Невеста из России.

Но, а, что же касается, оставшейся в гордом одиночестве, Махнур Хатун, то она, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, сидела на холодном каменном полу, прижавшись изящной спиной к стене и обхватив колени руками, отрешённо смотрела в сторону тяжёлой дубовой арочной двери, совершенно не жалея о том, что выдала коварную Гюльбахар Султан кизляру-аге, смутно надеясь на то, что он вместе со стражниками примут все необходимые для её справедливого сурового наказания меры, из-за чего даже не заметила того, как по ту сторону двери к стражникам уверенной мягкой походкой подошёл Султан Мурад, приказавший им, немедленно впустить его во внутрь. Те мгновенно подчинились и принялись громко звенеть ключами, ища нужный, чем вывели из глубокой мрачной задумчивости, находящуюся в камере, Махнур Хатун, успевшую, вовремя опомниться и инстинктивно насторожиться в смиренном ожидании незванного визитёра, не заставившего себя долго ждать. И вот, наконец-то, тяжёлая дубовая арочная дверь с оглушительным скрипом распахнулась, и в очень тёмную тесную, напоминающую склеп, камеру решительно вошёл Султан Мурад, смотрящий на, до сих пор сидящую на холодном каменном полу, очаровательную юную девушку с приветливой, очень искренней улыбкой, с которой он произнёс: --Вот, ты и доказала свою преданность моей Великой Династии, Махнур Хатун. Благодаря тебе, оказалась разоблачена Гюльбахар султан. Хаджи-ага доложил мне несколько часов тому назад обо всём том, что узнал от тебя, а уж я приказал стражникам, возглавляемым Кеманкешем-агой доставить предательницу в Девичью башню, где она проведёт остаток дней. Между молодыми людьми воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого юная девушка плавно поднялась с пола и с лёгким недоверием принялась смотреть на венценосного собеседника, хорошо ощущая то, как её бледное лицо начинает заливаться румянцем смущения, а чувственные алые губы расплываться в победной улыбке. --А как к моей авантюре отнеслась наша Дражайшая Валиде Кёсем Султан? Надеюсь, она не сильно осерчала на меня, Повелитель?—кокетливо потупив взор, осторожно поинтересовалась у него юная девушка, что получилось на столько очаровательно, перед чем Мурад не устоял и, поддавшись порочному порыву, слился с Махнур Хатун в долгом, очень жарком поцелуе, от которого у неё закружилась голова и стройные, как у молодой газели, ноги стали совсем, как ватные, благодаря чему, она повисла на мужественной шее и груди Султана Мурада, словно тонущий пудель, что позволило парню незамедлительно обхватить девушку за стройную талию и вместе с ней рухнул на пол, как подкошенный, продолжая с неистовым жаром целоваться, совершенно не заметив того, как между ними вспыхнула головокружительная страсть, перед которой Мурад с Махнур не смогли совладать и самозабвенно отдались на волю её бурному течению, постепенно заполнив тесное пространство камеры единогласными громкими сладострастными стонами. --Утром Валиде ждёт тебя у себя в покоях для того, чтобы провести с тобой инструктаж о том, что обязана знать моя фаворитка, каковой ты сейчас стала, Махнур.—чуть слышно прошептал юный Падишах сразу после того, как немного отдышался и собрался с мыслями, тем-самым обдавая новоиспечённую фаворитку горячим дыханием, от чего по её нежной светлой, практически белоснежной коже пробежали мурашки, заставившие девушку залиться румянцем смущения, во время чего пара, вновь воссоединилась в долгом очень пламенном поцелуе, после которого рассталась и разошлась: кто в комнату для фавориток, кто в великолепные покои к Валиде. Казалось бы, беды Султанской семьи должны, наконец-то, закончиться, сменившись на бесконечное счастье, но нет. Осталась ещё одна проблема—Махфирузе Хатун, которая полчаса тому назад, крайне бесшумно прошла в, залитый лёгким медным мерцанием, исходящим от, горящих в золотых канделябрах, свечей дворцовый хаммам, где в мраморной восьмиугольной ванне с приятной тёплой водой, отрешившись от всего внешнего мира, нежилась главная Хасеки Джансель Султан, которая, словно почувствовав, что находится здесь не одна, внезапно мечтательно вздохнула: --Мурад, ну, наконец-то, ты вернулся ко мне! Я уже успела соскучиться по тебе.