохладно. Казалось, ещё немного, и пойдёт проливной дождь, что так и получилось, не говоря уже о том, что подул сильный ветер. Но не долго молодой султан Мурад находился в глубокой мрачной задумчивости, ибо из неё его вырвал, крайне бесшумно вышедший к нему главный начальник дворцовой стражи Кеманкеш-бей, которого прислала к державному сыну Валиде Кёсем Султан, прекрасно понимая, что бей разделяет её чувства с беспокойством, благодаря чему, тот почтительно поклонился молодому Падишаху и принёс искренние извинения за внезапный приход, чем привлёк к себе Его внимание, заставив измождённо вздохнуть: --Я так понимаю, моя Валиде не даёт покоя и вам, Кеманкеш-бей! Начальник дворцовой стражи добродушно вздохнул и поспешил вступиться за мудрую Валиде перед Падишахом, сказав лишь одно: --Валиде Султан можно понять, ведь она искренне беспокоится о Вашем благополучии вместе с сохранением Вашего Султаната, Повелитель. Между мужчинами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Султан Мурад уже окончательно утвердился в том, что ему лучше держать опального брата с его достопочтенной, но очень коварной Валиде рядом с собой для того, чтобы находиться в курсе каждого их замысла, действия, разговора и шага, о деталях чего поспешил поделиться с преданным стражником, прекрасно зная о том, что потом обо всём будет известно Валиде Кёсем Султан: --Я приказал стражникам кафеса перевести моего брата Шехзаде Баязида переселить в одни из покоев на мужской половине дворца Топкапы, собственно, как и его матушку в гареме для того, чтобы они находились у меня перед глазами, ведь в случае, если возникнет явная угроза моему Султанату с их стороны, я мог вовремя её пресечь, а их сурово наказать, но для начала моя дражайшая валиде подберёт подходящую Хатун из моего гарема, которую приблизит к Шехзаде Баязиду не только для постельных утех, но самое главное для шпионажа за ним и Гюльбахар Султан. Нам же остаётся терпеливо ждать известий от той самой Хатун. Подобное решение пришлось по душе главному стражнику, в связи с чем он понимающе кивнул и, заметив появление на балконе обворожительной Баш Хасеки Айше Султан, облачённую в шикарное обшитое серебристым гипюром атласное шёлковое розовое платье с шёлковым платком на вьющихся тёмных каштановых волосах, привёдшую четырёхлетнего Престолонаследника Шехзаде Ахмета, которого держала за руку, почтительно им поклонился и, воспользовавшись молчаливым одобрением молодого Падишаха, ещё раз искренне поздравил его с заключением священного никяха с очаровательной юной русской Цесаревной Евангелиной, а ныне главной законной Хасеки Джансель Султан и, почтительно всем откланявшись, ушёл заниматься своими прямыми обязанностями по созданию надёжной охраны главной Султанской резиденции, оставляя молодую Султанскую семью одних, за что Айше с Мурадом были искренне ему благодарны, ведь теперь они могли свободно пообщаться друг с другом и без, никому не нужных, назойливых свидетелей. И вот монаршая чета, наконец-то осталась наедине друг с другом, разумеется, не считая малолетнего Шехзаде Ахмета, которого молодой Падишах, крайне бережно взяв себе на руки и о чём-то с ним воркуя с добродушной беззаботной улыбкой, мягко подошёл к широкому, уже застеленному слугами, ложу и, плавно сев на парчовое тёмно-бардовое покрывало, заботливо усадил сына на мускулистое колено и слегка приобнял за худенькую спину, что ни укрылось от внимания Айше Султан, которая уже сидела на, лежащей на полу, мягкой подушке с бархатной наволочкой, служащей ей сидением, и заворожённо смотрела на приятную возню Повелителя с их общим сыном-престолонаследником, смиренно ожидая момента, когда тот, наконец-то обратит высочайшее внимание на её скромную персону, благо ожидание продлилось не долго. И вот, наконец, вспомнив о своей дражайшей Баш Хасеки, Султан Мурад одарил её искренней, очень доброжелательной улыбкой, от чего молодая добросердечная Султанша затрепетала от, переполнявшего её всю, приятного волнения, греющего ей хрупкую душу, словно тёплым шерстяным платком, либо шалью, из-за чего из её соблазнительной упругой груди вырвался тихий вздох: --Простите меня за назойливость, Повелитель, но мне бы искренне хотелось поздравить Вас с благополучным заключением священного никяха и пожелать огромного безграничного счастья!