Невеста из России.

Дворец Топкапы. А между тем, сопровождающая Махнур Хатун на хальвет, процессия, наконец, преодолев все мраморные коридоры великолепного Султанского главного дворца, залитые приятным лёгким мерцанием, испускаемым пламенем из чугунных настенных факелов, приблизилась к главным покоям, у входа в которые их встретили хранитель Джефер-ага с Гюльсерен-калфой, о чём-то между собой чуть слышно дружелюбно беседуя, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, что продлилось ровно до тех пор, пока темноволосый коренастый богатырского телосложения парень ни заметил, приблизившихся к нему калф с агами, возглавляемых ункяр-калфой, привёдших какую-то темноволосую, одетую в белоснежной свободное полупрозрачное платье, наложницу, вероятно присланную Валиде султан для ночных постельных утех Повелителя, из-за чего смерил её брезгливым оценивающим взглядом и небрежно отмахнулся: --Возвращайтесь в гарем! Повелитель сегодня не сможет вас принять. Глубоко потрясённая Махнур Хатун разочарованно переглянулась с главной калфой и, не желая сдаваться, недовольно возмутилась: --Но как же так, ведь Повелитель лично приказал мне явиться к нему в покои этим вечером, сделав это через нашу достопочтенную Валиде Кёсем Султан! Я никуда не уйду и терпеливо дождусь момента, пока Повелитель ни освободится и ни примет меня!—приведя это к тому, что главная калфа с хранителем покоев посмотрели на неё, как на ненормальную, ведь девчонка сама не понимала, что своим упрямством и глупой неукротимостью делает лишь хуже себе. --Нет, Хатун! Ты немедленно подчинишься и вернёшься в гарем, так как Повелитель не примет тебя сегодня! Он проводит время с Хасеки Джансель Султан, своей законной женой.—повысив голос на бунтовщицу, вразумительно проговорил Джафер-ага, что прозвучало для юной испанской принцессы, подобно звонкой, очень болезненной пощёчине, мигом спустившей её с небес на грешную землю, напомнив о том, какое место она сейчас занимает в султанском гареме, благодаря чему, юная брюнетка моментально сникла и, обиженно надув соблазнительные чувственные алые губки, бросила презрительный взгляд на преданную калфу главной Хасеки, с царственный достоинством решительно развернулась и стремительно помчалась в гарем, успев услышать себе в след вразумительные слова главной калфы, обращённые к Джаферу-аге с Гюльсерен-калфой: --Ничего! Пусть обижается! Со временем она поймёт, что мы хотим ей лишь лучшего!—и, не говоря больше ни единого слова, со всей процессией отправилась следом за неугомонной девчонкой, которую догнала, не доходя немного до гарема, где наложницы постепенно уже укладывались спать, совершенно не ожидая того, чтобы стать невольными свидетелями весьма эмоционального спектакля, устраиваемого дерзкой испанской рабыней и угоманивающей её главной гаремной калфой. Она еле затащила, отчаянно вырывающуюся из её сильных рук, громко кричащую Махнур Хатун в, ставшие очень тёмными из-за того, что в них, вставленные в медные канделябры, свечи догорели и потухли уже как час тому назад, покои, расположенные на этаже для фавориток, где решительно толкнула её на кровать и, внимательно проследив за тем, как ошалевшая до предела, очаровательная юная девушка постепенно перестала буйствовать, требуя, немедленно отвести её к Повелителю и, воинственно посматривая на ункяр-калфу, услышала её вразумительные слова, обращённые к ней и смешанные с одышкой, ведь она ещё не успела отдышаться после отчаянной борьбы с, взбесившейся ни на шутку, испанской девчонкой, слова: --Ничего! Посидишь в этих покоях взаперти без питья и еды сутки, глядишь поумнеешь!—и, не говоря больше ни единого слова, направилась к выходу из покоев, где подойдя к широкой двери, взялась за медные ручки створок и уже вознамерилась их открыть, как, в эту самую минуту, услышала воинственные слова неукротимой красотки: --Да, чтоб эта Джансель Султан умерла в адских муках! Я ей ещё…—наложница не договорила из-за того, что главная гаремная калфа стремительно вернулась к ней и, дав звонкую пощёчину, от чего на бархатистой румяной щеке рабыни отразился след от ладони, а сама она запылала, словно в огне, Лалезар-калфа наклонилась к лицу Махнур так, чтобы та отчётливо ощутила на нежной коже горячее учащённое дыхание и предостерегающе прошипела, как самая опасная гремучая змея: --Даже думать об этом не смей, Хатун, иначе я самолично задушу тебя и прикажу бросить в холодные воды Босфора. Лучше угомонись, успокойся и смиренно жди благодатного момента, когда Падишах вспомнит о тебе и призовёт к себе.