—и открыла голубые, как ясное безоблачное небо, глаза, к своему глубочайшему удивлению увидев, склонившуюся над ней, рыжеволосую фаворитку Шехзаде Баязида. --Ну, наконец-то, ты проснулась, красотка, но лишь для того, чтобы сейчас уснуть вечным сном, ибо так пожелала Гюльбахар Султан, а я пришла сюда для того, чтобы исполнить её приказ и заодно передать тебе от неё привет с наилучшими пожеланиями!—с наигранной доброжелательностью чуть слышно произнесла Махфирузе Хатун и, не говоря больше ни единого слова, крепко схватила Джансель Султан за шикарные густые вьющиеся золотистые длинные волосы и, окунув её голову в воду, принялась удерживать, не обращая никакого внимания на отчаянные попытки четырнадцатилетней Султанши бороться за жизнь себя с малышом во чреве и на то, как дверь в просторный мраморный зал уже оказалась взломана под напором евнухов, приведённых Гевгерхан Султан вместе с Лалезар-калфой и, вбежав во внутрь, двое евнухов, незамедлительно схватили, отчаянно вырывающуюся из их крепких рук, Махфирузе Хатун и, выведя её из хаммама, отвели в темницу в тот самый момент, когда Гевгерхан Султан вместе с ункяр-калфой Лалезар вытащили юную Джансель из приятной тёплой воды и, заботливо завернув в шёлковую белоснежную простыню, принялись приводить её в чувства. --Ну, где же эта лекарша?! Отправьте кого-нибудь за ней немедленно!—теряя терпение, с нескрываемым раздражением обратилась к кому-то из, ошалевших и стоявших немного в стороне, рабынь Гевгерхан Султан, тем-самым приводя их в чувства, что ей удалось успешно, ведь иначе рабыни бы ни опомнились и ни убежали бы за главной дворцовой лекаршей, оставляя главную гаремную калфу рядом с молоденькими Султаншами, одна из которых, по-прежнему так и не приходила в сознание, что очень сильно беспокоило Гевгерхан Султан с Лалезар-калфой, впавших в невыносимое отчаяние. -- Может быть, она занята какой-то очень важной операцией, которую никак нельзя отложить, либо приостановить, Султанша.—осторожно предположила молодая ункяр-калфа, умело скрывая своё беспокойство за весьма юную главную Хасеки под маской искренней доброжелательности, хоть немного разбавившей их бесконечное, как целая вечность, мрачное ожидание вместе с эмоциональным напряжением, произвольно повисшим в воздухе, разрушенное лишь появлением в хаммаме главной лекарши вместе с молодыми помощницами, которые незамедлительно приступили к внимательному осмотру, уже удобно лежащей на тёплом мраморном выступе, Джансель Султан, что проводилось под бдительным присмотром Лалезар-калфы с Гевгерхан Султан, стоявших немного в стороне от них и о чём-то тихо беседующих друг с другом, уже постепенно полностью успокоившись. Не известно, сколько прошло времени, но, когда юная Джансель очнулась и осмотрелась по сторонам, обнаружила себя, одетой в шёлковую ночную рубашку и лежащей в постели под тёплым одеялом на мягких перине с подушками, скрытой от всех людей плотным золотистым газовым балдахином. --Где я?—измождённо простонав и ничего не понимая, слабым тихим голосом спросила она, чем и привлекла к себе внимание Валиде Кёсем Султан, о чём-то вразумительно беседующей с Повелителем, выглядевшим чрезвычайно воинственно, вернее даже разгневанным, не говоря уже о том, чтобы отправиться в темницу и свернуть шею обидчику дражайшей возлюбленной с их малышом в её чреве. --Я сама разберусь с Махфирузе Хатун, сынок, и превращу её жизнь в настоящий ад, но отдавать приказ о казни не стану, так как смерть станет лишь для предательницы избавлением.—мудро рассудила, облачённая в шикарное парчовое зелёное платье, Валиде, обращаясь к сыну в тот самый момент, когда они величественной мягкой походкой приблизились к широкому ложу с, уже облокотившейся изящной стройной спиной о подушки, юной девушкой, доброжелательно ей улыбаясь. --Ты находишься в своих покоях, Джансель, куда тебя перенесли евнухи по распоряжению моей старшей сестры Гевгерхан Султан, но можешь больше не волноваться, ведь я уже отдал распоряжение стражникам о том, чтобы они каждую ночь жестоко насиловали предательницу.