Невеста из России.

Дворец Топкапы. Так и кизляр-ага Хаджи-Мехмет с ункяр-калфой Лалезар, пришедшие в роскошные покои Валиде Кёсем Султан, не понимая того, для чего она позвала их к себе, о чём пытались строить предположения, пытаясь вести себя очень тихо, уверенные в том, что их госпожа ещё спит, либо пробуждается и с помощью верных рабынь приводит себя в благопристойный вид, хотя вторая половина её служанок уже наводила порядок на первом этаже покоев, о чём-то между собой чуть слышно переговариваясь. Только никто из них не догадывался о том, что Валиде Кёсем Султан уже полтора часа как проснулась и, приведя себя в респектабельный вид, теперь стояла у окна и с мрачной глубокой задумчивостью наблюдала за работой верных слуг, что продлилось ровно до тех пор, пока, наконец, ни заметив присутствие в приёмной кизляра-аги с ункяр-калфой, заговорила с ними: --Я позвала вас к себе для того, чтобы обсудить вместе с вами, очень важный вопрос о том, что для Повелителя, вновь пора открыть врата гарема, так как его дражайшая главная Хасеки Джансель Султан вчера потеряла ребёнка и теперь постепенно восстанавливается. Баш Хасеки Айше Султан полностью погрузилась в заботу о детях. Поэтому, для него необходимо выбрать такую наложницу, чтобы хатун была предана лишь мне одной, являясь ничьей шпионкой.—чем привлекла к себе их внимание, заставив незамедлительно встрепенуться и, почтительно ей поклонившись, вновь потрясённо переглянулись между собой. --У вас уже есть своя претендентка, Валиде?—собравшись постепенно с мыслями, поспешил узнать Хаджи-Мехмет-ага, чем заставил мудрую Валиде Кёсем Султан загадочно улыбнуться и, ничего от них не скрывая, назвать имя той наложницы, которую она ещё вчера выбрала для самодержавного сына: --Да. Наложница, которая сегодня ночью разделит ложе с Повелителем—Нургуль-хатун. Вы не ослышались. Пусть хатун и является верной служанкой главной Хасеки, но она, тоже входит в гарем Султана, а значит, если он её захочет, то она должна повиноваться и прийти к нему в покои. В этом нет никакого предательства с интригами против главной Хасеки. Таковы правила гарема.—что оказалось, хотя и хорошо понятно ункяр-калфой с кизляром-агой, благодаря чему, они, вновь почтительно поклонились и потрясённо переглянувшись между собой, мысленно переговорили: «Чую, начнётся в гареме новая беспощадная буря, Лалезар-калфа!» «И не говори, Хаджи-ага!» «Что будем делать для избежания её, Лалезар?» «Постараемся, крайне осторожно успокоить Джансель Султан и убедить её в том, что Нургуль-хатун её не предавала, Хаджи-ага!», но вслух кизляр-ага произнёс лишь одно, обращаясь к мудрой Валиде Кёсем Султан: --С Вашего позволения, Валиде. Мы пойдём за Нургуль-хатун для того, чтобы её отвести в хамам, где ею займутся рабыни. Ответом им был одобрительный кивок темноволосой головы Валиде Кёсем Султан, внимательно проследившей за уходом верных слуг и погрузившейся, вновь в глубокую мрачную задумчивость о том, о чём станет беседовать с Мейлинур-хатун, которая, наверное, уже вот-вот придёт к ней для того, чтобы откровенно отчитываться о, проведённой ночи с Шехзаде Баязидом. Только понимая, что наложница может и солгать для сохранения своего благополучия, Валиде Кёсем Султан отправилась в покои к пасынку сама. Как выяснилось не зря, ведь, войдя во внутрь их, она к своей глубочайшей радости, застала возлюбленную парочку, сидящую на парчовой тахте, обнявшись и о чём-то душевно чуть слышно беседуя друг с другом, уже успев после жарких любовных утех, привести себя в благопристойный вид и, одевшись, даже позавтракали, что продлилось ровно до тех пор, пока они, ни заметив присутствие в роскошных покоях Валиде Кёсем Султан, вовремя спохватились и, нехотя отстранившись друг от друга, встали с тахты и почтительно поклонились, единогласно выдохнув: --Доброе утро, Валиде Султан!—залившись румянцем смущения и напоминая собой, застигнутых врасплох, нашкодивших любовников, не смея поднять на мудрую Султаншу глаз, что очень сильно позабавило Кёсем Султан, благодаря чему, она выдохнула в ответ с искренней доброжелательностью: --И вам, мои дорогие!—и, бросив пристальный взгляд на Мейлинур-хатун, с равнодушием приказала, с плавной грациозностью мотанув темноволосой головой.