—и, выдержав небольшую паузу, внимательно проследила за тем, как её подопечная погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, проявила огромную глупость, поддавшись бурным эмоциям и страстным порывам, а всё из-за того, что не привыкла проигрывать, а тут осталась за дверью, словно никому не нужная собачонка, которую хозяин выгнал из дому, предпочтя ей, испанской принцессе, какую-то не пойми кого, хотя и знала о том, что главная Хасеки Падишаха Джансель Султан вошла к нему в гарем вовсе не рабыней, как все наложницы, а невестой, представительницей Русского Царского рода, вернее сказать родной дочерью Государя, о чём Махнур сообщил кто-то из рабынь, либо из калф ещё вчера. Это искренне порадовало главную калфу, благодаря чему она постепенно собралась с мыслями и одобрительно заключила.—Так-то лучше, Хатун. Веди себя так, как полагается благовоспитанной наложнице, а не как дикарке.—и, не говоря больше ни единого слова ушла, провожаемая отрешённым изумрудным взглядом испанской рабыни, до музыкального слуха которой донёсся звук, закрывающейся на ключ, двери вместе с раздаваемыми распоряжениями ункяр-калфы, обращёнными к стражникам, что мгновенно привело девушку в чувства, заставив незамедлительно опомниться и, вскочив с одноместной тахты, подбежать к двери и начать отчаянно стучать в неё, упрашивая стражников, немедленно выпустить её, хотя прекрасно понимала то, что они делают вид, что не обращают на неё никакого внимания, а всё из-за того, что за годы преданной службы в султанском гареме, успели привыкнуть к буйству рабынь. «Ну, ничего! Я им ещё всем устрою «райскую жизнь», вот только стану одной из Хасеки!»: думала про себя юная девушка, с чем и вернулась в постель, куда легла, свернувшись калачиком, совершенно не заметив того, как провалилась в глубокий сон. А между тем, ункяр-калфа Лалезар пришла к, уже постепенно готовящейся ко сну, Величественной Валиде Кёсем Султан, которая, находясь в окружении верных рабынь, царственно восседала на тахте, облачённая в тёмно-бирюзовые ночную рубашку с халатом, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось ровно до тех пор, пока совершенно случайно ни заметив верную самую главную калфу, добродушно ей ни улыбнувшись, легонько приманила к себе, что позволило Лалезар-калфе подойти ближе и застыть в почтительном поклоне. --Как всё прошло, Лалезар? Надеюсь, Махнур Хатун уже находится в покоях Повелителя, убложая его танцами с головокружительными ласками?—проявляя к собеседнице огромный интерес, осведомилась она у неё. Ункяр-калфа тяжело вздохнула, но, ничего от неё не скрывая, откровенно доложила: --Повелитель даже не впустил нас на порог, так как несколькими часами ранее к нему в хаммам прорвалась главная Хасеки Джансель Султан, общество которой он предпочёл, Валиде.—что вызвало в мудрой Кёсем Султан горькую, но и одновременно одобрительную усмешку: --Попытка моего отважного льва вызвать в своей законной жене ревность увенчалась успехом! Отныне, она превратилась в жаркую гурию-воительницу, которая ни за что и никому не отдаст мужа, обращая в прах всех соперниц на своём пути! От услышанного одобрительного заключения мудрой Валиде, ункяр-калфа, вновь почтительно поклонилась, но, сохраняя прежнюю чрезвычайную серьёзность, продолжила с молчаливого позволения Султанши: --Только не успели мы отойти от главных покоев, как в Махнур Хатун, словно какой-то бес вселился. Она стала неуправляемой, и всё время вырывалась и требовала отвести её к Властелину, проклиная главную Хасеки и желая ей страшной смерти, из-за чего мне с евнухами пришлось, буквально за волосы втащить её в скромную комнатушку на этаже для фавориток, оставив, надёжно запертой внутри них. Вот только, почему-то мудрая Валиде даже не была удивлена, узнав об ужасном поведении подопечной рабыни, вызванное горьким разочарованием из-за отказа Повелителя, принять её у себя в покоях, что оказалось вполне себе понятно, из-за чего Валиде иронично рассмеялась: --Эта девчонка знает себе цену! Между женщинами воцарилось очень длительное мрачное молчание, во время которого мудрая ункяр-калфа поняла одно, Достопочтенная Валиде, отныне примется во всём покровительствовать и всячески возвышать по иерархической гаремной лестнице неугомонную испанскую рабыню и не ошиблась, ведь её мудрая госпожа, действительно, в данную минуту, тщательно обдумывало то, как и когда это лучше организовать, но для начала устроит утром наложнице хорошенькую взбучку. И вот с первыми солнечными лучами, озарившими всё вокруг ярким золотисто-медным светом, благодаря чему, от крепкого ночного сна пробудился весь