—что вызвало в молодом человеке благодарственную улыбку, с которой он любезно произнёс: --Спасибо, Милая моя Айше! Я глубоко тронут твоим душевным участием в жизнях нас всех.—и, выдержав небольшую паузу, но лишь для того, чтобы легонько взлохматить шелковистую темноволосую шевелюру маленького сына, от чего мальчик весело засмеялся, распространив по просторному помещению роскошных главных султанских покоев раскатистый звон, уподобившийся серебристому ручейку, во время которого молодой Падишах, вновь с огромной нежностью взглянул на горячо любимую Баш Хасеки и участливо спросил.—Как ты, хоть сама то, Айше? Всё ли у тебя хорошо? Глубоко тронутая участием мужа в её скромной судьбе, добросердечная Султанша понимающе трепетно вздохнула и, ничего не скрывая, откровенно поделилась: --У нас всё хорошо, Повелитель. Только мы очень сильно тоскуем без Вашего Высочайшего внимания, хотя и прекрасно понимаем о том, что вы чрезмерно загружены государственными делами, да и уделением внимания новоиспечённой Хасеки, скорейшей ей благоприятной беременности с лёгким разрешением от бремени здоровеньким во всех смыслах Шехзаде, либо Султаншей. Это прозвучало, подобно живительному бальзаму для души, что оценилось молодым Падишахом по достоинству, иначе он бы ни кивнул положительно, уйдя глубоко в мрачные раздумья о, появившейся в его гареме испанской принцессы, которую его дражайшая Валиде Кёсем Султан назвала Махнур. Вот только они даже не догадывались о том, что несчастная юная девушка не в силах мириться с жалкой участью бесправной рабыни, всё же решилась на отчаянный шаг, который может, легко стоить ей жизни, ведь в случае, если её поймают стражники, она будет казнена. Только, окончательно отчаявшейся, но не лишённой воинственности Махнур было уже абсолютно всё равно на трагические последствия, ведь, как она считала, терять ей уже нечего, конечно, кроме жизни. И вот она, абсолютно уверенная в себе, уже стремительно мчалась по мрачному мраморному дворцовому коридору, не обращая никакого внимания на, бесконечно путающееся под ногами, простенькое шёлковое сиреневое платье в поисках выхода из дворца и глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что будет ждать её за пределами дворца, да и сможет ли она добраться до порта и найти корабль, отбывающий в Испанию, что вызывало в юной девушке огромное сомнение, ведь даже, если она и благополучно сбежит и доберётся до нужного корабля, то как она проберётся на его борт без подорожного документа и денег, да и, вдруг корабельная команда воспримет её, как за девушку для развратных плотских утех и начнёт по очереди ею пользоваться?! Ну, нет! Тогда уж лучше ей остаться в гареме и отважно пробиваться на самую вершину, от понимания чего, юная Махнур Хатун обречённо вздохнула и, не доходя до выхода в дворцовый сад, внезапно развернулась и стремительно направилась обратно в общую комнату, как на полпути встретилась с ункяр-калфой Лалезар, выглядевшей очень сильно взволнованной, не говоря уже о том, что встревоженной, благодаря чему Махнур, наконец, приблизилась к ней и, почтительно поклонившись, участливо осведомилась по-турецки, благо чуточку успела его изучить на протяжении всего плавания в качестве пленённой рабыни, запертой в трюме для того, чтобы отвлечься от бесконечных истерик других товарок, пока ехала в Стамбул из Венеции: --Что-то случилось, Лалезар-калфа? Та внезапно остановилась и, смерив наложницу пристальным испытывающим взглядом, выдохнула с облегчением: --Ну, наконец-то, ты попалась, негодница! Где ты ходишь?! Госпожа тебя к себе позвала!—и, крепко схватив глубоко потрясённую наложницу за локоток, стремительно потащила по коридору в направлении великолепных покоев главной Хасеки молодого Падишаха Джансель Султан, благодаря чему черноволосой девушке пришлось даже бежать за главной калфой для того, чтобы, хоть немного поспеть за ней. --Я захотела немного прогуляться по дворцу для того, чтобы самолично изучить то, что, где находится.