—Оставь меня с моим пасынком наедине, Хатун! Возвращайся в гарем! Наложница мгновенно вопросительно переглянулась с Шехзаде Баязидом и, получив от него позволительный кивок головы с приветливыми, едва уловимыми слухом, словами: --Придёшь этим вечером, Мейлинур.—девушка, вновь почтительно откланялась и лишь только после этого ушла, провожаемая благодарственными взглядами его с Валиде Кёсем Султан, которая, опять завладевая вниманием пасынка, добродушно заметила: --Я, так смотрю, тебе понравилась, присланная вчера по моему, непосредственно распоряжению, наложница, Шехзаде. Приятно это видеть и осознавать.—невольно приведя это к тому, что темноволосый юноша залился ещё большим румянцем, с которым, чуть слышно выдохнул: --У Вас прекрасный вкус, Валиде! Девушка, действительно оказалась очень милая. С ней было приятно провести время и пообщаться.—что получилось очаровательно и очень искренне, благодаря чему, довольная таким ответом своего пасынка, Валиде Кёсем Султан вместе с ним села на парчовую тахту и, не обращая никакого внимания на, заботливо окутавшие их, словно приятным тёплым шерстяным одеялом, золотистые яркие солнечные лучи, продолжили душевный разговор. --Мне приятно слышать о том, что в твоём сердце, наконец-то, появилось место для любви к женщине, но ты обязан помнить о том, что до тех пор, пока Повелитель ни решит вернуть, вновь практику отправления всех Шехзаде по санджакам, что нарушил твой покойный дед Султан Мехмет хан, ты, как и все твои братья обязан соблюдать все меры предосторожности на то, чтобы не возникло нежелательной беременности, так как, по суровому древнему гаремному закону, наложнице сделают аборт, а её саму вышлют из дворца на улицу. Ты, ведь не хочешь, чтобы твоя Мейлинур-хатун закончила свою жизнь в нищете?!—поучительно произнесла Кёсем Султан, чем потрясла до глубины души пасынка, на мгновение, потерявшего дар речи от, переполнявших его всего бурных противоречивых чувств, но, постепенно, хотя это и оказалось, крайне непросто, собравшись с мыслями, пламенно выдохнул: --Конечно, же нет, валиде! Как Вы могли обо мне такое подумать?!—чем вызвал у мудрой Валиде вздох огромного облегчения вместе с понимающей доброжелательной улыбкой: --Вот и славно! На счёт наложницы можешь не беспокоиться. Главная дворцовая акушерка перед каждым твоим с Мейлинур-хатун свиданием будет давать ей противозачаточное средство.—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной важностью, плавно встала с тахты и покинула роскошные покои, провожаемая взглядом пасынка, полным глубокой мрачной задумчивости. Покинув покои пасынка, Кёсем Султан отправилась прямиком в главные покои для того, чтобы обсудить с самодержавным сыном Султаном Мурадом детали предстоящих отъездов всех его братьев-Шехзаде по санджакам, хотя прекрасно понимала и знала о том, что все его мысли, в данную минуту, заняты приготовлениями к предстоящему военному походу на Багдат и свадьбой любимой старшей сестры с верным телохранителем. И вот, подойдя к двери главных покоев, Валиде Султан оказалась остановлена стражниками, сообщившими ей о том, что Повелителя нет внутри, чем ввели её в глубокое негодование, заставив погрузиться в глубокую мрачную задумчивость о том, где её любимый сын может находиться, в связи с чем, в темноволосую голову лезли разные мысли, но ни одна из не оказалась верной, а всё из-за того, что молодой Падишах совершал небольшую прогулку по дворцовому саду, по завершении которой, Султан Мурад вернулся во дворец и, приблизившись к своим покоям, оказался приятно удивлён, встретившись возле них с дражайшей Валиде Кёсем Султан, о чём-то беседовавшей со стражниками, выглядя сегодня какой-то, уж очень сильно обеспокоенной. --Пройдёмте-ка во внутрь, Валиде. Там нам никто не помешает душевно поговорить друг с другом.—доброжелательно поприветствовав мать, разумно предложил он ей, с чем мудрая Кёсем Султан незамедлительно согласилась и, не говоря больше ни единого слова, прошла следом за ним в главные покои, внутри которых между ними состоялся душевный разговор, который начал сам юный Повелитель, проявляя непосредственное участие.