Невеста из России.

Вот только жизнь не стоит на месте. Так и юный Султан Мурад, забыв обо всём на свете в приятном обществе дражайшей главной Хасеки Джансель Султан, отдыхал, вальяжно восседая в восьмиугольной ванне из серого мрамора в приятной тёплой воде просторного дворцового хаммама, залитого лёгким медным мерцанием пламени, горящих в золотых, расставленных всюду, канделябрах свечей, ведя с женой тихий душевный разговор об устройстве личной жизни Гевгерхан Султан. --Моей сестре хватит уже носить траур по мужу-предателю. Вот только за кого бы мне её выдать замуж такого, чтобы она познала, наконец, долгожданное семейное счастье с душевным благополучием, Джансель?—обращаясь к дражайшей возлюбленной за советом и пристально всматриваясь в её бездонные серо-голубые глаза, с глубокой мрачной задумчивостью спросил у неё юный Падишах, чем вызвал у очаровательной юной возлюбленной понимающий тихий вздох, с которым Султанша, наконец, собравшись с мыслями, уклончиво ответила: --Ну, может за того, кем занято сердце Султанши, Повелитель. На сколько, я успела узнать Гевгерхан Султан, она уже давно перестала оплакивать покойного мужа-предателя. Теперь её многострадальное сердце, вновь изнывает от любви и невыносимого страдания от того, что ей никак не воссоединиться с её дражайшим возлюбленным. Почему бы Вам, мой Повелитель, ни избавить обоих, изнывающих от головокружительной любви друг к другу, возлюбленных священными узами никяха.—невольно приведя это к тому, что Султан Мурад ещё сильнее озадачился, силясь разгадать тайну сердца горячо любимой несчастной сестры, но так и не смог, хотя ответ находился на поверхности, благодаря чему, вновь спросил: --И кто же этот паша, кем занято сердце моей дражайшей сестры Гевгерхан Султан, Джансель? Подскажи, пожалуйста! Я его знаю?—чем заставил возлюбленную загадочно ему улыбнуться и, наконец, ничего не скрывая от возлюбленного, осторожно выдать тайну сердца Султанши: --Вы его не только хорошо знаете, но и ещё держите в услужении, как хранителя ваших личных покоев, Повелитель. Этот паша никто иной, как Силахдар-бей.—невольно приведя к тому, что между возлюбленной парой воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юный Султан Мурад погрузился в ещё большую задумчивость о том, что из-за чрезмерной занятости государственными делами и налаживанием порядка в личной жизни, он совершенно не заметил того, что дражайшая старшая сестра воспылала головокружительной пламенной любовью к его телохранителю, который из своей чрезмерной деликатности со скромностью, тоже отчаянно боролся с запретным чувством из страха вызвать праведный гнев Повелителя с Валиде Султан, что принесло обоим невыносимые душевные страдания, сводящие обоих возлюбленных с ума. Только Султан Мурад решил положить конец их душевным терзаниям, о чём и поделился с дражайшей возлюбленной, незамедлительно: --Всё. Пришёл конец их душевным страданиям. Я в самое ближайшее время объединю их, Джансель. Пусть будут уже счастливы!—невольно приведя это к тому, что не в силах больше бороться с, переполнявшими её всю, радостными чувствами юная Султанша плавно склонилась к чувственным губам мужа и воссоединилась с ним в неистовом пламенном поцелуе, словно благодаря его за долгожданную милость для двух несчастных возлюбленных. --Спасибо, Мурад!—с огромным искренним восхищением выдохнула ему на ухо юная девушка, заставив его всего, вновь затрепетать от нежности и обрушить на жену весь пыл неистовой страсти, на какую был только способен. Но, а позже, когда возлюбленная супружеская пара рассталась друг с другом и разошлась по своим делам, Султан Мурад вызвал к себе дражайшую Валиде и, терпеливо дождавшись момента, когда она, ничего не понимая, пришла к нему в главные покои, продолжил, весьма серьёзный разговор о предстоящем замужестве Гевгерхан Султан уже с матерью, предварительно, удобно расположившись на парчовом покрывале своего широкого ложа и не обращая никакого внимания на лёгкое медное мерцание пламени свечей в канделябрах и тихое потрескивание дров в мраморном камине, приятное исходящее тепло от которого, заботливо окутывало венценосных мать с сыном, подобно мягкому шерстяному пуховому платку. --Мурад, лев мой, позволь узнать о том, для чего ты меня звал?—перейдя, наконец, к делу с негодованием поинтересовалась у правящего сына Валиде Кёсем Султан, чем вызвала у собеседника понимающий сдержанный вздох, с которым юный Падишах начал вводить мать в курс дела издалека: --Я решил, наконец, избавить мою сестру Гевгерхан Султан от её бесконечных душевных страданий тем, что выдам её замуж за очень достойного и преданного нашей Династии пашу, Валиде, и смутно надеюсь на то, что Вы достойно примите и одобрите мой выбор.