—солгала главной калфе Махнур для того, чтобы её ни в коем случае не высекли и не бросили в темницу на голодный паёк, что ей удалось успешно, так как ункяр-калфа на столько сильно оказалась озабоченна добросовестным выполнением султанского распоряжения, что не стала расспрашивать подопечную, хотя и порадовалась за то, что наложница, пусть и мало-мальски, но знает турецкий, о чём и поспешила сообщить подопечной: --Это очень хорошо, что ты успела выучить турецкий, девочка. Только всё равно продолжай прилежно учиться, помимо, добросовестной службе Хасеки Джансель Султан, которая и приказала мне привести тебя к ней в покои.—что привело юную девушку в приятное ошеломление, во время которого она больше не произнесла ни единого слова. Так они и дошли до великолепных покоев главной Хасеки Джансель Султан, деревянные створки широкой двери в которые им открыли две рабыни-охранницы, что позволило Махнур Хатун вместе с ункяр-калфой Лалезар беспрепятственно войти вовнутрь, где их уже терпеливо ждала сама юная Султанша, облачённая в шикарное серебристое шёлковое платье, обшитое таким же серебристым гипюром. Она царственно восседала на бархатной софе, погружённая в глубокую задумчивость о том, как относиться к новой служанке, которая легко может стать для неё с Баш Хасеки Айше реальной соперницей, учитывая неукротимый воинственный характер наложницы, но также понимала и то, что воевать с ней, устраивая ад наяву, тоже не выход, да и не в характере юной главной Хасеки, из-за чего юная девушка измождённо вздохнула и, наконец, обратив внимание на, стоявших перед ней в почтительном поклоне и в смиренном ожидании внимания, Махнур Хатун с Лалезар-калфой, доброжелательно улыбнулась темноволосой рабыне и поинтересовалась: --Значит, ты и есть Махнур Хатун? Юная собеседница, дрожа от, испытываемого ею волнения вместе со страхом сказать что-то не то, чем легко может разгневать молоденькую, очень красивую золотоволосую Султаншу, чуть слышно выдохнула честный ответ: --Да, госпожа! Меня именно так назвала Валиде Кёсем Султан. Это вызвало в юной главной Хасеки понимающий одобрительный вздох, с которым она ненадолго призадумалась, но лишь для того, чтобы мысленно прокрутить новое имя наложницы, как бы проверяя его на звучание, после чего, вновь пристально принялась смотреть на хорошенькую испаночку. --А ты, хотя бы знаешь обозначение этого имени, Хатун?—проявляя к девушке внимание, участливо спросила у неё вновь главная Хасеки, чем вогнала собеседницу в лёгкое смятение, пребывая в котором, та застенчиво заулыбалась и откровенно выдохнула: --Конечно, Султанша! Оно означает—«Лунный свет». --Правильно, Хатун. Вот и соответствуй своему новому имени, при этом, не забывая быть дисциплинированной прилежной ученицей, впитывающей всё, как губка, ни с кем не ссорься и не поддавайся на провокации коварных завистниц и не торопись рваться в постель к Повелителю. Ты это всегда успеешь сделать в любой момент. Главное, хорошенько осмотрись в гареме, тщательно изучи его правила с законами, но, а в перерывах между учебными занятиями послужишь мне верой и правдой, а я же со своей стороны, возможно помогу тебе продвинуться в фаворитки, ведь, когда я пойму, что ношу под сердцем Шехзаде, то мне в постели Повелителя понадобиться преданная Хатун, которой я смогу доверять, как самой себе. Вдруг ею станешь именно ты, Махнур.—что заставило, потрясённую до глубины души подобным откровением с поучением, наложницу залиться ещё большим смущением, с которым она, разумеется, действуя на страстном душевном порыве, мгновенно рванула к ногам юной Султанши и, поцеловав ей подол роскошного платья в знак искренней преданности, с неистовым жаром произнесла: --Можете располагать мною так, как вам заблагорассудится, Султанша!—чем заставила Джансель Султан мгновенно переглянуться с ункяр-калфой, прекрасно понимая то, что торопиться с оказанием доверия Махнур Хатун не стоит, ведь для этого должно пройти время, за прохождение которого девушка сама обязана доказать свою бескорыстную преданность, из-за чего понимающе вздохнула и, вновь одарив наложницу доброжелательной улыбкой, заключила, как бы отпуская её обратно в гарем: --Сейчас возвращайся в общую комнату, хорошенько всё обдумай и сама реши, как доказать мне свою бескорыстную преданность, в чём я тебя совсем не тороплю, прекрасно понимая, что тебе необходимо время для мысленного анализа нашего с тобой разговора по душам. Махнур Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись добросердечной