—Что случилось такого экстраординарого, раз Вы пришли ко мне в столь раннее время, Валиде? Неужели что-то в гареме? --Ты очень проницателен, мой лев, ведь вчера в гареме произошло несчастье с твоей главной Хасеки Джансель Султан, но можешь быть спокоен, её жизни со здоровьем ничего не угрожает, зато вот с вашим малышом…--начала было ставить сына в известность Валиде Кёсем Султан, чем не на шутку насторожила юного Падишаха, уже вознамерившегося обо всём, как следует, начать расспрашивать горячо любимую Валиде, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки широкой двери и, во внутрь главных покоев мягко вошёл хранитель главных покоев Силахдар-паша, который почтительно поклонился им обоим, радушно пожелав доброго дня и уже вознамерился известить Повелителя о том, что к Совету Дивана уже всё готово, и там ждут только Его Султанское Величество, как был внезапно прерван решительными словами самого Повелителя: --Потом, Силахдар! Мне, сначала надо проведать мой гарем!—и, не говоря больше ни единого слова, сопровождаемый Валиде Кёсем Султан, решительно покинул главные покои и стремительно отправился в гарем, а именно в просторные роскошные дорого обставленные покои горячо любимой главной Хасеки Джансель Султан, очень сильно нуждающейся в его Высочайшем утешении с заботой и ласков, провожаемый понимающим взглядом верного телохранителя, простоявшего так какое-то время посреди главных покоев, но, а после отправившись в Диванные покои для того, чтобы поставить в известность всех высокопоставленных сановников, визирей, представителей религиозных конфессий и воинских подразделений о том, что Повелитель немного задержится и придёт к ним чуть позже. Но, какого же было его удивление, когда бесшумно войдя в покои к дражайшей возлюбленной, Султан Мурад застал в них свою старшую сестру Гевгерхан Султан, облачённую сегодня в роскошное бархатное платье рубинового оттенка с парчовыми золотистыми вставками и удобно сидящую на краю широкого ложа дражайшей подруги, чуть слышно с ней о чём-то своём женском беседуя, но выглядя, чрезвычайно встревоженной, не говоря уже о том, что, испытывая огромную вину перед ней, хотя юная главная Хасеки Джансель Султан считала иначе, в чём и пыталась заверить подругу. --Вам не в чем себя винить, Султанша, ведь, кто знал о том, что моему сыночку, оказалось не судьба увидеть свет Божий!—понимающе тяжело вздыхая и уже успев примириться с утратой, убеждала душевную подругу Джансель Султан, стараясь быть очень доброжелательной и откровенной, хотя Гевгерхан Султан продолжала испытывать невыносимые, терзающие ей хрупкую душу, угрызения совести, о чём и поспешила сказать подруге: --Нет нет, Джансель, ведь в, случившемся с тобой, несчастье повинны именно мы с Силахдаром-пашой и наше душевное стремление быть вместе, что ты и устроила для нас с ним, походатайствовав за нас перед Повелителем с Валиде, ведь именно, благодаря твоему участию с твоими переживаниями за нас, они согласились устроить нам свадьбу.—невольно приведя это к тому, что между душевными подругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, которым и воспользовался молодой Падишах тем, что уверенно подошёл к ним и, крайне аккуратно сев на край постели дражайшей возлюбленной с противоположной от сестры стороны, с огромной нежностью взял изящную руку дражайшей возлюбленной в свою мужественную руку и, легонько сжав, одарил жену ласковой улыбкой и с искренним участием спросил: --Как ты себя чувствуешь, любовь моя?—не обращая никакого внимания на, вставшую в почтительном поклоне, старшую сестру. --Если не считать того, что я очень опечалена утратой нашего с Вами малыша, мой Повелитель, нормально!—печально вздыхая и ничего от мужа не скрывая, ответила юная главная Хасеки, через силу выдавив из себя, как ей казалось, приветливую улыбку, что получилось на столько искренне и очаровательно, перед чем юный Падишах не устоял и, поцеловав жену в чувственные мягкие губы, очень трепетно и нежно, ласково погладил её по уже, снова румяным бархатистым щекам, бодряще заверил: --Ни о чём не тревожься. Выздоравливай и набирайся сил. У нас с тобой ещё вся жизнь впереди. Успеем, родим ещё много Шехзаде с Султаншами.