—заверил возлюбленную молодой Падишах, осторожно присаживаясь на, обитую тёмным бархатом, банкетку из слоновой кости с сусальным золотом, отчего Джансель пробил озноб, вызванный невыносимым ужасом от, услышанных от него, воинственных заверений о жестокой расправе над её мучительницей, но, собравшись с мыслями, отчаянно взмолилась: --Повелитель, прошу вас, ради нашей с Вами любви и здоровья будущих детей, не берите грех на душу, а лучше пощадите несчастную Хатун, которую вы обрекли на моральные и физические страдания! Её прояснившиеся голубые глаза заволокло горькими слезами, готовыми в любую минуту скатиться тонкими прозрачными ручьями по бледным бархатистым щекам, по которым девушку ласково поглаживал юный Султан, с огромным обожанием смотрящий на неё, что совсем нельзя было сказать о мудрой Валиде Кёсем Султан, полностью разделяющей чувства невестки, о чём и поспешила высказаться: --Мурад, лев мой отважный, Джансель права. Не стоит так жестоко поступать с неразумной рабыней. Мне, конечно, очень хорошо понятны твои чувства, ведь ты сегодня, едва не потерял возлюбленную, но с ней всё, слава Аллаху, обошлось, поэтому успокойся и позволь мне самой решать судьбу Махфирузе Хатун, так как дела гарема—моя компетенция. Перед столь разумными аргументами Султан Мурад не нашёлся, что и сказать супротив, из-за чего молчаливо уступил, одобрительно кивнув, что вызвало вздох огромного облегчения у Валиде Кёсем Султан, которая, оставив сына наедине с невесткой, ушла на поиски кизляра-аги для того, чтобы отдать ему все необходимые распоряжения, относительно дальнейшей судьбы неразумной рабыни, не переставая, думать ещё и о судьбе средней дочери, то есть Гевгерхан Султан, которой давно пора, снова выходить замуж и становиться счастливой женой кого-нибудь из преданных ей с Падишахом высокопоставленных сановников. Валиде Кёсем Султан, сопровождаемая верными Хаджи-агой с Лалезар-калфой, пустилась в подвальные помещения и с царственной уверенностью подошла к темнице, потеряно сидящей на холодном каменном полу, прижав колени к соблазнительной пышной упругой груди и обхватив их руками, неразумной рабыне Махфируз-хатун в тот самый момент, когда с ней уже обличительным тоном беседовала Баш Хасеки Айше Султан, облачённая в тёмное шёлковое, обшитое кружевом, сиреневое платье. --Да, как ты, жалкая рабыня, посмела покуситься на жизнь законной жены нашего Падишаха?! Неужели ты не понимаешь, что за это тебя задушат и утопят в Босфоре, зашитой в мешок?!—и, выдержав небольшую паузу, с хитринкой сощурила выразительные карие глаза и, загадочно улыбнувшись, продолжила.—Конечно, ты можешь себя спасти, признавшись в том, кто тебя надоумил напасть на Джансель Султан. Это ведь сделала Гюльбахар Султан руками дерзкой выскочки Махнур-хатун? Так? Только в ответ Баш Хасеки было мрачное молчание рыжеволосой русской рабыни, воспринявшейся Айше Султан никак иначе, как за положительный ответ, хотя на самом деле, Махфируз-хатун молчала лишь из-за того, что не хотела ни с кем разговаривать, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей спастись и, выбравшись из темницы, завершить начатое нападение на законную жену Падишаха, доведя до её смерти, пусть это и будет стоить ей её жизни, на что наложнице было абсолютно всё равно, ведь она уже давно поняла, что жизни ей здесь не будет, а её миссия—стать смертницей, выполняющей жуткие распоряжения Гюльбахар Султан, о чём уже итак догадалась Баш Хасеки Айше Султан, грациозно обернувшаяся и, заметив появление Валиде Кёсем Султан с кизляром-агой и с ункяр-калфой, почтительно им поклонилась в знак искреннего приветствия. --Надеюсь, эта глупая русская рабыня призналась тебе в том, что её нападение на Джансель Султан шло от распоряжения этой проклятущей Гюльбахар Султан?—проявляя ко второй невестке неподдельную заинтересованность, спросила у Айше Султан Валиде Кёсем Султан с доброжелательной улыбкой, заставившей молоденькую собеседницу, честно признаться: --Нет, Валиде! Эта проклятая рабыня молчит, как партизан на допросе. Только мне и этого оказалось достаточно, ведь не зря же говорят в народе о том, что молчание—знак согласия. Махфируз-хатун является всего лишь пешкой в гаремной игре. На самом деле за нападением на Джансель Султан стоят Гюльбахар Султан с Махнур-хатун. Между женщинами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого мудрая Валиде Кёсем Султан подала невестке повелительный знак темноволосой головы о том, что та может вернуться в гарем, благодаря чему, Баш Хасеки Айше Султан всё поняла и, почтительно откланявшись свекрови с кизляром-агой и ункяр-калфой, вернулась в гарем, что позволило мудрой Валиде Кёсем Султан вздохнуть с огромным облегчением: --Ну, наконец-то, она ушла!