госпоже, ушла, провожаемая доброжелательным взглядом ункяр-калфы с главной Хасеки, продолживших вести душевную беседу о том, стоит ли доверять этой наложнице, либо лучше сохранить бдительность. Вот только они даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, завершивший на сегодня государственные дела, молодой Султан Мурад зашёл в тайный сад, напоминающий античные древние развалины, поросшие многочисленными вьюнами, расположенные на высокой скале, открывающие прекрасный вид на штормящее море, залитые слепящими солнечными лучами, но какого же было его удивление, когда юноша обнаружил, взобравшуюся по стене держась за толстые ветки, хорошенькую черноволосую юную наложницу, одетую в простенькое сиреневое платье, складками и развивающимися длинными волосами которой играл ветер. Она показалась парню на столько хрупкой, что стоит ветру лишь усилиться, и очаровательная юная скалолазка сорвётся вниз и разобьётся о камни, чего Мураду искренне не хотелось допустить, благодаря чему, он решительно шагнул к ней, успев сказать предостерегающе: --Осторожнее, ведь ещё одно неловкое движение, ты сорвёшься! Это привело к тому, что, выйдя из глубокой задумчивости, в которой она всё это время пребывала, Махнур Хатун инстинктивно вздрогнула от понимания того, что она здесь оказалась не одна и, вступив стройной, как у газели, ногой в изящной простенькой туфельке на непрочную ветку, которая мгновенно хрустнула и разломилась пополам, благодаря чему, юная девушка оступилась и с криком: --Ой!—полетела вниз и расшиблась бы, если бы ни, вовремя подоспевший к ней на помощь, юный Падишах. Он решительно подхватил её за стройную талию, подобно невесомой пушинке, и крепко удерживая девушку в сильных руках, мгновенно рухнул вместе со своей драгоценной ношей на камни так, что юная красавица оказалась подмята под ним, а он навис над ней, как несокрушимая скала, опираясь руками о камни, но, не смотря на это, всё выглядело на столько волнительно, что Махнур даже залилась румянцем смущения, да и не удивительно, ведь хорошенький блондинистый голубоглазый юноша, одетый в роскошные богатые одежды, смотрел на неё так пристально, не говоря уже о том, что обдавал её нежную светлую кожу горячим частым дыханием, вызывая в девушке приятный лёгкий трепет с учащённым сердцебиением, от чего у неё голова шла кругом и замирала душа, а всё из-за того, что девушка ещё ни с кем из мужчин не была так близко, приведя это к тому, что она судорожно сглотнула, не говоря о, хаотично проносящимся в голове, мыслях, панически кричащим ей о том, чтобы она незамедлительно оттолкнула таинственного парня от себя и бежала прочь отсюда, пока её никто из слуг не заметил здесь и в объятиях незнакомца, что незамедлительно обречёт девушку на верную страшную смерть в мешке и в ледяных водах Босфора. Только как же быть с тем, что ей совершенно этого делать не хотелось, так как она чувствовала себя в безопасности, находясь в заботливых объятиях этого красавца? Девушка не знала, собственно, как и отталкивать его от себя. Наоборот, ей хотелось прижаться к нему ещё крепче и никогда с ним не разлучаться от понимания о чём, вновь судорожно сглотнула и залилась ещё большим смущением, что вызвало в юноше доброжелательную улыбку, с которой он вздохнул с огромным облегчением: --Ну, слава Аллаху, с тобой всё хорошо, Хатун!—что привело юную девушку в чувства и заставило незамедлительно дать парню звонкую пощёчину с вразумительными словами: --Да, кто ты такой для того, чтобы распускать руки! Жить тебе надоело! Я наложница Султана Мурад хана! Тебя казнят стражники. Это заставило парня звонко рассмеяться: --Так я и есть Султан Мурад, Хатун, а ты находишься в моём тайном саду, куда я прихожу каждый раз, когда нуждаюсь в одиночестве.—и, потирая, горящую от удара, пунцовую щеку, решительно отстранился от юной девушки и, сев на небольшой каменный выступ, внимательно проследил за тем, как ошеломлённая рабыня медленно поднялась с каменного пола и села на него, продолжая ошарашенно смотреть на парня, назвавшегося самим Падишахом, пока внезапно ни захохотала звонко: --Ну, конечно! Так я и поверила тебе! Ага! Сейчас!