—с чем, стоявшая всё это время в почтительном поклоне, Гевгерхан Султан была полностью согласна, о чём и поддержала их душевный разговор, вновь сев, о уже на, рядом стоявшую банкетку, выполненную из слоновой кости с украшением сусального золота и обитую светлой парчой бирюзового оттенка. Два месяца спустя. Османская Империя. За это время Нургуль-атун так и не стала новой фавориткой Султана Мурада, хотя ункяр-калфа с кизляром-агой по распоряжению Валиде Кёсем Султан отправляли наложницу к нему в главные покои несколько раз, но он, категорически отказался от неё, а всё из-за того, что прекрасно знал о том, что наложница является верной подругой-помощницей его дражайшей главной Хасеки Джансель Султан, хрупкое доброе сердце не захотел разбивать, ведь возлюбленная итак до сих пор продолжала страдать из-за, пережитого недавно выкидыша, благодаря чему и из желания помочь невестке, как можно скорее забыть боль невыносимой утраты, мудрая Валиде Кёсем Султан даже подключила её к активным приготовлениям к предстоящим торжествам по случаю никяха Гевгерхан Султан с хранителем главных покоев Силахдаром-пашой, по завершению которых, наконец-то, состоялись великолепные празднества. Им суждено было продлиться две недели. Только про свою возлюбленную также не забывал и юный Падишах, уделяя ей, как и своей Баш Хасеки Айше Султан свободное от активных приготовлений к свадебным торжествам с предстоящим весенним военным походом время, совершая с дражайшими возлюбленными ежедневные прогулки по дворцовому саду, во время чего душевно беседовал с ними, относясь ни как к супругам, а как к душевным подругам, рядом с которыми чувствовал себя легко и свободно, благодаря чему, наконец-то, принял судьбоносное для братьев решение, отправить их в ближайшее время в санджаки, ставя их на посты управления в значимых для Империи провинциях, что нарушилось их власторевнивым покойным дедом Султаном Мехмедом ханом, заключившим своих детей и внуков в кафес, где те постепенно сходили с ума, либо становились импотентами, что юный Султан Мурад решил прекратить, считая это самым, что ни на есть издевательством над, пока ещё живыми и владеющими собой со здравым смыслом и психикой, братьями, о чём объявил на ближайшем пятничном приветствии, составив и подписав все необходимые документы, узаконенные главными стамбульскими кадием и муфтием. Все Шехзаде должны отправятся по своим санджакам спустя целую неделю после свадебных торжеств, но, а, пока находились в трепетном волнении, вызванном ожиданием приближающегося отъезда, занимаясь активными приготовлениями, в чём им помогала Валиде Кёсем Султан, решившая даже, выпустить Гюльбахар Султан из Девичьей башни для того, чтобы она возглавила, уже подобранный для Шехзаде Баязида, гарем, в который вошла дражайшая фаворитка Шехзаде Мейлинур-хатун, дисциплинированно выполняющая все необходимы рекомендации главной дворцовой акушерки по предотвращению нежелательной беременности, совершенно забыв о, справедливо забытой всеми, бывшей фаворитки Султана Мурада, которой, всё-таки удалось забеременеть. И вот, теперь несчастная юная наложница находилась в трепетном ожидании благополучного разрешения от бремени, неистово молясь Создателю о том, чтобы он даровал ей свою милость в лице возможного Шехзаде, что её, непременно возвысит над всеми и сделает равной обеим Хасеки Повелителя Айше с Джансель, смиренно терпя справедливое заточение в самых дальних покоях гарема. Только всему когда-то наступает конец, так и двухнедельным свадебным торжествам в честь заключения священного никяха Гевгерхан Султан с Силахдаром-ашой, благодаря чему в общей гаремной комнате был устроен грандиозный музыкальный вечер с танцами и игрой на музыкальных инструментах, для чего ещё несколько недель тому назад ункяр-калфой Лалезар вместе с кизляром-агой Хаджи-Мехметом были отобраны самые способные, на их взгляд, наложницы, которые, сшив для себя яркие красивые наряды, теперь развлекали не только женскую половину Султанской семьи, возглавляемых Валиде Кёсем Султан, облачённых в роскошные торжественные облачения, но и своих сослуживиц изящными лирическими плавными и зажигательными быстрыми танцами с игрой на музыкальных инструментах в то время, как молодые калфы с агами угощали всех ягодным щербетом с различными сладостями, совершенно не мешая Валиде Кёсем Султан с Джансель и Гевгерхан Султан вести душевную светскую беседу, одновременно наслаждаясь великолепным праздником. --Гевгерхан Султан, с Вами всё хорошо? Почему Вы стали, вдруг, так бледны?