дворец, незамедлительно принявшийся за обычные повседневные обязанности по уборке дворца и по приготовлению еды для всех его обитателей, разумеется, за исключением Султанской семьи с фаворитками, которые ещё продолжали нежиться в тёплых уютных постелях. Так и юная неукротимая испанская наложница Махнур Хатун, которая, хотя и окончательно успокоилась, но от всепоглощающего рвения отправить проклятущую, пусть и добросердечную, главную Хасеки в Преисподнюю. Именно с этими воинственными мыслями юная наложница и погрузилась в глубокий сон, который продлился лишь до тех пор, пока с резким грохотом ни распахнулись створки широкой двери, а в скромную комнатушку ни ворвалась разъярённая до крайности Валиде Кёсем Султан. --Ах, ты дерзкая девчонка! Да, как ты посмела вести себя, неподобающим для наложницы образом?! На фалоку захотелось?! Так я, мигом это для тебя устрою!—накинувшись на подопечную, яростно прокричала Валиде, решительно стащив ошеломлённую рабыню с тахты на пол за шикарные иссиня-чёрные длинные волосы, из-за чего та мгновенно горько расплакалась и взмолилась о пощаде, с неистовым жаром целуя ей руки: --Госпожа, умоляю о пощаде! Не губите! Да, я повела себя глупо, но такого больше не повторится никогда! Впредь, я буду благоразумной и тише воды ниже травы. Это очень сильно порадовало Валиде Кёсем Султан, в миг переставшую, гневаться на, взявшуюся за ум, юную подопечную, ползающую у неё в ногах, перед чем Султанша не устояла и, измождённо вздохнув: --Хорошо, Хатун! Я даю тебе ещё один шанс на реабилитацию. Надеюсь, ты им воспользуешься правильно и больше меня не разочаруешь, но, а теперь, немедленно отправляйся в хаммам и приведи себя в благопристойный вид!—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией медленно развернулась и ушла также стремительно, как и пришла, провожаемая задумчивым изумрудным взглядом Махнур Хатун, мрачные мысли которой были обращены к тому, как ей окончательно и бесповоротно завладеть вниманием Султана Мурада так, чтобы он ни о ком другом, кроме неё и думать не мог, с чем и отправилась в хаммам. Только очаровательная наложница даже не догадывалась о том, что о её самом заветном желании каким-то образом уже стало известно вдовствующей Хасеки Гюльбахар Султан, бесшумно вошедшей в просторное мраморное помещение дворцового хаммама, где удобно расположившись на тёплом мраморном выступе напротив Махнур Хатун, понимающе тяжело вздохнув, заговорила: --Если думаешь над тем какой сделать новый шаг для привлечения к себе внимания нашего Повелителя, девочка, я могу помочь.—что послужило для Махнур Хатун, словно заманчивая наживка, которую она с удовольствием заглотила, иначе бы почтительно ни поклонившись, ни осведомилась бы: --Пожалуйста подскажите мне о том, что необходимо сделать для того, чтобы Повелитель влюбился в меня с неистовой страстью? Это очень сильно воодушевило вдовствующую Султаншу, благодаря чему, она приветливо заулыбалась и всё с той же любезностью, как бы невзначай, отмахнулась: --Ничего! Всего лишь, сейчас пойти к Повелителю и сообщить ему о том, что сипахи, вновь устраивают покушение на нашу Достопочтенную Валиде Кёсем Султан в одном из её благотворительных вакфов, который она собирается посетить сегодня.—что повергло Махнур Хатун в состояние глубокого шока из-за того, что не могла поверить в то, что слышит, от чего презрительно фыркнула: --Вот же, мерзавцы! Презренные рабы, посмевшие восстать против своего же законного Правителя, заслуживают лишь одного наказания—смерти в адских мучениях!—и, не говоря больше ни единого слова, принялась активно омываться, решив, пока не торопиться бежать к Падишаху с докладом о, готовящемся покушении на Валиде, а вместо этого всё как следует обдумать и уж тогда действовать решительно, даже не догадываясь о том, что, находящаяся до сих пор рядом с ней, Гюльбахар Султан, словно прочитав мысли наложницы, одобрительно кивнула и заключила: --Ты всё правильно решила, девочка, ведь, если побежишь к Повелителю сейчас, то он может не поверить тебе, либо начать придираться к тому, откуда ты взяла подобные сведения.—чем вновь погрузила очаровательную юную собеседницу в глубокую мрачную задумчивость, продлившуюся ровно до тех пор, пока в изумрудных глазах юной девушки ни вспыхнул загадочный огонёк, с которым она заговорщически заулыбалась и высказала единственное, но самое верное решение, хотя и опасное, ведь её за это могут казнить, как ведьму: --Я притворюсь ясновидящей, которая лишь совсем недавно обнаружила в себе этот дар, но, пока не знает того, что с ним делать. Пусть Султан Мурад думает о том, что у меня произошло ведение.