—с огромным недоверием иронично проговорила юная девушка, смерив собеседника пристальным презрительным взглядом, что получилось на столько искренне и очаровательно, не говоря уже о том, что заразительно, перед чем юноша не устоял и, звонко рассмеявшись в ответ, подтвердил: --Ну да! Это истинная правда, хотя тебе очень сложно в это поверить. Только я не лгу. Я действительно Султан Мурад, а ты, я так понимаю, Махнур Хатун?!—вопросительно смотря на неё, проговорил он, что заставило юную девушку незамедлительно опомниться и, вскочив с камней, почтительно ему поклониться и лихорадочно захлопотать, чувствуя себя перед ним, очень сильно виноватой: --Пожалуйста, простите меня ради Аллаха, Повелитель! Мне совершенно не хотелось Вас прогневить! Теперь я заслуживаю самого сурового наказания! Ведь я… Она не договорила из-за того, что юноша, мгновенно, вновь рассмеялся: --Тише! Успокойся! Никто не собирается тебя наказывать!—чем загнал наложницу в ещё большее смущение, из-за чего она виновато отвела взгляд, нервно теребя тонкими пальцами шёлк юбки простенького платья, даже не догадываясь о том, что этим своим невинным действием невольно пленила молодого Падишаха в сладостные сети, от чего он почувствовал себя крайне виновато перед дражайшей Джансель, которую полюбил со всей душой, трепетно и нежно, но с другой стороны, никто ему не мешает использовать наложниц, чисто для постельных утех, хотя, как он успел уже достаточно узнать, Махнур являлась, далеко ни смазливой дурочкой, созданной для одной лишь ночи. Нет. Девушка для этого слишком умна и честолюбива, умеющая ценить себя и беречь для большего, а значит, если он вздумает провести с ней жаркий хальвет, значит ему необходимо постепенно возвышать её по гаремной иерархии, но, пока ему хватает милых сердцу Айше с Джансель. Пусть Махнур, пока останется, про запас, на крайний случай, либо... --Мне пора возвращаться к Валиде Султан, Повелитель!—выводя его из романтических мыслей, решительно проговорила юная девушка, с плавной грацией и природным изяществом встав с пола и почтительно ему откланявшись, направилась к выходу из тайного сада, хорошо ощущая то, как бешено колотится от, испытываемого ею, волнения трепетное сердце, а бархатистые щёки пылают смущением, виной чему стала её весьма неожиданная встреча с юным Повелителем, которого она ещё вчера считала, по, разумеется, ложным рассказам других рабынь, страшным, жестоким извергом с отвратительной внешностью жирдяя, от одной лишь мысли о котором бросало в жар и в холод, а теперь… Юница поняла, что рядом с таким Падишахом, каким предстал перед ней истинный юный Султан Мурад, она даже готова пойти, хоть в преисподнюю, но, хорошо ощущая на себе его, прикованный к ней, пристальный, полный глубокой мрачной задумчивости, взгляд чарующих серо-голубых глаз, заставляющих её, трепетать от, переполнявшего её всю, приятного волнения, юная девушка внезапно остановилась и, плавно обернувшись, бросила на него кратковременный беглый, полный искренней нежности, изумрудный взгляд, наконец, ушла. Но, а, что же касается самого юного Падишаха, то он, немного простояв так, словно вкопанный, выждал немного и, собравшись с мыслями, с трепетной нежностью вздохнул и отправился в покои к дражайшей Валиде Султан для того, чтобы посоветоваться с ней о том, как ему поступить с Махнур Хатун, да так, чтобы близостью с ней ни в коем случае не обидеть горячо любимых Хасеки Айше с Джансель. Он даже не догадывался о том, что его дражайшая Валиде уже терпеливо ждала горячо любимого сына-Падишаха, царственно восседая на парчовой тахте, утопая в золотых ярких солнечных лучах, одетая в шикарное синее парчовое платье, выполненное по европейскому придворному стилю, с серебристой гипюровой оборкой и пышными рукавами, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что, как бы она ни старалась оттянуть момент сближения дражайшего сына с очаровательной юной испанской рабыней по имени Махнур, тем-самым сохраняя душевное благополучие вместе со спокойствием двух дражайших невесток, но оно рано или поздно всё равно произойдёт, а её невестки начнут сгорать от жгучей ревности, отчаянно ищя возможность для того, чтобы как можно скорее избавиться от ненавистной соперницы, которая, как Валиде уже успела понять, вполне может стать намного сильнее и изворотливее их всех по духу, из-за чего из её соблазнительной груди вырвался вздох огромного измождения. Именно, в эту самую минуту, стоявшие возле дверей, девушки-рабыни крайне беззвучно распахнули створки широкой арочной двери и встали в почтительном поклоне, пропуская вовнутрь молодого Падишаха, который с уверенной мягкой походкой прошёл в великолепные покои дражайшей Валиде Кёсем Султан, которая, заметив сына, незамедлительно встала с тахты и, доброжелательно ему улыбаясь, восторженно выдохнула в знак приветствия: --Лев мой! Юноша одарил дражайшую Валиде взаимной доброжелательной очаровательной улыбкой и с пламенным вздохом: --Валиде!