Невеста из России.

Вот только юная возлюбленная правящая чета даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, возвращающаяся из вечерней прогулки по дворцовому саду вместе с детьми, облачённая в роскошное парчовое платье цвета морской зелени, которое было обшито золотом с россыпью драгоценных камней, Баш Хасеки Айше Султан в сопровождении верных рабынь и калфы по имени Нарин прошла, наконец-то, в гарем, где, не доходя немного до широких арочных ворот с тяжёлыми дубовыми створками, оказалась встречена, вышедшей из общей гаремной комнаты, Фатьмы Султан, подобное луне, лицо которой озарилось доброжелательной, пусть и очень лицемерной, улыбкой, с коевой белокурая Султанша произнесла: --Желаю тебе самого доброго вечера, Айше!—что заставило молоденькую Баш Хасеки инстинктивно почтительно ей поклониться и с искренней взаимностью выдохнуть в ответ: --И Вам, госпожа, я, тоже желаю того, же, самого!—и собралась было уже продолжить свой путь, как оказалась, вновь окликнута наигранными участливыми словами Фатьмы Султан: --Айше, а тебя не смущает то, что твой дражайший муж, то есть наш Достопочтенный Повелитель, заключил никях не с тобой, своей Баш Хасеки и матерью Престолонаследника, а с Московитянкой по имени Джансель, которая, пусть и из Царского рода, не говоря уже о том, что очень плодовитая, хотя, если учесть то, что она не смогла выносить и родить своего первенца, это бросает под огромное сомнение её плодовитость, проводя ночь четверга с ней, хотя, по логике, эта ночь принадлежит тебе. На твоём бы месте, я не стала бы проявлять к сопернице всю свою искреннюю доброжелательность, а, наоборот, всеми силами бы постаралась отделаться от неё.—благодаря чему, Баш Хасеки Айше Султан сдержанно вздохнула и, обратившись к верным рабыням вместе с калфой: --Проводите Шехзаде Ахмета с Ханзаде Султан в мои покои, Нарин! Им уже пора укладываться спать.—внимательно проследила за тем, как те, прекрасно всё поняв и почтительно откланявшись, увели детей прочь, немного выждала и с воинственной решительностью, уверено произнесла с притворно доброжелательной улыбкой.—Я не вы, Султанша! Я умею ценить дружбу и разбираться в людях! Что же касается моей дражайшей подруги Джансель Султан, то она очень хороший, искренний, добросердечный и справедливый человек, да и к тому, же, я ей доверяю, как самой себе! Зная, что Повелитель проводит время с ней, я спокойна, зная, что он находится в хороших, вернее даже, очень надёжных руках!—и, не говоря больше ни единого слова, вновь, почтительно поклонилась Фатьме Султан и решительно отправилась в великолепные покои к Достопочтенной Валиде Кёсем Султан для того, чтобы засвидетельствовать ей перед сном своё глубочайшее почтение. Глубоко озадаченная, подобными словами Баш Хасеки Айше Султан, Фатьма Султан осталась совершенно в гордом одиночестве, конечно, если не считать, снующих взад-вперёд и мимо неё, гаремных обитателей, стоять посреди просторного мраморного, озарённого лёгким медным мерцанием, исходящим от пламени, горящего в чугунных настенных факелов, дворцового коридора, не понимая одного, откуда у этой хрупкой, словно фарфоровая ваза, скромной наложницы появилось столько отважной дерзости, хотя ответ был на поверхности—покровительство Валиде Султан, относящейся и заботящейся о своих преданных невестках так, как будто бы они являются её родными дочерями. А между тем, Баш Хасеки Айше Султан уже пришла в великолепные покои к дражайшей Валиде Кёсем Султан в тот самый момент, когда та с нескрываемой предостороженностью беседовала с преданной ункяр-калфой о проблемах в гареме, царственно восседая на парчовой тахте в лёгком медном мерцании, горящих в золотых настольных и напольных канделябрах, свечей и зареве пламени в камине, выглядя чрезвычайно обеспокоенной: --Младшая сестра, умершей год назад от руки проклятущей Фарьи-хатун, Санавбер-хатун успешно закончила своё обучение в школе для наложниц, Лалезар, настроенная, очень решительно на праведную месть за сестру, хотя и понимает, что мстить уже некому! Хатун необходимо занять в преданной службе кому-нибудь из женских представителей Султанской семьи, хотя девушка очень красивая и способная для того, чтобы становиться обычной джерийе. Ей бы лучше стать наложницей Повелителя, либо кого-нибудь из наших Шехзаде, которым уже пора начинать приготовления в дорогу по своим санджакам.