—чем ввёл горячо любимую Валиде в ещё большее негодование, с которым она изумлённо уставилась на сына и, выражая огромную заинтересованность, незамедлительно спросила: --Я, конечно, полностью согласна с тем, что Гевгерхан Султан давно уже пора осчастливить новым замужеством, вот только позволь узнать мне о том, кого из многоуважаемых и верных нам пашей ты выбрал ей в спутники по жизни? Султан Мурад уже ждал от Валиде подобного вопроса, благодаря чему и ничего от неё не скрывая, наконец, озвучил имя, как ему казалось, идеально подходящего кандидата на руку и сердце Гевгерхан Султан: --Этот многоуважаемый претендент—мой верный друг и телохранитель—Силахдар-бей. Не возражайте, Валиде, так как этот вопрос мною уже решён, да и их любовь взаимна.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое и очень мрачное молчание, во время которого мудрая Валиде Кёсем Султан не знала того, что ей и ответить на столь неожиданное и непреклонное решение правящего сына, выбравшего своей сестре в мужья, крайне, как ей казалось, не надёжного человека, пусть и, как говорит её самодержавный сын, самого преданного Османской Династии человека. Конечно, Валиде Кёсем Султан, поначалу захотела возразить и даже воспротивиться, но, внезапно вспомнив о том, что её дочь искренне влюблена в хранителя главных покоев и невыносимо страдает от невозможности воссоединиться с предметом своего огромного обожания, постепенно сменила гнев на милость и, уступая, вздохнув: --Хорошо, сын мой! Как тебе будет угодно! Я с завтрашнего дня начну приготовления к торжеству.—вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, но, в этот раз уже о том, как ей отвлечь Шехзаде Баязида от мрачных мыслей о предательнице-матери, о чём и продолжила разговор с сыном-правителем.—Я приказала Аджи-аге с Лалезар-калфой приготовить для Шехзаде Баязида наложницу, Мурад. Надеюсь, девушке удастся отвлечь его от предательницы Гюльбахар Султан. --Хорошо, Валиде. Вы правильно поступили!—потирая уставшие глаза, одобрил решение дражайшей Валиде юный Падишах, отчаянно борясь со сном, постепенно одолевающим его, что оказалось хорошо понятно Валиде Кёсем Султан, которая решила его больше не мучить, а лучше пойти к Гевгерхан Султан и объявить ей благосклонную Высочайшую волю о скором замужестве, благодаря чему плавно поднялась с широкого султанского ложа и, пожелав сыну доброй ночи, почтительно откланялась и ушла, провожаемая благодарственным взглядом Султана Мурада, оставшегося, наконец, в гордом одиночестве. Валиде Кёсем Султан пришла в покои к дочери в тот самый момент, когда та, понимая, что её трепетное воссоединение с дражайшим Силахдаром-пашой потерпело крах, сидела на тахте и горько рыдала, не обращая ни на что и ни на кого внимания, а всё из-за того, что доверилась невестке, распевшись перед ней соловьём о своей запретной любви. Ну, что же поделом. Впредь будет мудрее, хотя и будет повинна в смерти возлюбленного, ведь Валиде с Повелителем этого так не оставят и непременно избавятся от нежеланного зятя, дерзко напросившегося в мужья представительнице Султанской Династии. Вот только девушку ждал огромный сюрприз в лице достопочтенной матери, с царственной важностью пришедшей к ней в покои, предварительно терпеливо дождавшись момента, когда девушки-рабыни, стоя в почтительном поклоне, бесшумно открыли створки широкой двери. --Ах, Валиде, что я наделала! Я своими собственными руками подписала Силахдару-аге смертный приговор, ведь Повелитель, узнав о наших с ним запретных чувствах, незамедлительно отдаст приказ о казни аги!—случайно заметив присутствие в покоях дражайшей матери, горько прорыдала несчастная Гевгерхан Султан, впав в такое невыносимое отчаяние, из которого её могла вывести только Валиде Кёсем Султан с мудрыми наставлениями и советами, чем та и занялась незамедлительно: --Успокойся, Гевгерхан! Вытри слёзы! Больше тебе нет нужды их проливать от горя. Ему больше нет места в твоей жизни. Теперь тебя ждёт только безграничное счастье.—чем ввела дочь в ещё большее негодование, заставив потрясённо уставиться на мудрую Валиде и с нескрываемым недоумением спросить: --О чём это вы, Валиде? Я Вас не понимаю. --Скоро ты выйдешь замуж. Так повелел Султан Мурад. Он уже и подобрал тебе в мужья достойного, на его взгляд претендента.—попыталась осторожно подготовить дочь к главной новости Валиде Кёсем Султан, но невольно привела это к тому, что Гевгерхан Султан оказалась потрясена ещё больше, благодаря чему, вся побледнела и, ошарашено продолжая смотреть на мать, задала своё последний вопрос: --За кого?