—подошла в плотную к решотке и, терпеливо дождавшись момента, когда рыжеволосая русская рабыня поднялась с пола и почтительно поклонилась, объявила ей высочайшую волю своего самодержавного сына, повергшее девицу в огромный шок и заставившее слёзно молить о пощаде, до чего Валиде Кёсем Султан уже не было никакого дела.—Тебя сейчас же отправят в ближайший портовый бордель, куда и продадут в услужение, хатун! О Махнур-хатун с Гюльбахар Султан не волнуйся. Они, тоже понесут справедливое наказание! А между тем, что же касается Баш Хасеки Айше Султан, то она уже находилась в главных покоях и, стоя перед, царственно восседающим на парчовом покрывале широкого ложа, возлюбленным мужем, не знала даже того, как ей сообщить ему о том, что к утреннему нападению на главную Хасеки Джансель Султан причастна прежде всего Гюльбахар Султан вместе с Махнур-хатун, ведь, как она уже успела узнать от верной Нарин-калфы, проклятущая испанская выскочка уже стала фавориткой Повелителя, которую уже, буквально несколько минут тому назад, перевели на этаж для фавориток, что, разумеется Айше Султан пришлось, очень даже не по душе. --Что-то случилось у тебя, Айше, раз ты не могла подождать до момента, когда я позову тебя к себе в покои?—наконец, заметив присутствие в своих покоях Баш Хасеки Айше Султан, с полным безразличием спросил у неё Султан Мурад, бросив на неё молниеносный взгляд, чем заставил очаровательную собеседницу, постепенно собраться с мыслями и, ничего от него не скрывая, ответить: --Я сейчас была в темнице, где содержится русская рабыня по имени Махфируз-хатун лишь для того, чтобы самолично узнать от неё имя главного виновника нападения на нашу дражайшую Джансель Султан и… Султанша не договорила лишь из-за того, что Султан Мурад внезапно поднял на неё пристальный взгляд и, проявляя уже неподдельный интерес, вновь спросил: --И что же тебе сказала эта негодная рабыня, Айше? Она призналась? --Нет, Повелитель. Она молчит, как партизан. Только мне этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы подтвердить мои подозрения.—ничего не скрывая, с прежней откровенностью, вновь ответила Баш Хасеки Айше Султан и, выдержав небольшую паузу, продолжила, словно предвидя новый вопрос возлюбленного, который Султан Мурад уже захотел задать ей.—Как я и подозревала, нападение на Джансель Султан организовала Гюльбахар Султан, а нашла безотказную рабыню Махнур-хатун. Между возлюбленными супругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого молодой Султан Мурад погрузился в глубокую задумчивость о том, как ему поступить с двумя предательницами, хотя и прекрасно понимал одно, что пощады им никакой не будет, это уж точно, благодаря чему, сам того не заметил, как измождено вздохнул и с глубокой отрешённостью вздохнул: --Возвращайся к себе в покои, Айше! Ни о чём не думай. Я сам решу судьбу предательниц. Баш Хасеки Айше Султан прекрасно поняла возлюбленного и, не произнося больше ни единого слова, с тяжёлым вздохом: --С Вашего позволения, Повелитель!—почтительно откланялась и, провожаемая взглядом возлюбленного, полного глубокой отрешённости, подошла к широкой двери и, громко постучавшись в одну из светлых дубовых створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, молчаливые стражники распахнули перед ней створки, собралась уже было уйти прочь, как, в эту самую минуту, в главные покои к правящему горячо любимому сыну уверенно вошла Валиде Кёсем Султан, настроившаяся, незамедлительно обсудить с ним дальнейшую судьбу ненавистной Гюльбахар Султан с проклятущей Махнур-хатун, невольно приведя это к тому, что её дражайшая невестка Баш Хасеки Айше Султан почтительно ей поклонилась в знак приветствия. --Можешь идти к своей подруге, Айше!—бесстрастно распорядилась Валиде Кёсем Султан и, внимательно проследив за тем, как невестка, наконец, взявшись за позолоченную ручку двери, открыла створку и вышла из главных покоев, вновь закрыв её, благодаря чему, венценосных мать с сыном обдало приятным прохладным дуновением, внёсшим ясность в их мысли, в связи с чем, они немного выждали и лишь только после этого перешли, наконец, к тому разговору, для чего Валиде Кёсем Султан пришла в главные покои. --Валиде, Вы пришли ко мне для того, чтобы сообщить о причастности Гюльбахар Султан с Махнур-хатун к покушению на мою главную Хасеки? Мне уже об этом известно. Айше Султан уже поставила меня об этом в известность сейчас.