—расцеловал ей руки и лишь только после этого, сев вместе с ней на её же тахту погрузился в глубокую мрачную задумчивость о том, с чего бы ему начать тот самый разговор, обсудить который с ней пришёл он, но, как оказалось, мудрая Валиде Кёсем Султан уже догадывалась о главной причине его визита, благодаря чему, вновь доброжелательно ему улыбнулась и, понимающе вздыхая, произнесла: --Чувствую, что тебе уже удалось встретиться с Махнур Хатун, лев мой, и теперь ты терзаешься муками совести о том, как ни ранить чувства своих дражайших Хасеки, постепенно возводя наложницу до Хасеки, либо до простой кадины. Только не тревожься об этом. Джансель с Айше—девочки понимающие и добросердечные. Они постепенно поймут тебя и смирятся. Не стоит себе отказывать в желании обладать той, кого непреодолимо хочется.—и, не говоря больше ни единого слова, обратила, наконец, внимание на, стоявшего немного в стороне в смиренном ожидании новых распоряжений, кизляра-агу, обратилась к нему с незамедлительным приказанием: --Хаджи-ага, немедленно отправляйтесь в гарем и, найдя там Лалезар-калфу, займитесь приготовлениями Махнур Хатун к хальвету. Он состоится сегодня вечером, но перед тем, как отправить наложницу в главные покои, приведите её сначала ко мне для наставленческой беседы. Главный гаремный евнух всё понял и, почтительно откланявшись Валиде с Падишахом, ушёл выполнять её распоряжение, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что не слишком ли сильно она торопится с приближением к Повелителю наложниц, учитывая то, что ещё вчера-позавчера как завершились свадебные торжества, да и сам Падишах ещё, наверное не успел пресытиться юной Джансель Султан, которая ещё даже, наверное не успела забеременеть, но не стал ничего высказывать, вместо чего оставил правящих мать с сыном одних, продолжать душевную беседу, чем они и занимались в данную минуту. Но, а сразу после того, как мать с сыном расстались, Султан Мурад отправился в хаммам для того, чтобы подготовиться к жаркому хальвету с неистовой гурией по имени Махнур, думая о прелестях которой с головокружительными ласками, он сам не заметил того, как, полностью раздевшись и обмотав вокруг стройных мускулистых накаченных бёдрах широкое мягкое однотонное полотенце, сел на тёплую мраморную плиту и, не обращая никакого внимания на, заботливо обволакивающее обширное пространство светлого помещения с колоннами и арками, лёгкое медное мерцание, которое исходило из, горящих в медных канделябрах, свечей, Султан Мурад собрался уже начать омовение приятной тёплой водой, которую налил из-под крана, как, в эту самую минуту, до его музыкального слуха донёсся приятный тихий бархатистый голос дражайшей главной Хасеки Джансель Султан, обращённый к, суетящимся возле молодого Падишаха, рабынь-банщиц: --Можете быть свободны, девушки! Моего дражайшего мужа-Повелителя я сама омою и промассирую!—что заставило мужчину всего затрепетать от, испытываемого им, приятного удивления, ведь он совершенно не ожидал от девушки подобной воинственности, что ему очень сильно нравилось, ведь иначе, он бы ни засиял от огромного счастья и ни затаился бы в приятном ожидании. А между тем, находящиеся до сих пор в просторном светлом помещении дворцового хаммама, рабыни постепенно начали расходиться, почтительно кланяясь ему и главной Хасеки, что продлилось, буквально пару минут, что позволило, одетой в полупрозрачную шифоновую светлую, почти белоснежную ночную рубашку, под которой из одежды на стройном соблазнительном теле больше ничего не было надето, Джансель незамедлительно намылить руки, приятно пахнувшим расслабляющим и увлажняющим кожу, маслом, после чего крайне мягко и бесшумно подошла к горячо любимому мужу сзади и крайне бережно принялась втирать масло в мускулистые мужественные плечи, руки и спину мужа, благодаря чему он постепенно полностью расслабился и едва ни уснул, успев лишь услышать воинственные, но полные огромной решительности, слова Джансель Султан: --Я не отдам тебя наложницам, Мурад! Пусть они об этом даже и не мечтают!