—не зная даже того, как ей реагировать на столь внезапные перемены в жизни, накатившиеся на неё, словно огромный снежный ком: радоваться и надеяться на лучшее, либо впадать в ещё большую панику с отчаянием, к чему уже был готов, вошедший, буквально сразу за матерью в покои к сестре, Султан Мурад, который и объявил сестре свою Высочайшую волю: --Я решил прекратить твои душевные терзания с мучениями тем, что дать согласие на твой никях с моим верным другом-соратником и хранителем моих личных покоев Силахдаром-агой, Гевгерхан. Ты, ведь об этом мечтаешь, все дни и ночи напролёт, печально вздыхая. Отныне, твои мечты сбылись. С утра в гареме начинаются активные приготовления к вашей с ним свадьбе, которая состоится в следующем месяце.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, окрылённая огромным счастьем, Гевгерхан Султан внезапно сорвалась с места и, с неистовым жаром расцеловав руку самодержавному брату, решила отправиться в покои к дражайшей подруге, а именно к главной Хасеки Джансель Султан для того, чтобы поделиться с ней радостной новостью о своей скорой свадьбе с дражайшим избранником, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди многострадальное разгорячённое сердце. Султанша так глубоко погрузилась в радушные мысли, что совершенно не заметила того, как едва ни столкнулась с верным телохранителем Султана Мурада Силахдаром-агой, находящимся всё это время в мраморном коридоре, смиренно ожидая возвращения Повелителя и не понимая одного, для чего он взял его с собой в гарем, ведь туда запрещено входить всем мужчинам, кроме Султана и Шехзаде, благодаря чему, совершенно не заметил того, как с ним, едва чуть ни столкнулась, чем-то очень сильно перевозбуждённая Гевгерхан Султан. Ему едва удалось её слегка попридержать сильными руками. --Будьте осторожны, Султанша.—заботливо предупредил он её, в связи с чем, она постепенно опомнилась и, собравшись с мыслями с лёгким румянцем на хорошеньком лице, застенчиво улыбнулась и чуть слышно выдохнула: --Благодарю, Силахдар-ага!—прекрасно помня о правилах и запретах, хотя, истерзанная бесконечными страданиями, хрупкая, словно фарфоровая ваза, душа рвалась в объятия к этому порочному, но такому желанному мужчине, участливо поспешившему узнать у неё причину столь внезапной перевозбуждённости. --Султанша, с Вами всё хорошо?—за что удосужился от неё новой счастливой улыбки с незамедлительным легкомысленным ответом: --Лучше и быть не может!—чем ещё больше озадачила своего заботливого и очень внимательного собеседника и собралась было уже высвободиться из его сильных заботливых рук для того, чтобы продолжить путь по мраморному коридору к покоям главной Хасеки Джансель Султан, как, в эту самую минуту, внезапно потеряла сознание, вероятно от переизбытка чувств с эмоциями, благодаря чему, верный султанский телохранитель заботливо усадил на, рядом стоявшую, деревянную скамейку и принялся приводить Султаншу в чувства. --Что со мной произошло, ага?—слабым тихим голосом спросила у него юная темноволосая Султанша, всматриваясь в его, затуманенное глубокой мрачной задумчивостью, привлекательное лицо, в особенности в выразительные карие глаза, невольно приведя это к тому, что он чуть слышно, ничего от неё не скрывая, ответил: --Вы только что упали в обморок, Султанша.—невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое молчание, во время которого каждый из них был погружён в свои мрачные мысли, чем и воспользовался Султан Мурад, с царственной уверенностью выйдя из роскошных покоев дражайшей сестры и, заметив её в заботливых объятиях верого телохранителя, решительно направился к ним, что и поспособствовало тому, чтобы парочка решительно, пусть и нехотя отстранилась друг от друга и, почтительно поклонившись молодому Повелителю, смиренно дождалась момента, когда он подошёл к ним и, не глядя на них распорядился бесстрастно: --Следуй за мной, Силахдар! Надо поговорить! Стражник прекрасно понял своего Повелителя, хотя его, весьма серьёзный тон, немного смутил, не говоря уже о том, что насторожил тридцатилетнего хранителя главных покоев, но, не смея ослушаться, он покорно последовал за юным Падишахом, провожаемый потрясённым взглядом Гевгерхан Султан, мысленно догадывающейся об истинной теме их внезапного разговора, чему была очень сильно рада, в связи с чем, простояв так какое-то время посреди коридора в гордом одиночестве, наконец, собралась с мыслями и продолжила путь к покоям невестки. Гевгерхан Султан пришла в роскошные и дорого обставленные покои к невестке в тот самый момент, когда та, удобно восседая на парчовой тахте, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, что правильно ли она сделала, что походатайствовала перед возлюбленным мужем за долгожданное воссоединение Гевгерхан Султан с её возлюбленным, не находя себе места от невыносимого беспокойства за их судьбы. --Ах, Гюльсерен-калфа! Ну, зачем я пошла к Повелителю и всё рассказала ему о Султанше?! Вдруг, он вместе с Валиде Султан пришли в ярость и приказали казнить Силахдара-пашу, что окончательно убьёт и обратит против меня Гевгерхан Султан!