—о чём уже неоднократно за эти пару месяцев тщательно продумывала ункяр-калфа, поспешившая незамедлительно заверить достопочтенную Валиде Кёсем Султан: --Валиде, можете ни о чём, не беспокоиться, так как к отъезду Шехзаде и размещению их в санджаках всё готово, собственно, как и подобранны гаремы, в которые вошли те наложницы, подходящие по вкусам каждого из Шехзаде.—что вызвало вздох огромного облегчения у Валиде Кёсем Султан: --Ты, как всегда предусмотрительна, Лалезар, за что я тебе сердечно благодарна!—совершенно не обратившей никакого внимания на то, что рядом с ней уже несколько минут, как на, обитой парчой, позолоченной софе царственно восседала её старшая невестка и Баш Хасеки Султана Мурада Айше Султан, терпеливо ожидая благодатного момента о том, когда Валиде, наконец-то, соизволит обратить на неё своё Высочайшее внимание, благодаря чему, девушке пришлось крайне осторожно проявить самостоятельную инициативу: --А в какие санджаки отправятся наши Шехзаде, Валиде? Вы, случайно не знаете?—чем мгновенно привлекла к себе внимание Валиде Кёсем Султан, вовремя опомнившейся и, вспомнив о своей старшей невестке, откровенно поделилась с ней своими предположениями: --Касым отправится в Кютахью, Ибрагим, соответственно в Амасию, но, а Баязид, как и полагается, идущему следующим по-старшенству после самого Повелителя, в Манису.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из них погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, но уже о судьбе шестнадцатилетней Михрибану-хатун, что продолжало не давать никакого покоя Валиде Кёсем Султан, уже твёрдо решившей, сделать из девушки новую фаворитку для самодержавного сына, то есть для Султана Мурада, но решила терпеливо дождаться подходящего для трепетного сближения юноши с девушкой момента. Но, а, чуть позже, когда Баш Хасеки Айше Султан, наконец-то, вернулась в свои просторные покои и, с помощью верных рабынь переоделась в одежду для сна, сидела на софе перед зеркалом, отчаянно пытаясь, хоть немного успокоиться после, случайно услышанного разговора Валиде Кёсем Султан с Лалезар-калфой о том, что необходимо как можно скорее приблизить к Повелителю боснийку по имени Михрибану-хатун, что совсем не понравилось молоденькой Хасеки, натолкнув её на безрадостную мысль о том, что, отныне у неё начинается война с самой Валиде, которую она всегда почитала и считала матерью, но ничего не получалось, благодаря чему, перевозбуждённая Айше Султан даже начала срываться на, ни в чём неповинных служанках, которые ничего не понимали и в слезах отходили от госпожи, пытаясь строить догадки о том, в чём они провинились. Именно в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились тяжёлые дубовые створки широкой двери, и в роскошные покои к Баш Хасеки Айше Султан уверенно вошла её верная подруга-калфа по имени Нарин, которая почтительно поклонилась своей Султанше и, принеся извинения за столь поздний визит, доложила: --Я сейчас была в детских покоях. Шехзаде Ахмет вместе с Ханзаде Султан уже крепко спят в своих кроватках. За ними присматривают Гюльсерен-калфа вместе с Гюльнуш-хатун.—за что удосужилась одобрительного кивка головы от Баш Хасеки Айше Султан, выдохнувшей с огромным облегчением: --Хорошо, Нарин! Хоть здесь, слава Аллаху, есть чему меня порадовать!—чем немного озадачила верную калфу, от пристального внимания которой ни укрылось то, как сильно была раздражена её, всегда доброжелательная и ангелоподобная Султанша, благодаря чему мудрая Нарин-калфа, вновь тяжело вздохнула и участливо спросила: --Что-то случилось, госпожа? Чем Вы так разгневанны? Баш Хасеки Айше Султан, словно ждала этого вопроса от верной калфы, благодаря чему, бросив на рабынь беглый взгляд, распорядилась тоном, не терпящим никаких возражений: --Выйдите все!