—которые она произнесла над самым его ухом, защекотав ему кожу горячим дыханием, благодаря чему, парень весь затрепетал от, испытываемых им, приятных ощущений, из-за чего с искренним восхищением вздохнув: --Так и не отдавай, моя очаровательная воительница!—решительно взял жену за руку и, крайне бережно усадив на мраморную плиту рядом с собой, заворожённо принялся смотреть в бездонные омуты серо-голубых глаз, пылающих огромной всепоглощающей страстью, вызывающей в юной супружеской паре лёгкий приятный трепет, благодаря которому замирала душа и учащённо билось сердце, заставляя возлюбленных пылать от смущения и порочных желаний, повинуясь неистовому магнетизму которого, они сами того не заметили, как воссоединились в долгом, очень пламенном поцелуе, не обращая никакого внимания на, окутывающее их, приятное тепло хаммама, что продлилось ровно до тех пор, пока девушка, внезапно ни прервав их неистовый, очень жаркий поцелуй, с той же воинственной решительностью ни попросила, добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз возлюбленного мужчины: --Обещай мне, что больше не примешь ни одной наложницы, хотя бы до тех пор, пока я ни забеременею и ни благополучно разрешусь здоровым малышом, Мурад!—что заставило парня звонко рассмеяться и, самозабвенно гладя любимую жену по румяным бархатистым щекам, выдохнул ей в самые губы: --Обещаю!—и, не говоря больше ни единого слова, вновь воссоединился с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, бесконечном, как сама вечность и жарком, как самая беспощадная пустыня в полуденный зной. Но понимая, что в главных покоях им будет гораздо удобнее, юная возлюбленная супружеская пара перешла в них, предварительно приказав хранителю Джаферу-аге, никого не впускать вовнутрь. Молодой человек всё понял и, пожелав молодожёнам приятной ночи, занял пост по охране их спокойствия. И вот сразу после того, как юная главная Хасеки, успевшая облачиться в роскошное платье из золотистого шёлка с таким же гипюром, расшитое драгоценными камнями, лично закрыла тяжёлые створки широкой двери и, слегка придерживая позолоченные ручки изящными руками, заворожённо уставилась на горячо любимого мужа, который, в данную минуту мягко подошёл к небольшой прикроватной тумбочке и, взяв сильной рукой кувшин с прохладным шербетом, налил его в небольшой серебряный кубок и, медленно поднеся к чувственным припухлым губам, принялся отрешённо пить, хорошо ощущая на себе взгляд огромного обожания дражайшей жены. --Интересно узнать то, откуда тебе стало известно о том, что я собираюсь провести эту ночь с Махнур Хатун и даже приказал калфам готовить её?—с хитринкой во взгляде и, прибывая в глубокой мрачной задумчивости, доброжелательно жене улыбаясь, поинтересовался молодой Падишах, что оказалось встречено взаимной доброжелательностью юной Султаншей, понимающе вздохнувшей: --Пламенно любящее своего Повелителя, сердце подсказало мне об этом, о Падишах моего сердца, но, а, если честно, то моя преданная калфа Гюльсерен, случайно подслушавшая твой душевный разговор с дражайшей Валиде о наложнице, выбранной тобой для хальвета!—чем заставила возлюбленного мужа добродушно рассмеяться, что оказалось на столько заразительным, что юная Джансель Султан не удержалась от огромного соблазна и, тоже звонко рассмеялась, плавно приблизившись к возлюбленному и, решительно обвив изящными заботливыми руками мужественную мускулистую шею, продолжая заворожённо всматриваться в его бездонные серо-голубые глаза, из-за чего он, вновь весь затрепетал от, переполнявшего всего, сладостного перевозбуждения с предвкушением неистовых головокружительных ласк возлюбленной, мысленно признаваясь себе в том, что отчаянной попыткой приблизить к себе Махнур Хатун, он невольно разбудил в любимой женщине воинственную жаркую гурию, не желающую его делить ни с кем. --Наконец-то, в тебе пробудилась жаркая ревнивая гурия, милая моя Джансель! Приятно.