—заметив внезапную отрешённость дражайшей подруги, обеспокоенно спросила у неё главная Хасеки Джансель Султан, чем невольно привлекла к себе её внимание, заставив с лёгкой нервной, хорошо заметной слухом, дрожью в тихом мелодичном голосе, откровенно поделиться: --Ах, Джансель! Всё, о чём я могу только мечтать, наконец-то, сбывается, не говоря уже о том, что, совсем скоро я воссоединюсь с моим возлюбленным в нашу нежную брачную ночь… Только я ничего не могу с собой поделать. У меня так сильно дрожат руки и ноги, что мне никак не удаётся унять.—благодаря чему, её горячо любимая Валиде вместе с душевной подругой с понимающими доброжелательными улыбками переглянулись между собой. --Это, вполне понятно, Гевгерхан. Ты, просто нервничаешь перед трепетным воссоединением с дражайшим возлюбленным супругом. Такое состояние случается со всеми невестами, постепенно становящимися жёнами своим избранникам. Утром это пройдёт и наступит бесконечное счастье.—мудро заключила Валиде Кёсем Султан, от внимания которой ни укрылось то, в какую глубокую мрачную задумчивость погрузилась её дражайшая средняя невестка, одетая сегодня в роскошное парчовое серебристо-голубое платье, благодаря чему, решила осторожно вывести девушку из неё, задав один лишь вопрос: --А где Баш Хасеки Айше Султан? Почему её нет среди нас?—что ей удалось успешно, иначе бы юная главная Хасеки Джансель Султан, ни очнулась и, сделав предположение, ни ответила бы: --Возможно отправилась в свои покои для того, чтобы уложить спать Шехзаде Ахмета с Ханзаде Султан, Валиде, ведь время уже очень позднее, да и маленьким детям пора спать.—во что Валиде Кёсем Султан поверила и, вновь полностью расслабившись, продолжила наблюдать за весёлым шумным праздником в гареме, постепенно подходящим к своему логическому завершению Вот только они все, очень сильно ошиблись в этом, ведь на самом деле Баш Хасеки Айше Султан пришла в главные покои для того, чтобы вернуть к себе внимание дражайшего мужа, которого она застала, стоявшим на балконе, оперевшись сильными руками о мраморную перекладину ограждения и с глубокой мрачной задумчивостью всматривался в бескрайние зеркальные, тронутые лёгкой рябью, воды Босфора, по которым с величественной важностью проходили парусники, и не обращал никакого внимания на, заботливо окутывающую его всего приятную вечернюю прохладу, а всё из-за того, что все его мрачные мысли занимало то, что он, действительно стал очень холоден по отношению к своим Хасеки, что их очень сильно обижало, но в чём совершенно не было их вины, которая заключалась именно в нём самом, да и, за эти долгие несколько дней свадебных торжеств, он морально устал и нуждался в незамедлительном отдыхе. Сейчас он был, наконец-то, один, а всё из-за того, что, ещё несколько минут тому назад расстался со своим новоприобретённым зятем, каковым стал для него его верный телохранитель и лучший душевный друг Силахдар-паша, с которым Султан Мурад обсудил некоторые, очень важные вопросы, касаемые предстоящего весеннего похода на Багдат. И вот сейчас юный Падишах остался в гордом одиночестве, по крайней мере, ему хотелось на это, очень сильно надеяться, но он ошибся, ведь его одиночество оказалось дерзко нарушено. --Мурад!—ласково позвала возлюбленного мужа его дражайшая Баш Хасеки Айше Султан, крайне бесшумно выйдя к нему на балкон, слегка приподнимая атласные полы роскошного платья нежного розового оттенка и обшитое серебристым кружевом с россыпью бриллиантов, хризалитов и рубинов, благодаря чему юного Падишаха всего бросило в лёгкий приятный трепет, с которым он плавно и медленно обернулся и, с взаимной нежностью смотря на милую Баш Хасеки, чуть слышно выдохнул в ответ её имя: --Айше!—что позволило молоденькой Султанше решительно подойти к нему ближе и, взяв за руку, не говоря ни единого слова, вернуться вместе с ним во внутрь просторных и роскошно обставленных покоев, где подвела к широкому, надёжно скрытому от посторонних глаз под воздушным, как невесомое облако, газовым золотым и парчовым тёмно-зелёным с золотой бахромой балдахином, ложу и, усадив на парчовое покрывало, полностью раздела, но, а, затем разоблачившись сама, крайне бережно толкнула возлюбленного на мягкие подушки с шёлковой наволочкой и, накрыв мужа собой, подобно теневому навесу, обрушила на избранника беспощадный шквал, состоящий из головокружительных ласк с неистовыми жаркими поцелуями, перед чем, Султан Мурад не смог устоять и, полностью растворившись в их страстной любви, накатившей на них обоих, словно ласковая