—и, внимательно проследив за тем, как её рабыни, почтительно откланявшись, постепенно вышли из её покоев, закрыв за собой створки двери, немного выждала и, встав с софы, подошла к небольшой прикроватной тумбочке и, взяв с неё медный кувшин с прохладной ключевой водой, налила её в небольшой стеклянный стакан и, сделав из него пару небольших глотков, поставила его обратно на тумбочку и, собравшись с мыслями, постепенно успокоилась и с нескрываемым горьким разочарованием и презрением, наконец, поделилась.—Валиде Кёсем Султан собирается к моему Повелителю приблизить наложницу. И знаешь, кто эта рабыня, Нарин? Младшая сестра покойной Санавбер-хатун по имени Михрибану-хатун! Конечно, её мести нечего опасаться, ведь все те, кто был повинен в гибели несчастной девушки уже, сполна поплатились за своё злодеяние: Атике Султан покончила жизнь самоубийством, выпив яд, а проклятущая Фарья-хатун оказалась выслана обратно в Венгрию к матери, но, так и не доплыв до желанного берега, попала в шторм и погибла в морской пучине. --И, что же тогда не даёт покоя Вашей многострадальной душе, Султанша?—со вздохом огромного облегчения, вновь спросила внимательная молоденькая рыжеволосая калфа, чем заставила очаровательную госпожу, вновь мудро рассудить с распоряжением: --Своего самого злейшего врага необходимо постоянно держать возле себя, Нарин, поэтому мы с тобой разрушим все планы Валиде Султан тем, что ты сейчас же приведёшь ко мне Михрибану-хатун. Я желаю сделать из неё свою служанку, или няню моим с Повелителем детям.—благодаря чему её верная калфа всё поняла и, почтительно откланявшись Баш Хасеки Айше Султан, отправилась, незамедлительно выполнять её приказание, провожаемая её взглядом, полным глубокой мрачной задумчивости и терпеливого ожидания возвращения своей верной калфы вместе с Михрибану-хатун. Покинув роскошные покои Айше Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, где ей искать Михрибану-хатун, Нарин-калфа спустилась по мраморным ступенькам в общую комнату, где рабыни уже укладывались спать и, внимательно осмотревшись вокруг, так и не нашла боснийскую наложницу, которая, скорее всего, задержалась в классной комнате, либо в хаммаме, занимаясь приборкой в нём. Внутреннее чутьё не подвело молоденькую калфу, ведь так всё и оказалось, как она предполагала, ведь, искомая ею, наложница, действительно, буквально только-только завершила приборку в учебном классе с дворцовым хаммамом. И вот, теперь, возвращаясь обратно в общую комнату для того, чтобы, тоже лечь спать, как была внезапно остановлена одним из гаремных стражников, который принялся отчитывать её за чрезмерно позднее завершение всех работ и возвращение в ташлык. --Где ты всё время ходишь, Хатун? Неужели не понимаешь, что разгуливать по дворцу в столь поздний час, строжайше запрещено?!—недовольно высказывался евнух, не обращая никакого внимания на отчаянные попытки Михрибану-хатун оправдаться.—Я завтра же обо всём пожалуюсь кизляру-аге Хаджи-Мехмету для того, чтобы он бросил тебя в темницу за непослушание! --Тогда тебе придётся бросить в темницу и ункяр-калфу Лалезар, которая и приказала девушке прибраться в хаммаме, Юсуф-ага!—вступившись за наложницу, вмешалась в их спор Нарин-калфа, невольно приведя это к тому, что оба её собеседника, наконец, обратили на неё своё внимание и, вовремя спохватившись, почтительно ей поклонились, ведь она мало того, что являлась личной калфой Баш Хасеки Айше Султан, так ещё и занимала пост старшей калфы султанского гарема. --Спасибо тебе за то, что выступила мне в защиту, Нарин-калфа!