—раскатисто хохотнул молодой Падишах и, поставив кубок обратно на тумбочку, наконец, обвил её стройный стан сильными руками, что заставило девушку воинственно вдохнуть ему прямо в губы: --А ты ещё плохо знаешь то, на что я способна, когда сгораю без остатка от ревности, мой муж!—и, не говоря больше ни единого слова, воссоединилась с ним в долгом, очень пламенном поцелуе, во время которого возлюбленная пара на ходу решительно раздевала друг друга, пока абсолютно нагая ни дошла до, уже ожидающего их расстеленного, широкого ложа, куда опустились, неистово лаская друг друга и плавно сливаясь друг с другом в единое целое, благодаря чему прохладный воздух роскошных главных покоев, постепенно заполнялся их единогласными сладострастными стонами с добродушным звонким смехом и лёгкими шутками, не обращая никакого внимания на то, что за окном яркое солнце окончательно закатилось за линию горизонта, сменившись, сгустившимися над величественной столицей Османской Империи Стамбулом, тёмными сумерками, благодаря чему стало совсем темно, и наступил вечер. Только возлюбленные юные супруги даже не догадывались о том, что, буквально полчаса тому назад, ункяр-калфа Лалезар привела в покои к, царственно восседающей на парчовой тахте, Валиде Кёсем Султан очаровательную юную подопечную Махнур Хатун, которая с почтительным поклоном удобно расположилась в ногах мудрой госпожи, не смея поднять на неё выразительных изумрудных глаз, пока ни услышала, обращённые к ней, доброжелательные слова, произносимые мудрой Валиде: --Ну, что же, снова здраствуй, Махнур Хатун!—словно на выдохе, обратилась к девушке Валиде Кёсем Султан, тем-самым позволяя рабыне, наконец, взглянуть на неё, что юная девушка и сделала с трепетным волнением, хотя и продолжала внутренне вся дрожать от непреодолимого страха, совершить какой-нибудь неосторожный проступок, за который её, незамедлительно отправят в темницу к крысам, о жутких мыслей о которых, юную наложницу всю передёрнуло от брезгливости с отвращением, что ни укрылось от внимания, доброжелательно к ней настроенной, Валиде, мгновенно переглянувшейся с преданной калфой, поспешившей успокоить подопечную одним лишь приветливым словом: --Расслабься, Хатун. Никто не собирается тебя наказывать. От услышанного, Махнур, хотя и очень неуверенно, но постепенно успокоилась, сохраняя предельную бдительность с настороженностью, чуть слышно выдохнув: --Я нахожусь полностью в вашем распоряжении, Валиде!—заставив Кёсем Султан выдохнуть с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, ты расслабилась, Махнур, ведь я приказала Лалезар-калфе привести тебя ко не для того, чтобы за что-то отругать, а потом сослать в темницу. Наоборот, тебя привели сюда для того, чтобы я смогла дать тебе необходимые наставления перед хальветом, куда ты отправишься уже сейчас. Ты не ослышалась. Наш Повелитель изъявил своё Высочайшее повеление о том, чтобы тебя подготовили для него.—и, выдержав небольшую паузу для того, чтобы внимательно проследить за тем, как юная девушка постепенно полностью расслабилась и, вновь повеселев, залилась румянцем смущения, ещё не совсем осознавая то, какое огромное счастье выпало на её изящные хрупкие девичьи плечи, а между тем, мудрая Валиде продолжила наставлять наложницу на грядущую, очень жаркую ночь на ложе Падишаха.—Как только войдёшь в покои Султана, а он позволит тебе подойти ближе, сделай это, встав на одно колено и поцеловав полы его халата, после чего терпеливо дождись того благодатного момента, пока он сам ни поднимет тебя с колен, но, а дальше поступай так, как тебе будут велить твои сердце с инстинктами, но запомни главное—попасть в постель к Падишаху легко, а вот удержаться на долголетия в его сердце намного сложнее. Между ними воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого мудрая ункяр-калфа с молчаливого позволения Валиде Кёсем Султан заботливо подняла очаровательную юную подопечную с колен и, вместе с ней почтительно откланявшись, покинула покои и повела Махнур Хатун, уже облачённую в белоснежное шёлковое с шифоном платье с золотой окантовкой, выполненное в греческом античном стиле, в главные покои, провожаемые благословляющим взглядом Валиде Кёсем Султан, оставшейся вновь наедине сама с собой.