тёплая волна на берег, единогласно заполнил обширное пространство великолепных покоев громкими стонами огромного наслаждения. Но, а чуть позже, когда, бушующая между возлюбленными головокружительная страсть, наконец-то, утихла, пара, просто отдыхала, крепко обнимая друг друга под тёплым одеялом, не обращая ни на что своего внимания, хотя свечи в канделябрах и в подсвечниках уже полностью догорели и потухли, а всё пространство великолепных покоев заполнила непроглядная тьма, разбавляемая лишь лёгким серебристым светом, сияющей на ночном звёздном небосклоне, шарообразному диску луны, не говоря уже о том, что в комнате воцарилась тишина. Что же касается Баш Хасеки Айше Султан, то она, воспользовавшись тем, что её дражайший возлюбленный, наконец-то, задремал, крайне осторожно высвободилась из его заботливых крепких объятий лишь для того, чтобы внимательно посмотреть на себя в серебристом лунном свете и в отражении прямоугольного зеркала, выполненного в полный рост и обрамлённого серебром с драгоценными камнями, невольно приведя это к тому, что из-за её, пусть и осторожно передвижения по кровати, нехотя проснулся Султан Мурад, тоже с нескрываемым восхищением залюбовавшийся своей стройной, как газель Баш Хасеки, о чём и поспешил ей сообщить, незамедлительно: --Красавица моя! Ты, просто восхитительна!—чем, сам того не ведая, заставил дражайшую возлюбленную инстинктивно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, Айше Султан, очень нежно улыбнулась и со словами, полными огромной искренней нежности: --Так и должно быть, ведь любимая женщина прекрасна от, переполнявшей её всю огромной любви своего избранника, мой Повелитель!—вновь вернулась к нему в трепетные объятия под шёлковую простыню, что позволило Султану Мураду сомкнуть их на её изящной стройной, как молодая сосна, изящной талии и с неистовым пылом воссоединиться в долгом пламенном поцелуе, во время которого он ласково принялся гладить жену по румяным бархатистым щекам, добровольно утопая в её карих, как ласковая бездна бескрайнего Чёрного моря, обрамлённых густыми шелковистыми тёмно-коричневыми ресницами, глазах и совсем не желая выбираться на поверхность, в связи с чем, вновь ласково ей улыбнулся и с добродушной шутливостью произнёс: --Если ты решила таким образом вернуть меня в привычную семейную стихию, считая, что я слишком сильно отдалился от тебя с детьми, тебе это прекрасно удалось, милая моя Айше.—чем ввёл дражайшую возлюбленную в лёгкое смятение, заставив её, застенчиво отвести от него взгляд и со скромной улыбкой чуть слышно выдохнуть в ответ: --Видит Аллах, я именно этого и хотела от Вас, мой Повелитель, добиться, а то Вы от нас всех слишком сильно отдалились. Мы, ведь очень по Вам соскучились.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь обрушила на мужа беспощадный шквал из неистовых головокружительных ласк с жаркими поцелуями, перед чем Султан Мурад, опять не устоял и полностью растворился в их огромной любви, что продлилось ровно до тех пор, пока оба возлюбленных супруга ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, лёжа в крепких объятиях друг друга. Только возлюбленная супружеская пара даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, покинувшая общую гаремную комнату в сопровождении преданных ункяр-калфы Лалезар с личной калфой по имени Гюльсерен, главная Хасеки Султана Мурада Джансель Султан шла в направлении главных покоев, не обращая никакого внимания на, плохо освещённый мраморный коридор, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что за эти пару месяцев, очень сильно истосковалась по головокружительным ласкам своего дражайшего самодержавного возлюбленного мужа, полностью оправившись после выкидыша и теперь, вновь готова приступить к трепетному зачатию нового малыша, либо малышки, от смелых мыслей о чём, доброе сердце юной золотоволосой Султанши учащённо билось в соблазнительной упругой пышной груди, а бархатистые щёки залились румянцем смущения, что ни укрылось от, вышедшего к ней на встречу и погружённого в романтические мечтания о приближающейся брачной ночи с дражайшей Гевгерхан Султан, хранителя главных Султанских покоев Силахдара-паши, который почтительно поклонился главной Хасеки своего самодержавного друга-покровителя Султана Мурада Джансель Султан и, принеся ей искренние извинения, ничего от неё не скрывая, доложил: --Простите меня великодушно за то, что вынужден задержать Вас, Султанша, только я обязан сообщить Вам о том, что Повелитель не сможет Вас принять, так как у него в покоях уже находится Баш Хасеки Айше Султан!