—чуть слышно выдохнула шестнадцатилетняя Михрибану-хатун с доброжелательной благодарственной улыбкой, невольно приведя это к тому, что Нарин-калфа внимательно оглядела, облачённую в яркое голубое шёлковое простенькое платье с парчовыми вставками и серебряным частым растительным орнаментом, мысленно отмечая одно, что наложница, действительно очень красива, обладая чистокровной славянской внешностью, а именно: стройной фигурой с пышными упругими формами, лицом, напоминающим луну со светлой, почти белоснежной, тронутой здоровым румянцем, гладкой и нежной кожей, чувственными пухлыми, так и взывающими к жарким поцелуям, алыми губами, имеющими оттенок спелой садовой земляники, прямым изящным носом и выразительными, обрамлёнными густыми шелковистыми золотистыми, как и шикарные длинные вьющиеся волосы, ресницами, голубыми глазами, напоминающими самые, что ни на есть, чистые девственные озёра, затерянные где-то в глуши леса. --Потом отблагодаришь! Сейчас тебя желает видеть наша добросердечная госпожа Баш Хасеки Айше Султан!—собравшись постепенно с мыслями и не терпя никаких возражений, быстро проговорила Нарин-калфа и, крепко взяв, немного растерянную наложницу, за локоть, стремительно повела её обратно в покои к своей госпоже, не обращая внимания на то, что её очаровательной юной спутнице временами приходилось даже бежать для того, чтобы, хоть как-то успевать за старшей калфой. И вот они обе, спустя буквально пару минут, предстали перед мудрыми очами Баш Хасеки Айше Султан, замерев перед ней в почтительном поклоне и в смиренном ожидании новых распоряжений, озвучить которые, Султанша, пока не торопилась. Вместо этого, она с интересом рассматривала свою потенциальную соперницу, мысленно отмечая, что та, действительно очень красива и легко может надолго завлечь в головокружительный омут безумной страсти Повелителя, чего Султанше ни в коем случае нельзя допустить, в связи с чем, и не выходя из глубокой мрачной задумчивости, бесстрастно проговорила: --Я, конечно, хорошо понимаю твои воинственные чувства с непреодолимой жаждой мести за гибель горячо любимой сестры, Хатун, ведь, случись с кем-то из моих горячо любимых близких людей подобное той трагедии, что случилась с твоей беременной старшей сестрой, я бы, тоже всем сердцем с душой рвалась бы к осуществлению праведного возмездия. Только тебе придётся смириться, успокоиться и отпустить обиду, так как мстить больше некому. Все твои обидчики уже давно мертвы. Тебе же надо найти в себе моральные и духовные силы для того, чтобы продолжить жить дальше. Конечно, это будет сделать, крайне непросто, но ты, как я понимаю, сильная и здравомыслящая Хатун, Михрибану. Ты, непременно справишься, в чём я вместе с Нарин-калфой тебе, обязательно поможем тем, что, с завтрашнего дня ты становишься заботливой любящей и предельно внимательной няней для моих детей Шехзаде Ахмету с Ханзаде Султан.—чем ввела очаровательную юную собеседницу в состояние небольшого ошеломления, ведь весь этот год её жизни в гареме, направленное на ожидание подходящего момента для осуществления справедливой мести беспощадным убийцам её горячо любимой сестры с не рождённым племянником во чреве, теперь обратилось в прах, а всё из-за того, что все обидчики мертвы. Конечно, Михрибану-хатун, совсем не было их жаль, а наоборот, она искренне радовалась их смерти, особенно проклятущей Фарьи Бетлен, претерпевшую страшную смерть во время кораблекрушения в ледяной морской бушующей стихии, но, почему-то облегчения в душе никакого не испытывала, благодаря чему, совсем не заметила того, как, чуть слышно и с огромной отрешённостью в тихом приятном бархатистом голосе выдохнула: --Я полностью в вашем распоряжении, Султанша! Для меня большая честь быть Вашей служанкой.—что встретилось искренней доброжелательной улыбкой Айше Султан, которая, отпуская наложницу, приветливо заключила: --Ну, вот и славно, Михрибану-хатун, а теперь можешь возвращаться в гарем и ложиться спать. Нарин-калфа проводит тебя. Её верная калфа вместе с, новоприобретённой няней, почтительно ей откланялись и, пожелав доброй ночи, спешно разошлись, провожаемые всё тем же взглядом Баш Хасеки Айше Султан, полным глубокой мрачной задумчивости о том, как ей, отныне предстоит противостоять мудрой Валиде Кёсем Султан. Но, а утром, когда яркие золотисто-медные лучи сентябрьского солнца озарили всё вокруг ослепительным блеском, от, царственно полусидящей на парчовой тахте, Валиде Кёсем Султан ни укрылось то, как хорошенькое лицо, сидящей на мягкой подушке с парчовой яркой наволочкой возле неё, массируя ей руки, Михрибану-хатун омрачилось глубокой задумчивостью, вызывающей в ней периодические печальные измождённые вздохи. --Что с тобой, хатун? Кто посмел тебя расстроить?