—поделился с дражайшей Валиде молодой Падишах, чем ввёл её в лёгкое недоумение, с которым Кёсем Султан иронично усмехнулась: --Почему-то я совсем не удивлена тому, что твоя Баш Хасеки Айше Султан, узнав такую «замечательную» новость, непременно не упустит возможность, избавиться с твоей помощью от ненавистной испанской наложницы с Гюльбахар Султан.—что мгновенно вывело Султана Мурада из его глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему, он, оставаясь всё тем же, очень серьёзным, произнёс: --Гюльбахар Султан сегодня же будет выслана в Девичью башню, где проживёт оставшиеся годы и дни, Валиде. Это уже решено. Вы, даже можете сами ей объявить мою Высочайшую волю.—чем вызвал в горячо любимой матери вздох огромного облегчения: --Ну, слава аллаху, что она отправится туда, где ей самое место, лев мой! Только мудрая Валиде Кёсем Султан поторопилась радоваться, ведь ими ещё не решён вопрос, касаемый Махнур-хатун, благодаря пониманию о чём, между матерью с сыном их эмоциональное напряжение повисло в воздухе, ведь оба понимали то, что им никак не избавится от этой бедовой испанской наложницы, по крайней мере, этот месяц. --Махнур-хатун должна быть переведена в самые дальние покои гарема, где ей предстоит прожить этот месяц до тех пор, пока ни выяснится то, беременна она, или нет, Валиде. Лишь только тогда будем решать её судьбу.—наконец, нарушив их и без того, очень мрачное молчание, решил молодой Падишах, мысленно признаваясь себе в том, что он больше никогда не прикоснётся и не позовёт к себе, провинившуюся перед его семьёй, наложницу, собственно, как и не желает больше видеть и слышать её в гареме. --Хорошо, лев мой! Можешь ни о чём не переживать! Я сама обо всём позабочусь!—вновь тяжело вздыхая, заключила мудрая Валиде Кёсем Султан, которая прекрасно понимала противоречивые чувства самодержавного сына, не говоря уже о том, что совсем не осуждала его, ведь, в данном своём справедливом решении, Мурад был абсолютно прав, собственно как и мягок, так как он мог легко отдать распоряжение о казни предателей, что стало бы, очень даже справедливо с его стороны, да и никто бы не осудил, наоборот, все ещё больше бы зауважали. Вот только венценосные мать с сыном даже не догадывались о том, что Баш Хасеки Айше Султан вместо того, чтобы отправится в свои покои для того, чтобы заняться детьми, она пришла к дражайшей подруге главной Хасеки Джансель Султан, которая, в данную минуту стояла возле арочного окна с позолоченной решёткой и, одетая в шикарное парчовое платье цвета свежей зелени, была погружена в глубокую мрачную задумчивость об испанской выскочке Махнур-хатун, ставшей столь неожиданно для всех фавориткой Султана Мурада, прекрасно понимая одно, что теперь спокойной жизни в султанском гареме для неё, Джансель Султан, не будет, ведь Махнур-хатун, непременно себя ещё покажет им всем и не с лучшей стороны, что оказалось хорошо понятно её дражайшей подруге Айше Султан, которая уже удобно расположилась на парчовой тахте возле другого окна и с легкомысленной доброжелательностью заверила подругу: --Если ты печалишься из-за нашей, внезапно образовавшейся сопернице, Джансель, напрасно. Успокойся. Испанская девица уже находится в глубоком забвении у Повелителя. Она даже лица её больше видеть не желает, собственно, как и слышать её голоса.—чем мгновенно привлекла к себе внимание, глубоко потрясённой подруги, заставив её, немедленно с плавной грацией обернуться и, проявляя неподдельный интерес, с огромным негодованием спросить: --Как это хатун ушла в глубокое забвение, ведь она только сегодня стала фавориткой?—что было вполне ожидаемо для Баш Хасеки Айше Султан, которая, вновь загадочно улыбнулась подруге и, ничего от неё не скрывая, объяснила: --Повелитель узнал о том, что к твоему покушению причастны Гюльбахар Султан вместе с Махнур-хатун, которых он решил сурово наказать по справедливости, а именно: Султаншу ссылают в Девичью башню до конца жизни, но, а Махнур-хатун отправляют на месяц в самые дальние покои, после чего, в случае, если она окажется не беременна, её сошлют в старый дворец, но, а, если всё-таки эта испанская змея забеременеет, ребёнка у неё заберут сразу после родов, а от неё самой избавятся.