—чем ввёл очаровательную юную главную Хасеки в лёгкое ошеломление, с которым она незамедлительно переглянулась со своими двумя сопровождающими и, собравшись постепенно с мыслями, искренне порадовалась за албанскую подругу, ведь это означало, что Айше Султан, всё-таки удалось разжечь в их горячо любимом муже пламя неистовой прежней страсти, внезапно потухшей из-за чрезмерной занятости государственными делами и приготовлениями к, уже отгремевшим только что, свадебным торжествам и проведением их самих, не говоря уже о, приготовлениях к весеннему военному походу на Багдат, навалившимися на Падишаха, подобно снежной лавине, невольно приведя это к тому, что очаровательное лицо очаровательной юной Джансель Султан озарилось искренней восторженной улыбкой, с которой она, наконец, снова заговорила, но уже, непосредственно с самим Силахдаром-пашой, мысленно вернувшись к их торжеству тем, что добродушно произнесла, словно, желая сменить тему их душевного разговора: --Примите мои искренние поздравления с тем, что вы с Гевгерхан Султан, наконец-то, осуществили заветную мечту, став мужем и женой, паша. Вы дествительно этого достойны.—что оказалось хорошо понятно Силахдаром-пашой, ответившим главной Хасеки взаимной доброжелательной улыбкой, с которой он внимательно проследил за тем, как Джансель Султан с царственной грациозностью развернулась и, сопровождаемая ункяр-калфой с личной калфой, отправилась обратно в гарем, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, в звёздном тёмном ночном небе с громкими хлопками начали взрываться яркие разноцветные фейерверки, разбавляя собой ночную тьму, создавая форму цветка астры, либо георгина и рассыпаясь на множество огоньков. А между тем, что же касается Джансель Султан, то она вместо того, чтобы заняться приготовлениями ко сну и, наконец-таки отдаться на волю заботливого Морфея, пришла к дражайшей свекрови в тот самый момент, когда та, уже вальяжно восседая на тахте в лёгком медном мерцании, испускаемым пламенем от, горящих в золотых канделябрах, свечей вместе с дровами в камине, обволакивая просторные богато обставленные покои приятным теплом и мягким светом, что сделало их по-домашнему уютными, на что мудрая Валиде Кёсем Султан не обращала никакого внимания, а всё из-за того, что полностью расслабилась под, делающими ей массаж, заботливыми руками кого-то из окружающих и развлекающих её светской беседой, рабынь. Только это их приятное общение продлилось ровно до тех пор, пока кто-то из них, случайно ни заметив присутствие в покоях Валиде её дражайшей невестки Джансель Султан и передав это друг другу по цепочке, ни почтительно поклонились в знак глубочайшего приветствия, благодаря чему, Кёсем Султан поняла, что к ней пришёл внезапный поздний посетитель, а именно средняя невестка, почтительно поклонившаяся свекрови и с добродушной, очень искренней улыбкой, поприветствовавшая: --Желаю Вам самой доброй ночи, валиде!—чем мгновенно привлекла к себе внимание дражайшей свекрови, сделавшей для себя вывод о том, что невестка, вполне себе возможно, пришла к ней для того, чтобы поговорить о личном, в связи с чем, понимающе вздохнула и, распорядившись: --Оставьте нас с Джансель Султан наедине, девушки!—внимательно проследила за тем, как рабыни, почтительно откланиваясь обеим Султаншам, постепенно разошлись и, терпеливо дождавшись момента, когда за последней из них, крайне бесшумно закрылись тяжёлые дубовые створки широкой двери, вздохнула с огромным облегчением и, проявляя к невестке искреннее внимание, участливо спросила.—Можешь не стесняться и смело рассказывать мне о том, что не даёт никакого покоя твоей душе, Джансель. Я внимательно тебя слушаю. Джансель Султан, чуть слышно вздохнула и, собравшись постепенно с мыслями, не говоря уже о том, что, ничего не скрывая от дражайшей свекрови, радушно доложила: --Только что хранитель султанских покоев объявил мне о том, что Повелитель, снова стал проводить время со своим гаремом, то есть с нами—своими Хасеки. Первого, кого он пригласил к себе, стала Баш Хасеки Айше Султан. Именно по этой причине её и не было с нами во время праздника в гареме. Сейчас они приятно проводят время вместе.