—чем заставила вдовствующую Султаншу одобрительно кивнуть и мысленно признаться себе в том, что Махнур Хатун очень предусмотрительная и умная девушка, которая несомненно пойдёт далеко и обязательно всего добьётся сама, что искренне радовало Султаншу, иначе она не стала бы помогать ей для того, чтобы наложница потом, в знак благодарности, помогла и ей, Гюльбахар, когда уже станет Хасеки, пусть и младшей, благодаря чему, тяжело вздохнула и продолжила заниматься своим омовением, в чём ей помогали преданные рабыни. Но, а чуть позже, когда Махнур Хатун, наконец, покинула просторный дворцовый хаммам, облачившись в простенькое платье нежного мятного оттенка, и стремительно направилась к диванным покоям, но, какого, же было её удивление, когда немного не доходя до них, она случайно услышала тихий душевный разговор, произошедший между Повелителем с начальником дворцовой стражи Кеманкешем-агой, остановившимися, практически у самого входа в просторный светлый зал для собраний, откуда мужчины вышли, буквально только что. --Что-то мне не даёт покоя решение Валиде о посещении в один из её благотворительных вакфов, Кеманкеш-ага. Конечно, я ничего не имею против её деятельности, а наоборот лишь поддерживаю, но сегодня с самого утра у меня с моей милой Джансель Султан Хасеки возникло какое-то нехорошее предчувствие, словно с Валиде сегодня должно случиться что-то очень плохое.—тяжело вздыхая, поделился со стражником юный Падишах, пока не замечая, приблизившуюся к ним, Махнур Хатун, замершую в почтительном поклоне и в смиренном ожидании момента, когда на неё, наконец, обратят внимание кто-то из мужчин. Оно продлилось не долго. И вот к ней, крайне бесшумно и незаметно подошёл хранитель главных покоев Джафер-ага, окинувший наложницу небрежным взглядом и крайне недовольно спросил: --Ты зачем сюда пришла, Хатун? Девушка почтительно ему поклонилась и, собравшись, наконец, с мыслями, ничего не скрывая, поведала, не смея поднять на него изумрудных глаз, хотя и ощущала то, как пылают от смущения бархатистые щёки: --Ага, я понимаю, что в такое, крайне сложно поверить, ведь я сама являюсь скептиком, но мне утром было видение о том, что с нашей Достопочтенной Валиде Кёсем Султан сегодня должно случиться страшное несчастье. Её собираются убить сипахи, не одобряющие правление нашего Повелителя для того, чтобы припугнуть его, поэтому нам необходимо убедить его о том, чтобы он незамедлительно отправился к ней и убедил в необходимости остаться во дворце. Это вызвало в охраннике огромное недоверие, да оно и понятно, ведь поверить в то, что кто-то из наложниц Падишаха является ясновидящей, крайне невозможно, из-за чего он звонко рассмеялся и хладнокровно приказал рабыне возвращаться в гарем, что она бы и сделала, но её остановили, вовремя опомнившиеся и приблизившиеся к ней Повелитель с начальником стражи, которые и принялись расспрашивать её о том, что именно ей известно о, готовящемся покушении, благодаря чему, девушка откровенно рассказала им всё то, что сумела разглядеть и понять в «видении», восприняв его, как за спасительную соломинку, что хитрой Хатун оказалось лишь на руку, из-за чего она принялась выдумывать и красочно им рассказывать, видя, постепенно бледнеющее от невыносимого страха за жизнь горячо любимой матери, красивое лицо юного Падишаха. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, находящиеся в общей комнате гарема в окружении обычных наложниц и калф, следящими за своими подопечными, Джансель душевно делилась с Айше Султан о том, что ей не даёт никакого покоя, не известно откуда взявшееся дурное предчувствие, словно с их дражайшей Валиде должно случиться что-то очень плохое, пока ни услышали громкий голос Хаджи-Мехмета-аги: --Внимание! Валиде Кёсем Султан Хазретлири!—что заставило всех, незамедлительно встать со своих мест и замереть в почтительном поклоне, выстроившись по обе стороны «султанской тропы», не смея поднять без позволения взгляд. Именно, в эту самую минуту, в просторную комнату с мраморных ступенек с царственной грацией плавно спустилась величественная Валиде, сопровождаемая верным агой и двумя рабынями, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что может быть зря она сегодня решила проведать один из своих благотворительных санджаков. Может быть, ей стоит отменить визит и остаться во дворце рядом с невестками?! Это привело к тому, что из её соблазнительной упругой груди, надёжно скрытой в плотных слоях великолепного бархатного синего платья с парчовыми вставками, имеющее воздушные рукава-фонарики, сужающиеся на запястье в плотную парчовую манжету с декоративными золотыми пуговицами, поверх которого была надета тёплая меховая накидка с глубоким капюшоном, увенчанным высокой короной с драгоценными камнями, вырвался тихий измождённый вздох, напоминающий стон, не укрывшийся от внимания её невесток, мгновенно очнувшимся от мрачных мыслей и переглянувшихся между собой и принявшихся с невыносимым беспокойством в доброжелательных глазах, отговаривать её ехать в вакф. --Да, перестаньте вы вести себя, как дети маленькие! Что это ещё за дурное предчувствие?! Вернитесь к своим обязанностям!