—проявляя к очаровательной юной подопечной неподдельное участие, заботливо поинтересовалась у неё Валиде Кёсем Султан, доброжелательно ей улыбнувшись, чем вызвала в девушке очередной печальный вздох, с которым она, ничего не скрывая от мудрой справедливой Валиде, откровенно поделилась с ней душевными откровениями: --Вчера поздно вечером, когда я, выполнив все свои обязанности, уже возвращалась в ташлык для того, чтобы лечь спать, ко мне подошла Нарин-калфа и отвела в покои к Баш Хасеки Айше Султан, которая приказала мне с сегодняшнего дня стать няней Шехзаде Ахмета, Валиде, тем-самым, дав мне понять о том, чтобы я даже и не мечтала о возможном счастье стать когда-нибудь любимицей Повелителя!—невольно приведя это к тому, что с очаровательного лица Валиде Кёсем Султан сошла доброжелательная улыбка, а сама она погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что её старшая невестка затеяла вступить на отчаянную и бессмысленную войну с ней и всем гаремом из-за того, что не желает делиться Повелителем с другими наложницами, что, конечно, мудрой Валиде было хорошо понятно, ведь Айше Султан слишком честолюбива и обладает чувством собственницы, что вызвало у неё огромное уважение к старшей невестке, благодаря чему, Кёсем Султан, наконец, снова доброжелательно улыбнулась своей очаровательной юной подопечной и заверила её: --Тебе не зачем становиться няней моим внукам, когда для этого есть другие и менее красивые рабыни, чем ты, Михрибану. Твоя участь стать наложницей-фавориткой. Только наберись терпения. Всё со временем будет. Но, а теперь ступай в ташлык и приступай к выполнению привычных обязанностей. Обрадованная столь мудрым решением справедливой Валиде Кёсем Султан, Михрибану-хатун с плавной грациозностью поднялась с подушки и, расправив складки красивого шёлкового яркого василькового, обшитого блестящим ярким голубым гипюром, платья, почтительно откланялась и ушла, пропуская во внутрь ункяр-калфу Лалезар, с которой обмолвилась парой любезных фраз. --Желаю Вам самого доброго дня, Валиде Султан! Повелитель уже отправился на пятничный намаз в главную столичную мечеть. Его дражайшая главная Хасеки Джансель вернулась в свои покои и, тоже готовится к намазу.—доложила ункяр-калфа Валиде Кёсем Султан, за что получила от неё одобрительный кивок темноволосой головы со словами, носящими ироничный оттенок: --Ты только подумай о том, что учинила моя старшая невестка Баш Хасеки Айше Султан, Лалезар! Она задумала разрушить мои планы, относительно Михрибану-хатун!—чем ввела преданную калфу в состояние лёгкого негодования, хотя и прекрасно понимала воинственные чувства Айше Султан. Только мудрой Валиде уже не было никакого дела до старшей невестки, а всё из-за того, что она принялась обсуждать с преданной калфой ближайшую судьбу очаровательной юной боснийской подопечной, решив уже осчастливить наложницу за терпение, преданность и успешное окончание обучения, даже не задумываясь о том, что подобным своим решением, она разжигает между собой и воинственной Айше Султан беспощадную кровопролитную войну, зато по отношению к Джансель Султан Валиде Кёсем Султан была абсолютно спокойна, ведь московитянка, категорически осуждала все возможные коварные интриги вместе с борьбой. Но, а, что же касается юной Михрибану-хатун, то она уже находилась в просторной общей комнате гарема и занималась приятным общением с другими наложницами, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, постепенно заполнившим просторное светлое помещение, подобно весеннему ручью, невольной свидетельницей чего стала, находящаяся на террасе, главная Хасеки Джансель Султан, чуть слышно беседующая с Гюльсерен-калфой. --Кто эта красивая девушка в ярком голубом платье, Гюльсерен-калфа? Почему я не видела её, здесь в гареме раньше?