—с измождённым стоном причитала юная главная Хасеки Султана Мурада, из ясных серо-голубых глаз по румяным бархатистым щекам которой тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы, перед чем молоденькая младшая калфа не смогла устоять и, тяжело вздыхая в ответ, мудро рассудила: --Ничего уже изменить нельзя, Султанша, да и вы поступили так из благородных побуждений! Не вините себя, да и, единственное, что сейчас вы можете сделать—ждать и смиренно надеяться на милосердную благосклонность Повелителя с Валиде.—смутно надеясь на то, чтобы добросердечная Султанша прислушалась к ней и повела себя благоразумно, что совсем не утешило юную Джансель Султан, в связи с чем она решительно встала с тахты и принялась метаться по своим просторным покоям, подобно разъярённой львице по клетке взад-вперёд, продолжая корить себя за, проявленную перед мужем несдержанность: --И всё-таки, я должна была, сначала всё продумать, как следует, а уже потом нестись на всех парах к Повелителю и просить о милости для двух возлюбленных! Вот уж, действительно в народе говорят: «язык мой—враг мой»!—невольной свидетельницей чего стала сама Гевгерхан Султан, решившая, незамедлительно успокоить невестку, благодаря чему, мягко подошла к ней ближе и, сияя всё той же счастливой улыбкой, доброжелательно произнесла: --Успокойся, Джансель! Со мной и с Силахдаром-агой всё в полном порядке. Скажу даже больше, благодаря твоему активному участию с ходатайством, Повелитель дал добро на нашу свадьбу.—чем привлекла к себе внимание невестки, заставив её, немедленно остановиться и, вовремя спохватившись, почтительно поклониться, выражая искреннее негодование, смешанное с огромной радостью, переполнявшей её трепетную душу, в связи с чем, до сих пор, находящаяся здесь же в покоях, Гюльсерен-калфа вздохнула с огромным облегчением: --Ну, слава Аллаху! Примите мои искренние поздравления, Султанша.—чем незамедлительно привлекла к себе внимание обеих Султанш, заставив их с искренним взаимопониманием переглянуться между собой и единогласно распорядиться: --Оставь нас, Гюльсерен-калфа! Молоденькая калфа всё прекрасно поняла и, почтительно откланявшись, ушла прочь из покоев главной Хасеки, оставляя её наедине с Гевгерхан Султан, за что они были ей искренне благодарны, ведь теперь им никто не мог помешать душевно беседовать друг с другом о том, что требовала их душа. --Ах, Джансель, знала бы ты о том, как я счастлива! Мне кажется, что я нахожусь, словно в красивом романтическом сне, из которого никак не хочу выходить!—мечтательно вздыхая, делилась с подругой Гевгерхан Султан, чем вызвала в собеседнице понимающую восторженную улыбку, с которой честно заключила: --Вы с Силахдаром-агой заслужили того, чтобы быть вместе. Остаётся потерпеть совсем немного.—с чем её собеседница полностью согласилась, вновь мечтательно вздохнув: --Всего пару месяцев, Джансель. Даже не верится в то, что наш никях с Силахдаром-агой уже, вовсе не запретные мечты, а долгожданная реальность. Вот только Гевгерхан Султан напрасно тревожилась за своего возлюбленного, ведь, ставший невольным свидетелем её обморока, правящий брат даже и не собирался отчитывать верного слугу за проявление столь пламенных чувств с душевными порывами. Вместо этого он, стоя вместе с ним на мраморном балконе, оперевшись сильными руками о мраморное ограждение, и с мрачной глубокой задумчивостью смотря на, тронутые лёгкой рябью, зеркальные воды Босфора, окутывающего мужчин, приятной вечерней прохладой, вёл со своим верным слугой душевный, носящий, очень серьёзный характер, душевный разговор. --Силахдар-ага, думаю, вам пора начать подыскивать себе дом, куда ты приведёшь свою жену.—деловито произнёс юный Султан Мурад, чем ввёл собеседника в огромное негодование, заставив потрясённо спросить, пристально всматриваясь в его приятное лицо, полное глубокой мрачной задумчивости: --Какую жену, Повелитель? Я Вас не понимаю. У меня её нет.