—вразумительно шикнула на невесток Валиде, тем-самым пытаясь привести их в себя, но те продолжали с невыносимым отчаянием уговаривать её не ехать в город. --Госпожа, у меня с раннего утра возникло такое тревожное чувство, словно с вами в вакфе должно случиться что-то очень ужасное.—чуть не плача, умоляюще проговорила Джансель Султан, нервно теребя тонкими пальцами шёлковую юбку голубого парчового платья, чем вызвала у Валиде доброжелательную улыбку, с которой она ласково и по-матерински потеребила юную девушку по бледным бархатистым щекам и, заверив её в том, что она напрасно тревожится, покинула гарем и направилась к выходу из дворца, провожаемая обеспокоенным взглядом невесток, продолжающих стоять на своём месте в почтительном поклоне. Но не успела она выйти за пределы великолепного дворца Топкапы и приблизиться к, уже ожидающей её, карете, окружённой вооружённой конной стражей, один из которых даже любезно открыл для неё дверцу, смиренно ожидая момента, когда Валиде вместе с рабынями, наконец, подойдут и поочерёдно войдут в просторный светлый салон, как оказалась громко окликнута, вышедшим следом за ней, Султаном Мурадом: --Валиде!—что заставило великодушную мудрую величественную Валиде незамедлительно остановиться и, с царственной грацией обернувшись, доброжелательно улыбнулась. --Что-то случилось, Лев мой?—беззаботно поинтересовалась у сына Кёсем Султан в тот самый момент, когда они поравнялись друг с другом и обменялись взаимными любезными улыбками, во время чего Султан Мурад решительно произнёс тоном, не терпящим никаких возражений: --Возвращайтесь в гарем, Валиде! Сегодня Вы никуда не поедите.—что вызвало в Достопочтенной Валиде Кёсем Султан лишь легкомысленную усмешку: --И ты туда же, Лев мой! Что, тоже дурное предчувствие тебя замучило?! Да ладно! Перестань!—и, не говоря больше ни единого слова, уже направилась снова к карете, вернее она к ней подошла и приготовилась начать подниматься по ступенькам, как, в эту самую минуту, юный Султан Мурад, вновь преградил матери путь и, с чрезвычайной серьёзностью всматриваясь в её бездонные серые глаза, с невыносимым беспокойством проговорил: --Мама, я совсем не шучу! Да и, какие могут быть шутки, когда Ваша жизнь находится под угрозой?! Мне Кеманкеш-ага только что принёс донесение от старшин одного из корпусов сипахов, извещающее нас о том, что кто-то из их подчинённых устраивает на Вас покушение сегодня в вакфе. --Я смотрю, эти паршивые псы никак не угомонятся!—с нервной раздражительностью проговорила Валиде Султан и, бросив небрежный взгляд на начальника дворцовой стражи, мгновенно стушевавшегося и залившегося румянцем смущения, не укрывшегося от внимания Султанши, которая, притворившись так, словно она этого не заметила, хотя ей и было до глубины души приятно осознавать, что что она, хоть начальнику дворцовой стражи небезразлична, как женщина, из-за чего залилась румянцем, хотя и попыталась отчаянно это скрыть от горячо любимого сына, всё же послушалась его и, не говоря ни единого слова, тяжело вздохнула и, с царственной грацией развернувшись, направилась обратно во дворец, сопровождаемая верными слугами с дражайшим сыном-Падишахом, который, разумеется, уже давно знал о том, что Кеманкеш-бей положительно неравнодушен к его Валиде, но ничего не говорил им, решив, что пусть они сами решают и выясняют свои отношения, а ему сейчас самое главное—уберечь семью от всевозможных посягательств на неё со стороны врагов. Вот только Валиде Кёсем Султан не захотела мириться со столь странным поведением сына у самих ворот и сразу после того как они оказались в главных покоях, где их возвращения уже с нетерпением ждала Хасеки Джансель Султан, с нескрываемым раздражением расхаживающая по ним взад-вперёд, обхватив себя изящными руками, словно это могло её успокоить, Валиде накинулась на сына с возмущениями: --Мурад, что ты такое вытворяешь?! Как ты смеешь позорить нас перед нашими рабами и верноподданными?!