—указывая заинтересованным взглядом, обеспокоенно спросила у верной калфы юная Султанша, что оказалось хорошо понятно её собеседницей, благодаря чему, та понимающе тяжело вздохнула и, ничего не скрывая от своей госпожи, откровенно поделилась: --Это Михрибану-хатун—младшая сестра покойной боснийки Санавбер-хатун. Девушку привезли ещё вчера утром из старого дворца, где она жила и проходила обучение. Сейчас, по распоряжению Валиде Кёсем Султан, её готовят в наложницы Повелителю. Когда это произойдёт, одному лишь Всевышнему известно. Поэтому, можете, пока не беспокоиться, чтобы не стать похожей на ревнивую Баш Хасеки Айше Султан, которая уже предприняла, крайне неудачную попытку избавиться от наложницы тем, что назначила её няней своим малышам, о чём узнала этим утром наша Достопочтенная Валиде Кёсем Султан, мгновенно отменив решение своей невестки, но затаив на Айше Султан праведный гнев, который обрушит на неё при ближайшей возможности.—чем потрясла Джансель Султан до глубины души, из-за чего та, не говоря больше ни единого слова, вернулась в свои просторные роскошные покои сопровождаемая верной подругой-калфой, что ни укрылось от внимания самой Михрибану-хатун, случайно взглянувшей на султанскую террасу, благодаря чему, сделала для себя неутешительный вывод о том, что, к своему огромному несчастью обзавелась двумя, очень влиятельными врагами, здесь в главном гареме в лицах обеих Хасеки Султана Мурада, из-за чего тяжело вздохнула и продолжила заниматься своими обычными делами, что продлилось ровно до тех пор, пока в ташлык ни вернулась ункяр-калфа Лалезар, которая, найдя внимательным взглядом свою боснийскую подопечную, решительно подошла к ней и, взяв под локоток, отвела в сторонку и, восторженно улыбаясь наложнице, объявила: --Вот и тебе улыбнулось огромное счастье, Хатун! Сейчас ты отправишься в хамам для того, чтобы подготовиться к вечеру.—чем вызвала в очаровательной юной золотоволосой собеседнице лёгкое негодование, отчётливо отразившееся в её голубых глазах, заставив незамедлительно поинтересоваться: --А, что будет сегодня вечером, Лалезар-калфа?—что заставило, уже ожидающую этот вопрос, ункяр-калфу, вновь доброжелательно улыбнуться и, ничего не скрывая, ответить: --Ты пойдёшь в покои к Повелителю для того, чтобы разделить с ним ложе, Хатун! О Хасеки не беспокойся. Они со временем смиряться и примут тебя. Другого быть не может. Только это восторженное заявление ункяр-калфы вызвало в хрупкой трепетной душе Михрибану-хатун массу противоречивых чувств: с одной стороны, она была искренне рада от того, что станет новой фавориткой молодого Падишаха, ведь об этом мечтает каждая, находящаяся, здесь девушка, но с другой стороны; испытывала невыносимый страх из-за того, что, отныне её жизнь превращается в настоящий ад, ведь, теперь обе Хасеки Султана Мурада не оставят её в покое до тех пор, пока ни избавятся от неё, чего юная девушка искренне боялась и не желала, но идти против распоряжения, вполне себе к ней благосклонной Валиде Кёсем Султан, тоже не могла, в связи с чем, и не говоря больше ни единого слова, покорно отправилась в хамам, сопровождаемая ункяр-калфой и, находящимися у неё в подчинении младшими калфами с евнухами. А между тем, что же касается главной Хасеки Джансель Султан, то она уже находилась в своих просторных покоях и сидела на парчовой тахте, душевно беседуя с верной подругой-служанкой Нургуль-хатун и с Гюльсерен-калфой, пытаясь, хоть немного успокоиться и, собравшись с мыслями, попытаться тщательно обдумать то, как ей предстоит вести себя с потенциальными новыми фаворитками горячо любимого мужа так, чтобы ни убить его любовь с доверием к себе, тем-самым, ни повторив судьбу Баш Хасеки Айше Султан два года тому назад. --Я, конечно, хорошо знаю порядки гарема и то, что, помимо жён у Повелителя, либо Шехзаде должны быть ещё и наложницы для обеспечения Династии спокойного будущего, но привыкнуть к этому, очень сложно, да и Михрибану-хатун мне искренне жаль, ведь бедняжка осталась совершенно одна.