—что вызвало в юном властелине искреннюю доброжелательную улыбку, с которой он, всё с тем же легкомыслием отмахнулся: --Как какую? Нет жены, так это поправимо. Через пару месяцев появится у тебя жена. Ты женишься. Это не обсуждается. Я так решил, а моя Валиде Кёсем Султан одобрила.—невольно приведя это к тому, что преданный его слуга не знал того, как ему реагировать на столь внезапное Высочайшее решение, касаемое его ближайшего будущего, благодаря чему, постепенно собрался с мыслями и осторожно спросил: --И кого же вы мне подобрали в супруги, Повелитель, конечно, если это не секрет?—стараясь быть предельно сдержанным, хотя в душе у него бушевали нешуточные бури, что оказалось хорошо понятно юным Повелителем, решившим больше не мучить своего телохранителя и ничего от него не скрывая, наконец, поставил в известность: --Как кого?! Мою дражайшую сестру Гевгерхан Султан, конечно! Хватит ей страдать. Пора, вновь познать семейное счастье с любимым мужчиной, каковым являешься именно ты, Силахдар.—благодаря чему, между мужчинами воцарилось новое мрачное молчание, во время которого Силахдар-ага, хотя и оказался искренне рад столь внезапной благосклонности своего юного Венценосного подопечного, испытывая к нему огромную благодарность, ведь он осуществил его давнюю запретную мечту, делая несказанно счастливым, но, всё-таки восторгаться не торопился, решив быть по-прежнему сдержанным, в связи с чем, наконец, заключил: --Мы с Гевгерхан Султан будем жить там, куда Вы с Валиде нас поселите, Повелитель.—невольно приведя это к тому, что юный Падишах ненадолго призадумался и так же решительно произнёс: --А чего тут думать-то?! Будете жить в мраморном павильоне.—и, не говоря больше ни единого слова, покинул свои покои и отправился в покои к дражайшей Баш Хасеки Айше Султан для того, чтобы проведать их общих детей Шехзаде Ахмета с Ханзаде Султан, искренне надеясь на то, что те ещё не спят, либо милая Айше уже укладывает их спать, провожаемый, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом верного телохранителя, решившего ещё немного постоять на балконе своего Падишаха. А между тем, что же касается Баш Хасеки Айше Султан, то она, уже уложив детей спать, тоже легла, но ещё не спала, словно чувствуя, что к ней вот-вот может прийти её горячо любимый самодержавный муж Султан Мурад для душевного благословения. Чутьё не подвело Султаншу, ведь, в эту самую минуту, вставшими в почтительном поклоне, девушками-рабынями, крайне бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в просторные покои к своей дражайшей Баш Хасеки уверенно пришёл Султан Мурад, который мягко подошёл к широкому ложу возлюбленной и, крайне осторожно сев на край, с огромной нежностью принялся любоваться ею, невольно приведя это к тому, что Айше Султан внезапно и крайне лениво открыла выразительные карие глаза и, заметив нахождение возле себя возлюбленного, измождено вздохнула: --Мурад?—чем мгновенно привлекла к себе его внимание, заставив, незамедлительно выйти из своей глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему, он мгновенно опомнился и, вновь с огромной нежностью ей улыбнувшись, ласково погладил по шелковистым густым каштановым волосам и бархатистой румяной щеке, чуть слышно произнёс: --Прости, что разбудил тебя, моя Айше. Продолжай спать, а я, просто немного посижу рядом с тобой.—что прозвучало с виноватым, но очень искренним оттенком, к которому молоденькая Баш Хасеки, конечно прислушалась и, вновь закрыв глаза, попыталась уснуть, но, одолевающее её всю любопытство об истинной причине его неожиданного прихода к ней в просторные роскошные покои, не позволило ей этого сделать, в связи с чем, она вновь открыла глаза и, с недоумением всмотревшись в задумчивое, но такое уставшее мужественное лицо юного властелина, участливо спросила: --Что-то случилось, Повелитель?—чем, вновь привлекла к себе его внимание, заставив откровенно поделиться с ней: --Нет, Айше. Всё в порядке, хотя с завтрашнего дня начинаются активные приготовления к помолвке моей старшей сестры Гевгерхан Султан, которая через два месяца выходит замуж за моего телохранителя Силахдара-пашу. Праздник в честь их помолвки состоится через неделю.—невольно приведя это к тому, что хорошенькое лицо Баш Хасеки Айше Султан расплылось в восторженной улыбке, а трепетное сердце учащённо забилось в соблазнительной груди от, переполнявшего Султаншу, огромного восторга, который она не смогла сдержать в себе и радушно воскликнула, стараясь быть, как можно осторожной и тихой для того, чтобы ни в коем случае, не разбудить детей: --Это, просто замечательно, Мурад! Гевгерхан Султан заслужила своего счастья! Мы с Джансель Султан и с Валиде Кёсем Султан, обязательно поможем Хаджи-аге с Лалезар-калфой в приготовлениях к торжеству!