—не обращая никакого внимания на невестку, уже постепенно успокоившуюся и переставшую, метаться по главным покоям горячо любимого мужа, подобно растревоженной львице по клетке. И вот теперь юная золотоволосая девушка стояла немного в стороне и смиренно наблюдала за весьма бурным выяснением отношений, возникшим между, правящими огромной Османской Империей, матерью с сыном, который отчаянно отшучивался: --Всего лишь пытаюсь спасти Вам жизнь, Валиде! --Ты бы так лучше хлопотал бы над своими Хасеки, чтобы они каждый год рожали тебе новых детей, Мурад!—огрызнувшись, небрежно обронила Валиде Кёсем Султан и лишь только после этого заметила невестку, почтительно поклонившуюся дражайшей свекрови, которая ничего ей на это не сказала, хотя по её лицу девушка итак поняла, что Валиде крайне недовольна тем, что невестка до сих пор не беременна, хотя со дня её никяха с Падишахом прошло уже три месяца, что нельзя было сказать о Баш Хасеки Айше Султан, которая находилась уже на четвёртом месяце беременности, хотя Кёсем Султан и искренне понимала душевные переживания Джансель Султан, которая, тоже не понимала того, почему никак не может забеременеть, учитывая то, что все женщины в её роду очень плодовитые. --Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость, только мне кажется, что возможно кто-то из слуг специально подливает мне в еду противозачаточное зелье, но вот только по чьему приказу?!—негодующе вздыхая, поделилась предположениями с мудрой Валиде юная Султанша, о чём уже неоднократно размышляла сама Кёсем Султан. «Гюльбахар!»--внезапно пронеслось в темноволосой голове Валиде Султан, переполнившейся праведной яростью с непреодолимой жаждой незамедлительной расправы над виновницей, благодаря чему, она, вновь одарила невестку с сыном доброжелательной улыбкой, с которой произнесла воинственно: --Не беспокойся, голубушка, виновные обязательно понесут своё справедливое наказание.—и стремительно вышла из главных покоев, оставляя ошеломлённых невестку с сыном одних стоять посреди просторной, залитой яркими золотыми солнечными лучами, комнате на персидском ковре с пёстрым рисунком и длинным ворсом, не произнося ни единого слова друг другу, что продлилось ровно до тех пор, пока Джансель Султан внезапно ни почувствовала то, как у неё потемнело в глазах, из-за чего она слегка пошатнулась и уже готова была рухнуть на дорогой персидский ковёр, но, вовремя спохватившийся Султан Мурад, крайне бережно поддержал жену за стройную талию и, подведя к широкому ложу, аккуратно усадил на парчовое покрывало и, сев рядом, заботливо предложил: --Может мне лучше отправить слуг за акушеркой. Пусть она тебя осмотрит, а то ты меня, очень пугаешь, Джансель. Девушка оказалась глубоко тронута его искренней заботой о её здоровье, благодаря чему, постепенно пришла в себя и, собравшись с мыслями, доброжелательно ему улыбнулась и отвергла его разумное предложение, с огромной нежностью приложив руку к ещё практически незаметному и ещё плоскому животу, сказав лишь одно: --Не надо. Лучше пусть моя беременность останется втайне от всех. Просто я не хочу, чтобы наши враги сглазили моё весьма деликатное положение. Молодой Падишах оказался приятно потрясён искренним признанием дражайшей возлюбленной о том, что она носит под сердцем их общего малыша, а может быть и двойню, благодаря чему, не в силах больше сдерживать, нахлынувших на него пламенных чувств, крайне бережно обнял и, осторожно завладев чувственными губами любимой жены, поцеловал с неистовым жаром, перед чем беременная юная девушка не устояла и поцеловала мужа в ответ с взаимным пылом. --Спасибо, любимая! Я очень счастлив! Только можешь не волноваться. Твоя беременность останется втайне от всего гарема до тех пор, пока ты сама ни захочешь объявить о ней.—словно на выдохе заверил возлюбленную молодой Падишах, заворожённо утопая в её голубых глазах и с огромной нежностью поглаживая по румяным бархатистым щекам, вызывая у возлюбленной приятный тихий вздох, едва уловимый слухом: --Благодарю за понимание, Повелитель! Только, конечно, если это Вас не затруднит, то позвольте мне попросить Вас о том, что, пока мы с Айше Султан крайне бережно вынашиваем наших малышей, Вы не возьмёте на своё ложе ни одной наложницы. Молодой Падишах оказался потрясён до глубины души подобной просьбой дражайшей возлюбленной, хотя и прекрасно понимал её чувства с опасениями, благодаря чему тяжело вздохнул и заверил: --Можете не волноваться по этому поводу и спокойно вынашивать моих детей. Я не возьму никого из рабынь к себе на ложе на протяжении всех этих месяцев. Между ними воцарилось