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого обе Султанши погрузились в глубокую задумчивость о том, что такими своими суровыми, но справедливыми действиями Султан Мурад, вновь доказывает то, как сильно он любит своих Хасеки, ради благополучия с безопасностью которых, готов отправить в Босфор весь гарем, если то потребуется, благодаря чему, юные Султанши испытали приятное душевное тепло, постепенно и плавно заполняющее их сущность, от чего им стало хорошо и очень спокойно. Именно этим и воспользовалась Гевгерхан Султан, терпеливо дождавшись момента, когда, вставшие в почтительном поклоне, девушки-рабыни открыли створки широкой двери, что позволило Султанше войти вовнутрь и, привлекая к себе внимание, уже сидящих на тахте, невесток, радушно заключить: --Можете радоваться, Повелитель разочаровался в гареме из-за предательницы Махнур-хатун и решил больше им не пользоваться.—невольно приведя это к тому, что Айше с Джансель Султан мгновенно опомнились и, встав с тахты, почтительно поклонились Гевгерхан Султан, испытывая одинаковые радушные чувства, переполнявшие их трепетную душу, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди разгорячённое сердце от, переполнявшего его, огромного восхищения с бесконечным счастьем, благодаря чему, обе молоденькие Хасеки даже потрясённо переглянулись между собой, до чего самой Гевгерхан Султан уже не было никакого дела из-за того, что она, опустившись на, стоявшую неподалёку, банкетку, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что у неё с хранителем главных покоев Силахдаром-агой так ничего и не получается для того, чтобы воссоединиться друг с другом, что приносило обоим возлюбленным невыносимые душевные терзания. --Госпожа, с Вами всё хорошо? Чем я могу Вам помочь?—заметив такое плачевное состояние Султанши и проявляя к ней искреннюю заботу с вниманием, обеспокоенно поинтересовалась у Гевгерхан Султан Джансель Султан, мягко приблизившись к тумбочке, на которой стоял медный кувшин с прохладной ключевой водой, которую она аккуратно налила в небольшой стакан и, мягко вернувшись к Султанше, заботливо подала его ей. --Со мной всё в порядке, Джансель! Не забивай свою хорошенькую головку моими проблемами.—небрежно отмахнувшись, печально произнесла Султанша, потеряно взяв из рук невестки стакан с водой и поднеся к чувственным губам, сделала несколько глотков, благодаря чему, Айше с Джансель Султан снова потрясённо переглянулись между собой. --Вся проблема нашей Султанши в том, что она никак не может воссоединиться со своим возлюбленным, то есть с хранителем главных покоев Силахдаром-агой, Джансель.—шепнула на ухо дражайшей подруге Баш Хасеки Айше Султан, благодаря чему, потрясённая до глубины души откровением подруги, Джансель Султан решила во что бы то ни стало помочь возлюбленным, наконец-то, обрести долгожданное совместное счастье, в связи с чем, вновь почтительно откланялась обеим Султаншам и, стремительно подойдя к широкой двери, взялась за позолоченные ручки и, открыв створки, уверенно покинула свои великолепные светлые просторные дорого обставленные покои и стремительно отправилась в главные покои для того, чтобы встретиться в них с дражайшим возлюбленным мужем Султаном Мурадом и серьёзно поговорить с ним о возможном объединении Силахдара-аги с Гевгерхан Султан, смутно надеясь на его взаимопонимание с одобрением, провожаемая потрясённым взглядом обеих Султанш. --Куда это она отправилась, Айше?—с огромным негодованием поинтересовалась у старшей невестки, собравшаяся постепенно с мыслями, Гевгерхан Султан, чем вызвала у собеседницы искреннюю доброжелательную улыбку, с которой, ничего от неё не скрывая, ответила: --Не беспокойтесь, Султанша. Скоро Вы воссоединитесь со своим дражайшим возлюбленным.—невольно приведя это к тому, что между ними, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они потрясённо принялись смотреть друг на друга, благодаря чему, Гевгерхан Султан даже не знала того, что ей делать: радоваться подобному бескорыстному душевному рвению Джансель Султан на то, чтобы воссоединить её, Гевгерхан Султан, с Силахдаром-агой, либо, наоборот беспокоиться от того, что Повелитель с Валиде могут легко разгневаться и обрушить на, ни в чём неповинных возлюбленных всю свою праведную ярость. Но, а, что же касается самого Султана Мурада, то он уже находился в своих просторных главных покоях совершенно один и, удобно восседая на