—другого ответа с решением Султан Мурад и не ожидал, благодаря чему с неистовым пылом поцеловал Баш Хасеки Айше Султан в чувственные губы и шелковистый темноволосый лоб и, не говоря больше ни единого слова, встал с широкого ложа возлюбленной и ушёл из её покоев, провожаемый благословляющим взглядом жены, выждавшей немного времени и лишь только после этого, забывшейся крепким сном. Ко сну готовилась и мудрая Валиде Кёсем Султан, расслабленно восседая на тахте в своих роскошных покоях, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что из-за бесконечной борьбы с рабынями и неудачными увлечениями правящего сына с разруливанием государственных дел, она совершенно забыла о нежных чувствах Гевгерхан Султан, введя её в состояние невыносимого отчаяния с безысходностью, благодаря чему, едва не довела дочь до самоубийства, от понимания о чём измождено вздохнула, опустив темноволосую голову на руку и не обращая никакого внимания на, окружающих её, рабынь, что продлилось ровно до тех пор, пока внезапно, крайне бесшумно ни отворились створки широкой двери, и в покои ни вошла ункяр-калфа Лалезар, которая уверено подошла к достопочтенной госпоже и, почтительно ей поклонившись, доложила: --Выбранная вами и подготовленная мною с Хаджи-агой, наложница по имени Мейлинур-хатун уже сопровождена в покои Шехзаде Баязида, Валиде.—чем мгновенно привлекла к себе её внимание, заставив незамедлительно выйти из своей глубокой мрачной задумчивости и, взглянув на преданную главную калфу, одобрительно кивнула и со вздохом огромного облегчения заключила: --Завтра приведи ко мне эту наложницу, Лалезар! Пусть отчитается о, проведённой с несчастным Шехзаде, ночи. Надеюсь, он окажется ею доволен, и забудет про свою неугомонную мать-интриганку. --Аминь, Валиде!—вторя Султанше, с огромным облегчением вздохнула и превознесла хвалебные мольбы к Всевышнему главная гаремная калфа, чувствуя, что Валиде Кёсем Султан позвала её к себе ещё для какого-то дела, о чём и поспешила узнать, крайне осторожно.—Будут ли у Вашего Султанского Величества ещё какие-либо распоряжения ко мне с Хаджи-агой? --Через пару месяцев моя дочь Гевгерхан Султан выходит замуж за Силахдара-пашу, поэтому необходимо всё, как следует подготовить к празднику в честь этого знаменательного события!—собравшись с мыслями, распорядилась Валиде Кёсем Султан в тот самый момент, когда, вернувшаяся от главной Хасеки Джансель Султан, Гюльсерен-калфа заботливо преподнесла ей на медном подносе кубок с шербетом из успокаивающих трав, предварительно почтительно поклонившись, но, выглядя какой-то уж очень сильно встревоженной, что ни укрылось от внимания ункяр-калфы с Валиде Кёсем Султан, которая, почувствовав неладное, обеспокоенно спросила.—Ну, а с тобой, что случилось, Гюльсерен? На тебе, просто лица нет от невыносимой тревоги. Девушка не стала ничего скрывать от них и, печально вздохнув, не говоря уже о том, что чуть не плача, доложила: --Джансель Султан внезапно стало плохо. У неё случилось сильное кровотечение. Вероятно, она перенервничала из-за Гевгерхан Султан. Мы с Нургуль и с Гюльнуш-хатун позвали акушерку, но она не смогла спасти малыша. У Султанши случился выкидыш. Сейчас она отдыхает в своих покоях после принятия лекарственных средств.—невольно приведя это к тому, что Валиде Кёсем Султан ошарашено переглянулась с ункяр-калфой и, решительно встав с тахты, стремительно отправилась в покои к средней невестке, сопровождаемая ункяр-калфой Лалезар с Гюльсерен-калфой и верными служанками, смутно надеясь на то, что та ещё не спит для того, чтобы заботливо утешить несчастную юную невестку, мысленно сделав для себя неутешительный вывод в том, что в то время, пока её невестка будет выздоравливать и набираться сил, не говоря уже о том, что морально и душевно восстанавливаясь после, перенесённого выкидыша, постель Повелителя не должна пустовать. Вот только, кого из наложниц отправить к самодержавному сыну в постель так, чтобы девица, впоследствии, не стала второй Фарьёй, либо Хюррем Султан, или даже Нурбану, не говоря уже о том, что Сафие, которая принесёт немало бед с новыми коварными интригами в гареме, чего мудрой Валиде Кёсем Султан, категорически бы не хотелось, благодаря чему она так глубоко ушла в глубокую мрачную задумчивость, что даже не заметила того, как, наконец дошла до покоев дражайшей невестки. А между тем, интуиция не подвела Валиде Кёсем Султан в тот момент, когда она с царственной важностью вошла в просторные светлые покои к дражайшей невестке, которая, в данную минуту, лежала в постели, погружённая в глубокую мрачную задумчивость и не обращая никакого внимания на всё то, что происходит вокруг неё, пока ни заметила то, с какой осторожностью Валиде Кёсем Султан села на край её постели и с искренним сожалением, отразившимся на её, ещё весьма, привлекательном моложавом лице, мудро произнесла: --Конечно, мне искренне жаль, потерянного тобой, Шехзаде, Джансель. Только у него, видимо, судьба такая. Отпусти его. Пусть возносится к небесам. Ты ещё очень молода и крепка здоровьем. Дети ещё будут. Только сейчас тебе необходим отдых вместе с восстановлением.