длительное, очень трепетное молчание, во время которого молодожёны, вновь прижались друг к другу, хорошо ощущая то, как тихо бьётся в груди сердце, полное огромной неистовой любви с душевным теплом. Но, а сразу после того, как возлюбленная супружеская пара ненадолго рассталась, юная главная Хасеки Джансель Султан вместе с Баш Хасеки Айше Султан всё-таки решилась пригласить в свои роскошные покои главную дворцовую акушерку, что осуществила через личную калфу по имени Гюльсерен лишь для того, чтобы окончательно развеять в себе все, мучившие её хрупкую душу, сомнения относительно наличия, либо отсутствия беременности, хотя по всем признакам и дурному самочувствию, в принципе сомнений быть и не должно, но всё-таки обе молоденькие Хасеки решили утвердиться окончательно. И вот главная дворцовая акушерка пришла в роскошные светлые покои к Джансель Султан, где под бдительным присмотром ункряр-калфы Лалезар и Баш Хасеки Айше Султан принялась проводить внимательный осмотр очень юной главной Хасеки, что ввело в лёгкое нетерпение Айше с ункяр-калфой, о чём-то тихо между собой душевно переговаривающихся. --Ну, что там, Хатун? Моя подруга, действительно, беременна?—наконец, не выдержав, спросила у акушерки Баш Хасеки Айше Султан, одетая в этот солнечный тёплый сентябрьский день в парчовое шикарное платье персикового нежного оттенка в тот самый момент, когда та, уже завершив осмотр, вытирала морщинистые руки о влажную салфетку, которую ей подала Гюльнуш Хатун, не обращая никакого внимания на, стоявшую рядом с ней, Махнур Хатун, погружённую в романтические мечтания о юном Повелители, благодаря чему даже не услышала того, как главная акушерка, добродушное лицо которой озарилось восторженной улыбкой, с нескрываемой радостью объявила: --Можете начинать праздновать, госпожи! Наша Джансель Султан—беременна! Наступило длительное молчание, во время которых все, кроме Махнур Хатун, которая незаметно для всех ушла из покоев добросердечной госпожи, восторженно переглянулись между собой и, одарив акушерку кожаным мешком с золотыми монетами, тем-самым, позволяя ей уйти, что акушерка и сделала, пропуская вовнутрь юного Падишаха, вернувшегося от сводного брата Шехзаде Баязида, безнадёжно влюбившегося в дражайшую фаворитку по имени Махфирузе с шикарными огненными волосами хохлушку с изумрудными глазами, пышными формами и стройной талией, хотя парень и хорошо знал о том, что ему строго-настрого запрещено иметь детей от наложниц, из-за чего очень сильно страдал, о чём неоднократно делился с правящим братом. Только Султан Мурад, хотя и искренне жалел брата, но ничего изменить не мог, да и не хотел. Его вполне всё устраивало, да и сегодня, когда дражайшая возлюбленная Джансель объявила ему о радостном событии в их жизни… Вообще и до сих пор находился на седьмом небе от огромного восторга. --Что здесь происходит?—ничего не понимая, спросил он у, вставших в почтительном поклоне, женщин, пристально смотря на них всех, но ответ получил от, поднявшейся с постели законной жены, мягко подошедшей к нему и, ничего не скрывая, объяснившей: --Благодаря вразумительным уговорам Баш Хасеки Айше Султан с ункяр-калфой Лалезар, я всё-таки решилась на то, чтобы позвать сюда акушерку. Она пришла и, внимательно осмотрев меня, подтвердила наличие беременности. Поэтому, сейчас можно смело отправлять моих служанок с Гюльсерен-калфой в общую комнату для того, чтобы они раздали наложницам золото и сладости. Девушка произнесла эти радостные слова так громко, что рабыни мгновенно всё поняли и, почтительно откланявшись, разошлись прочь, оставляя возлюбленную супружескую пару наедине друг с другом, по-прежнему возглавляемые ункяр-калфой Лалезар и Баш Хасеки Айше Султан, за которыми крайне бесшумно закрылись тяжёлые дубовые створки широкой двери. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что в то время, как, возглавляемые ункяр-калфой, стражники осыпали, собравшихся под мраморным балконом, выходящим на общую комнату, наложниц золотыми монетами, внимательно наблюдая за тем, как те, произнося восторженные молитвы о благополучии главной Хасеки с её младенцем во чреве, кидаются подбирать с мраморного пола золото, в роскошных покоях вдовствующей Султанши Махнур Хатун, царственно восседая на парчовой тахте, расположенной возле окна, озаряемая яркими золотисто-медными солнечными лучами, вела с ней душевный разговор. --Мне никогда не стать фавориткой, госпожа, а всё из-за этой проклятущей Джансель Султан, из-за которой Повелитель никого не замечает!