парчовом покрывале широкого ложа, надёжно спрятанного под плотными вуалями золотого газового и тёмного парчового балдахина, отдыхал от всего внешнего мира, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, что больше не желает иметь никаких дел с наложницами, считая их всех лживыми корыстными предательницами, готовыми попереубивать друг друга, ради достижения власти с возвышением, что совсем нельзя было сказать о его милых нежных возлюбленных Хасеки Айше с Джансель, любящих его искренне и заботящихся о душевном благополучии, горячо ими любимого, мужчины, о чём недавно объявил дражайшей Валиде перед её уходом на встречу с начальником дворцовой стражи Кеманкешем-агой, к которому питала запретные трепетные чувства, тщательно скрывая их от всех домашних. Только Султан Мурад совсем не осуждал мать. Наоборот, он был искренне рад тому, что в её жизни появился человек, понимающий и поддерживающий Валиде в трудную минуту, подставляя надёжное мужественное плечо для утешения, или изливания души, да и… --Повелитель, к Вам пришла Джансель Султан. Она просит Вашей аудиенции.—внезапно ворвавшись в ход его мрачных мыслей, доложил с почтительным поклоном стражник, чем вернул молодого Падишаха из мира грёз в реальный, благодаря чему, Султан Мурад мгновенно опомнился и, одобрительно кивнув светловолосой головой, приказал: --Впусти! Стражник всё понял и, почтительно откланявшись, ушёл, пропуская вовнутрь роскошных главных покоев главную Хасеки Джансель Султан, робко вошедшую вовнутрь и, почтительно поклонившись, чуть слышно и с невыносимым душевным измождением выдохнув: --Повелитель!—чем мгновенно привлекла к себе внимание возлюбленного мужа, заставив его решительно подняться с парчового покрывала, уверенно подойти к ней и пламенными словами: --Милая моя Джансель!—заключить в крепкие мужские объятия и зарыться лицом в её шикарные густые золотистые длинные волосы, хорошо ощущая то, как учащённо колотится трепетное справедливое доброе милостивое сердце в соблазнительной упругой груди дражайшей возлюбленной жены, которая до сих пор не верила в радушные слова Гевгерхан Султан о том, что в жизни Повелителя больше не будет никаких наложниц, что грело юной девушке, истерзанную невыносимыми страданиями, хрупкую, словно горный хрусталь, душу, невольно приведя это к тому, что возлюбленные супруги сами того не заметили, как воссоединили мягкие чувственные губы в долгом пламенном поцелуе, которому, казалось, не наступит конца никогда, по крайней мере, паре хотелось в это верить. --Вы всё правильно решили, Повелитель!—в перерыве между их неистовыми поцелуями, вновь трепетно выдохнула юная девушка, добровольно утопая в ласковой бездне светлых глаз мужа, чем вызвала в нём взаимный измождённый вздох: --Просто из-за коварного предательства Махнур-хатун, жестоко ударившего меня в самое сердце, подобно кинжалу, я понял, что все наложницы—лживые притворщицы, которым необходимо лишь одно—возвышение и власть, но не я—Мурад!—и не говоря больше ни единого слова, вновь воссоединился с возлюбленной в долгом, очень пламенном поцелуе, что оказалось хорошо понятно очаровательной юной Джансель Султан, в связи с чем, она крепче обняла мужа за мужественные плечи и шею изящными нежными заботливыми руками. Только Валиде Кёсем Султан отправилась в покои к Гюльбахар Султан для того, чтобы самолично сообщить ей Высочайшее распоряжение, относительно её дальнейшей судьбы, но какого же было удивление Султанши, когда она, крайне бесшумно войдя в покои к ненавистной интриганке, обнаружила в них Шехзаде Баязида, вразумительно отчитывающего мать за её коварство с полостями, выражая явное разочарование с возмущениями. --Ах, Валиде! Что же Вы натворили?! Неужели Вы не понимаете, что Повелитель ни за что не простит Вам покушения на свою главную Хасеки, которая, совершенно перед Вами ни в чём неповинна! Вас казнят, а я уже не смогу ничего сделать для Вашей защиты!—справедливо возмущался юный Шехзаде Баязид, воинственно смотря на, царственно восседающую на парчовой тахте, мать, облачённую сегодня в тёмное синее бархатное платье с парчовыми вставками, выражающую полное спокойствие и безразличие, с которым Султанша сдержано вздохнула и, не обращая никакого внимания на, окутывающие её, подобно шёлковому покрывалу, золотистые яркие солнечные лучи, уверенно произнесла: --Баязед! Мой справедливый Шехзаде, неужели ты не понимаешь того, что все мои старания направлены на то, чтобы оставить Повелителя без наследников, но, а затем постепенно устранить его от власти и возвести на трон Великих Османов тебя!