—чем вызвала у несчастной юной девушки печальный вздох с виноватыми словами: --Простите меня, Валиде! Я не смогла сохранить нашего с Повелителем малыша. Всё произошло столь внезапно, что мы с Гевгерхан Султан даже не успели ничего понять, хотя, просто сидели и душевно беседовали друг с другом…--хорошо ощущая то, что предательские горькие слёзы готовы, в любую минуту, скатиться тонкими ручьями по бархатистым бледным щекам, не говоря уже о, разрывающейся от невыносимой боли, хрупкой, как горный хрусталь, либо китайский фарфор, душе, благодаря чему, мудрая Валиде Кёсем Султан, вновь печально вздохнула и, ласково погладив невестку, как родную дочь по спутанным золотистым волосам, посоветовала: --Не сдерживай в себе чувства, «дочка». Поплачь. Может, тогда тебе станет немного легче.—в связи с чем, юная Султанша всё поняла и, уткнувшись хорошеньким личиком в мягкую подушку с шёлковой наволочкой, дала, наконец, волю горестным чувствам, что позволило Валиде Кёсем Султан обратить внимание на, потерянно стоявших, в эту самую минуту, возле широкого ложа, верных рабынь главной Хасеки, искренне боявшихся того, что мудрая справедливая Валиде Султан прикажет их жестоко наказать за халатное отношение к, вверенной им Ею на попечение, невестки. Не зря. --Как вы могли допустить такое несчастье?! Разве, вам не было приказано бдительно следить и оберегать от всего свою госпожу?!—накинулась она на рабынь, сурово всматриваясь в их хорошенькие, выражающие невыносимый страх, лица, что прозвучало для рабынь, подобно отрезвляющей, очень болезненной пощёчине, мгновенно привёдшей их в чувства и заставив перестать плакать. --Простите нас, Валиде, ибо мы сами ничего не понимаем, как всё произошло, так как ответственно выполняем Ваше повеление.—слёзно пролепетала Нургуль-хатун, не смея даже поднять на суровую Валиде Султан заплаканных глаз, хорошо ощущая то, бешено колотится в упругой соблазнительной пышной груди, надёжно спрятанной под плотными слоями простенького светлого платья, что подтвердила, вовремя вмешавшаяся и вступившаяся за наложниц, ункяр-калфа Лалезар: --Девушка говорит правду, Валиде. Она вместе с Гюльнуш-хатун действительно выполняют свою работу и ваши распоряжения на службе у Джансель Султан, очень ответственно.—в чём Кёсем Султан и не сомневалась, благодаря чему, наконец, встал с широкого ложа невестки и, одобрительно кивнув, распорядилась с новым печальным вздохом: --Так и продолжайте!—и, не говоря больше ни единого слова, покинула покои невестки, оставляя её на попечении верных рабынь с калфой, сопровождаемая ункяр-калфой, которой отдала несколько распоряжений, касаемо предстоящего праздника в честь Гевгерхан Султан, что оказалось, хорошо понятно Лалезар-калфой, заверившей Валиде в том, что она вместе с Хаджи-агой выполнят и подготовят всё в наилучшем виде. Только вместо того, чтобы вернуться к себе в просторные и дорого обставленные покои, Валиде Кёсем Султан вышла на балкон и отрешённо принялась смотреть на, тронутый лёгкой, еле заметной рябью, Басфор, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую её, словно шёлковым покрывалом, непроглядную вечернюю тьму, постепенно переходящую в полночь и слегка разбавляемую, горящим в золотых напольных канделябрах, лёгким медным мерцанием пламени, а всё из-за того, что была глубоко погружена во мрак задумчивости о том, кого из наложниц выбрать для самодержавного сына так, чтобы она не стала «яблоком раздора» между ним с его двумя Хасеки, хотя выбор ею, уже был сделан. Только имя, выбранной Валиде Кёсем Султан, наложницы, Султанша решила озвучить утром перед верными кизляром-агой Хаджи-Мехметом с ункяр-калфой Лалезар в тот момент, когда они придут к ней в покои для получения новых указаний с рекомендациями, благодаря мрачным мыслям о чём, из соблазнительной упругой груди мудрой Валиде Кёсем Султан вырвался измождённый, очень печальный вздох: --О, Всемогущий Аллах! Что же мне делать?! Как поступить так, чтобы не настроить против себя моих благочестивых и честолюбивых невесток?!