—горько рыдая, жаловалась мудрой покровительнице испанская черноволосая красавица, чем заставила вдовствующую Султаншу понимающе тяжело вздохнуть и небрежно обронить так, словно она легкомысленно отмахнулась: --Ну, так возьми и избавься от главной головной боли! Это заставило молоденькую наложницу в состояние лёгкого ступора, во время которого она уставилась на покровительницу, как ошалелая, не в силах поверить в то, что сейчас услышала от неё, благодаря чему потрясённо спросила: --Что?! Мне это не послышалось? Вы, сейчас предлагаете мне пойти на смертный грех со свершением убийства беременной девушки?! --Ну, да, ведь ты же хочешь стать фавориткой, а значит тебе необходимо отправить в небытие любимицу падишаха, то есть его главную жену!—небрежно отмахнувшись, легкомысленно ответила Гюльбахар Султан, лениво попивая ягодный шербет из серебряного кубка, который держала в руках, чем окончательно сбила с толку юную собеседницу, которая аж случайно захлебнулась шербетом, который пила в приятной компании вдовствующей мудрой собеседницы и даже закашлялась, что побудило Гюльбахар Султан заботливо постучать собеседницу по изящной спине. Это ей удалось успешно, ведь иначе Махнур ни перестала бы кашлять, хотя и покраснела, как варёный рак. --Спасибо, госпожа.—чуть слышно поблагодарила покровительницу юная девушка, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, во время которой услышала доброжелательные её слова: --Не за что, Хатун!—напоминающие, едва уловимый слухом, умилённый вздох, во время которого они даже не обратили внимания на то, как за окном яркое солнце постепенно закатилось за линию горизонта, окрашивая всё вокруг ярким золотисто-медным светом. Вот только, «распевшаяся соловьём» обо всех деталях вечернего утопления главной Султанской Хасеки, которое должна свершить наивная испанская дурочка, каковой собеседницу считала Гюльбахар Султан даже не подозревала о том, что, в эту самую минуту, по просьбе предусмотрительной Махнур Хатун, решившей вывести коварную Султаншу на «чистую воду», подстраховывает Нургюль Хатун, стоя у двери и внимательно вслушиваясь в душевный разговор подруги с вдовствующей Султаншей сквозь слегка приоткрытую дверь, за чем золотоволосую рабыню застал, крайне бесшумно подошедший кизляр-ага Хаджи-Мехмед вместе с четырьмя молодыми помощниками и, привлекая к себе её внимание, прокашлял, что заставило юную девушку испуганно вздрогнуть от неожиданности и, незамедлительно обернувшись, выдохнуть с огромным облегчением: --Ах, это вы, Хаджи-ага! Как же вы меня напугали. Нельзя же так незаметно подкрадываться.—что прозвучало, подобно лёгкому упрёку, на который кизляр-ага огрызнулся: --Поговори мне тут ещё, Хатун! Учить она меня вздумала! А, ну марш в общую комнату! Нургюль всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла, успев кизляру-аге объяснить о своёй с Махнур Хатун, весьма опасной авантюре по разоблачению Гюльбахар Султан, что тот, хотя и оказался глубоко потрясён, услышанным от наложницы, объяснением, благодаря чему, выждав немного времени после ухода очаровательной юной собеседницы, внимательно и с мрачной задумчивостью смотря ей в след, сам принялся вслушиваться в, происходящий за дверью, весьма, щекотливый разговор между Гюльбахар Султан с Махнур Хатун, которая, вскоре вышла из покоев в, залитый яркими лучами, заходящего за линию горизонта, солнца, мраморный коридор, где её уже с нетерпением ждал кизляр-ага. --Хаджи-ага!—потрясённо воскликнула юная девушка, но всё-таки, вернее сказать, словно по инерции, почтительно ему поклонилась, что заставило главного гаремного агу решительно схватить наложницу за локоток и, отведя её в сторонку, принялся расспрашивать: -- Ну и, что это ещё за самоуправство такое, Хатун? Кто надоумил тебя, самолично шпионить за Гюльбахар Султан? Махнур Хатун судорожно сглотнула, но, понимая, что ей лучше не наживать себе врагов в лице начальства султанского гарема, вновь тяжело вздохнула и откровенно призналась: --Никто, Хаджи-ага! Это было моей личной инициативой шпионить за Султаншей. Между ними воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого кизляр-ага, всё-таки решил отвести наложницу в темницу для профилактики, чтобы она, потом не строила из себя воинственную героиню-спасительницу. --Ничего, Хатун! Вот сутки посидишь в темнице, впредь будешь умнее и геройствовать, зато перестанешь!—не терпя никаких возражений, решительно заключил кизляр-ага и, не обращая никакого внимания на все её препирательства, наконец, довёл наложницу до подвального помещения, где, закрыв её в одной из камер, оставил под бдительным присмотром стражников, а сам вернулся в гарем.