—чем вызвала у Валиде вздох огромного облечения: --Ну, Слава Милостивейшему Аллаху за то, что он вернул моего самодержавного льва в лоно привычной семейной стихии, а то я уже начала беспокоиться о том, всё ли с ним в порядке, но ты, тоже не спи и почаще мелькай перед ним, чтобы Мурад и с тобой проводил время, как с полноценной женщиной для скорейшего зачатия моего нового внука, Джансель, а то в гареме обитают много проворных и очень наглых девиц, которые лишь спят и видят сны о том, как затаскивают его в постель и становятся фаворитками, кадинами и Хасеки.—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной грацией, плавно встала с тахты и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, повернулась лицом в сторону открытого выхода на балкон, из чего Джансель Султан поняла, что их душевный, носящий наставленческий характер, разговор на этом закончен, почтительно откланялась и со словами: --С Вашего позволения я, пожалуй, вернусь к себе в покои.—ушла прочь из великолепных покоев своей дражайшей свекрови, оставляя её в гордом одиночестве и погружённую в глубокую мрачную задумчивость о горячо любимой дочери по имени Гевгерхан Султан, нежная брачная ночь которой с новоприобретённым мужем, наверное, уже началась в, приготовленных для них, специально по её высочайшему распоряжению, покоях мраморного павильона, примыкающего к основному зданию дворца Топкапы. Так и было на самом деле. Уже облачённую в белоснежную шёлковую, расшитую драгоценными камнями с золотыми нитями, ночную рубашку, Гевгерхан Султан рабыни оставили в покое и в гордом одиночестве, предварительно накрыв её газовой серебристой вуалью для того, чтобы Султанша морально подготовилась к скорому приходу к ней в просторные, выполненные в синих и голубых тонах с украшением многочисленной лепнины, покои дражайшего мужа, каковым уже стал для неё Силахдар-паша, за что молоденькая Султанша была искренне благодарна рабыням. Только, не смотря на то, что самое главное её мечтание уже сбылось, Гевгерхан Султан продолжала нервничать, боясь того, что это всего лишь волшебный сон, который развеется лишь тогда, когда она проснётся, благодаря чему, Султанша даже инстинктивно несколько раз ущипнула себя в руку. Это оказалось счастливой реальностью, из-за чего ей неумолимо хотелось плакать от, переполнявшего её всю огромного счастья, благо её разрумяненное от, переполнявших всю, пламенных чувств хорошенькое лицо надёжно скрывала плотная вуаль, но вот разгорячённое сердце колотилось в соблазнительной упругой груди, как сумасшедшее. Именно, в эту самую минуту, стоявшими по ту сторону широкой двери, девушками-рабынями бесшумно открылись тяжёлые дубовые створки, и в роскошные покои к дражайшей возлюбленной вошёл Силахдар-паша, с огромным обожанием залюбовавшийся возлюбленной, выглядевшей скованной, словно непорочная дева, готовая в любую минуту расстаться с невинностью, что лишь придавало Султанше ещё большего очарования, благодаря чему, мужчина не захотел больше томить жену сладостным ожиданием и, решительно приблизившись к ней, крайне бережно снял с её темноволосой головы газовую вуаль, которая плавно и медленно проскользила на дорогой пёстрый ковёр к ногам Гевгерхан Султан, заставив её, затаить дыхание и заворожено проследить за тем, как дражайший возлюбленный медленно опустился на одно колено и, поцеловав полы её белоснежной ночной рубашки, с огромной надеждой в светлых глазах и со смиренной покорностью обратился с просьбой: --Госпожа, позвольте вашему смиренному самому преданному рабу отнести Вас на вершину головокружительной страсти с блаженством!—перед чем Гевгерхан Султан не устояла и чуть слышно выдохнула ответ: --Позволяю!—что послужило для паши сигналом к незамедлительному действию, благодаря чему, он не стал больше томить их обоих ожиданием и, крайне бережно, подхватив жену на руки, словно невесомую пушинку, отнёс в постель, и уложив на бархатное покрывало с мягкими подушками широкого ложа, надёжно скрытое под газовым и парчовым балдахином, подарил ей незабываемые мгновения невероятного блаженства в виде головокружительной страсти с неистовыми ласками и жаркими поцелуями, перед чем Султанша не устояла и полностью растворилась в их огромной любви.