—что напоминало стон душевного изнеможения с эмоциональным выгоранием, не укрывшееся от внимания, стоявшего, чуть поодаль от неё, начальника дворцовой стражи Кеманкеша-Мустафы-аги—мужчины среднего возраста, обладающего крепким богатырским телосложением с приятной внешностью и чутким добросердечным справедливым честолюбивым характером с тёмными волосами и заметной щетиной на приятном загорелом лице с выразительными карими глазами, который решил, тоже немного постоять здесь и подышать свежим вечерним морским воздухом, но, заметив появление Валиде Кёсем Султан и услыхав её отчаянный призыв о помощи, не смог его проигнорировать и, мягко подойдя к ней ближе, принёс ей искреннее извинение за неожиданное вмешательство, мудро рассудил: --Поступайте так, как велит Вам материнское чуткое сердце и так, чтобы Ваше решение ни пошло во вред близким родственникам и супротив законам гарема, пусть они, зачастую, очень суровы и, порой, даже не справедливы!—чем мгновенно привлёк к себе её Высочайшее внимание, заставив, почувствовать себя, крайне не уютно, вернее даже сказать, очень скованно, пусть она и вовремя собралась с мыслями. --Кеманкеш-ага, я не знала того, что вы, тоже находитесь здесь!—растерянно выдохнула женщина, хотя и прекрасно знала, что он является её личным охранником по, вынесенному ещё два года тому назад, Высочайшему повелению её самодержавного сына Султана Мурада, к чему она до сих пор никак не могла привыкнуть. --Мой долг защищать Вас от всего и всех, не говоря уже о том, что даже от самой себя, Султанша.—чуть слышно заключил собеседник, невольно приведя к тому, что между ними воцарилось долгое мрачное молчание, во время которого они продолжили задумчиво смотреть на Босфор, думая каждый о своём. Но, а тем, же, временем, в своих просторных покоях, Шехзаде Баязед, вальяжно восседал на парчовой тахте, стоявшей возле окна, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему перестать изводить себя мрачными мыслями о печальной судьбе горячо любимой Валиде Гюльбахар Султан, томящейся сейчас в застенках Девичьей башни, благодаря чему измождено вздохнув: --Ах, Валиде! Что же Вы наделали!—попытался сконцентрироваться на, читаемой им книге с её захватывающим сюжетом, но ему не суждено было прочитать ни одной страницы из-за того, что, в эту самую минуту, бесшумно открылись деревянные створки арочной двери, и к нему в, роскошно обставленные и выполненные в тёмных синих и сиреневых тонах, покои робко вошла, облачённая в белоснежное шёлковое простенькое платье, сама Мейлинур Хатун—шестнадцатилетняя темноволосая красавица с выразительными голубыми глазами и светлой, как слоновая кость, нежной, словно атлас, кожей и аристократическими манерами не в его вкусе, да и слишком благочестивая, чрезмерно начитанная, умная, которая, не говоря ни единого слова, мягко подошла к Шехзаде Баязеду и, почтительно ему поклонившись, с трепетным ожиданием замерла, не смея не только поднять на него глаза, но и произнести ни единого слова, хорошо ощущая то, как сильно бьётся её сердце и алеют смущением бархатистые щёки от, переполнявшего её всю, волнения, что оказалось хорошо понятно юноше, с искренней бережливостью дотронувшегося до изящного подбородка наложницы и всмотревшись в её бездонные, полные невыносимого страха, серо-голубые глаза, заинтересованно спросил.—Как твоё имя, Хатун? --Мейлинур, Шехзаде. Меня прислала к Вашему Высочеству Валиде Кёсем Султан для того, чтобы я помогла Вам забыть обо всех печалях.—чуть слышно произнесла юная наложница, чем вызвала добродушную улыбку у юного Шехзаде Баязида, плавно склонившегося к чувственным губам юной гурии и, завладев ими, принялся целовать со всем пылом юношеской страсти, скопившейся в нём и жаждущей немедленного выхода, словно раскалённая лава из жерла вулкана. Мейлинур-хатун, хотя и оказалась немного скованной таким его неистовым решительным напором, но, постепенно собравшись с мыслями, подобно опытной куртизанке, принялась настраивать его пыл в нужное русло, что ей удалось успешно. И вот обоих уже заботливо накрыла приятной тёплой волной головокружительная страсть, благодаря чему, молодые люди забыли обо всём на свете, и неистово любили друг друга, практически до самого утра, пока ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, с огромной нежностью обнимая друг друга под тёплым одеялом с шёлковым пододеяльником и совершенно не заметив того, как над Османской столицей постепенно взошло солнце, яркие золотисто-медные лучи которого озарили всё вокруг ослепительным блеском, благодаря чему, все дворцовые обитатели уже проснулись и, приведя себя в благопристойный вид, принялись заниматься своими повседневными делами.