—не учтя одного, что весь их разговор слышит Валиде Кёсем Султан, воспринявшая жестокие откровения проклятущей преступницы никак иначе, как за признание в собственном предательстве, благодаря чему, мудрая Валиде, наконец, с царственным величием вышла из тени и, победно улыбаясь, заключила: --Вот ты и призналась в своих преступлениях против Османской Династии, Гюльбахар! Отныне, тебе не будет никакой пощады. Ты сейчас же отправляешься в Девичью башню, где проживёшь остаток своих дней.—чем мгновенно привлекла к себе внимание ошарашенных матери с сыном, заставив их, незамедлительно переглянуться между собой и потрясённо хором воскликнуть: --Валиде Кёсем Султан! Только вместо ответа и объяснений мудрая Валиде подала повелительный знак, ожидающим от неё новых распоряжений, находящимся за дверью, стражникам о том, чтобы они немедленно вошли и, схватив коварную преступницу, отправили её в Девичью башню, что те и принялись выполнять незамедлительно, но для начала, вывели Гюльбахар Султан из её покоев, крепко удерживая за обе руки, провожаемые всё тем-же ошарашенным взглядом Шехзаде Баязида, напоминающего собой, поникший перед мощной грозой, цветок из-за, переполнявших его всего, бурных противоречивых чувств, что оказалось хорошо понятно мудрой и справедливой Валиде Кёсем Султан, которая мягко приблизилась к молодому человеку и, ласково его погладив по тёмным густым волосам, подбадривая произнесла: --Я, прекрасно понимаю твои чувства, Баязид, ведь какой бы беспощадной предательницей ни была Гюльбахар Султан, прежде всего она твоя Валиде, пусть она и творила сплошное беззаконие. Прости её.—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной уверенностью развернулась и ушла, провожаемая всё тем же отрешённым взглядом Шехзаде Баязида, оставшегося в гордом одиночестве стоять посреди великолепных покоев неразумной матери, глубоко погружённый во мрак задумчивости. А между тем, лодка с Гюльбахар Султан и, остерегающими её, вооружёнными стражниками уже постепенно приближалась к трёхэтажному каменному зданию Девичьей башни, не говоря уже о том, что над Босфором постепенно сгущался туман и сумерки, что ознаменовалось вступлением в свои законные права вечера. С каждой минутой становилось всё темнее и мрачнее совсем, как мысли опальной Султанши, которая совершенно не заметила того, как лодка с её сопровождением уже аккуратно причалила к берегу, а она сама, с помощью стражников вышла на берег и, бросив прощальный взгляд на противоположный берег, где царственно возвышался великолепный дворец Топкапы, в гареме которого прошла её юность и молодость, печально вздохнула: --Чему быть, того не миновать, да и за всё надо платить!—и, войдя во внутрь, направилась по тёмному каменному коридору, тускло освещённому, горящими в стенах, факелами, по направлению к своей скудной мрачной, подобно склепу, камере, не обращая никакого внимания на, выстроившихся по обе стороны коридора в почтительном поклоне, обслуживающий персонал башни, сама не заметила того, как постепенно дошла до места своего заточения, снимая все украшения и передавая их начальнику стражи для того, чтобы он вернул их в государственную казну, что было сравнимо с восшествием, приговорённого к казни, преступника на эшафот. Не известно того, сколько прошло времени прежде, чем Султанша, наконец-то вошла в свою камеру, совершенно не заметив того, как за её изящной стройной спиной, крайне бесшумно закрылась тяжёлая дубовая арочная дверь. Всё. Отныне, Гюльбахар Султан предстояло провести в этой тесной мрачной, лишённой всяческих удобств, камере остаток жизни, размышляя и предаваясь воспоминаниям о счастливых и горестных моментах прошлого, от мрачных мыслей о чём, её вывел главный надзиратель, с понимающим тяжёлым вздохом обратившийся к ней: --Если появятся какие пожелания, позовите меня, Султанша! Гюльбахар Султан всё поняла и кивнула в знак согласия, тем-самым отпуская того по своим делам, благодаря чему, она вновь осталась совсем одна, с полным безразличием осматривая своё новое пристанище и не в силах поверить в то, что, отныне это, действительно полный крах её жизни.