—поделилась с дражайшей подругой Джансель Султан печально вздыхая, что оказалось хорошо понятно её внимательными собеседницами, мгновенно переглянувшимися между собой. --Госпожа, Вы уж меня великодушно простите за дерзость, но, если уж у Повелителя должна появиться новая фаворитка, то лучше пусть ею станет Михрибану-хатун. Она, по сравнению с дерзкой и наглой подопечной Фатьмы Султан, скромная, добросердечная и со всеми дружит, да и Валиде Кёсем Султан к ней благосклонна, а она хорошо разбирается в людях. Да и, если вспомнить покойную сестру Михрибану-хатун Санавбер-хату, то та, тоже была дружна и любима всеми в гареме, благодаря своему добросердечию с приветливостью и общительностью.—поддержала главную Хасеки мудрым рассуждением Гюльсерен-калфа, невольно приведя к тому, что между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, погружённая в глубокую задумчивость, Джансель Султан нервно теребила блестящее кружево шёлкового платья европейского придворного стиля нежного розового цвета с сиреневым оттенком, обшитое, такого же цвета, что и само платье, блестящим гипюром, что ни укрылось от внимания, сидящей всё это молча, Нургуль-хатун, из соблазнительной груди которой вырвался понимающий измождённый вздох, во время которого она с лёгкой нервозностью произнесла: --Гюльсерен-калфа, а ты думаешь нашей госпоже легко делить возлюбленного с другими женщинами?! Ей очень больно, как и Баш Хасеки Айше Султан, которая совершает всё большие и новые ошибки из-за огромной любви к нашему Властелину! Они обе очень страдают. Только мудрая Гюльсерен-калфа продолжала убеждать своих собеседниц о благоразумии, смутно надеясь на их взаимопонимание: --По крайней мере, Михрибану-хатун—более меньшее зло, чем Шемспери-хатун, Госпожа. С ней можно подружиться и покровительствовать, ведь, узнав о ней, Фатьма Султан непременно предпримет попытку того, чтобы убрать девушку с пути своей грузинской подопечной.—с чем полностью согласились Джансель Султан с Нургуль-хатун, благодаря чему, они предприняли самое разумное для себя решение, которое решили озвучить Валиде Кёсем Султан, в связи с чем, Джансель Султан решительно встала с тахты и, не говоря ни единого слова, покинула свои покои и отправилась к дражайшей свекрови, смутно надеясь на то, чтобы застать её в них, в чём главную Хасеки сопровождали верные служанки Нургуль с Гульнуш-хатун, возглавляемые Гюльсерен-калфой. И вот, оказавшись, наконец, за пределами своих роскошных покоев, очаровательная юная Джансель Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, совершенно не заметила того, как осторожно спустилась по мраморным ступенькам и, пройдя немного в глубь общей гаремной комнаты, оказалась встречена, находящейся там, Баш Хасеки Айше Султан, которая мгновенно перестала о чём-то беззаботно беседовать с кем-то из наложниц и, с царственной уверенностью подойдя к дражайшей подруге, обеспокоенно спросила: --Ты уже знаешь последние новости, Джансель?—чем ввела дражайшую подругу в лёгкое негодование, с которым юная Султанша, незамедлительно поспешила узнать: --Нет, а, что за новости?—что прозвучало с оттенком явной растерянности, отчётливо отразившейся в её серо-голубых глазах, оказавшейся, хорошо понятной Баш Хасеки Айше Султан, которая загадочно улыбнулась подруге и, постепенно собравшись с мыслями, ничего не скрывая от дражайшей подруги, поделилась душевным переживанием: --Только что кто-то из рабынь сообщил мне о том, что наша Валиде Кёсем Султан приказала ункяр-калфе Лалезар вместе с младшими калфами и евнухами подготовить Михрибану-хатун к сегодняшней ночи с Повелителем. Это означает лишь одно то, что мы боялись, всё-таки произошло. Между подругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юная главная Хасеки Джансель Султан поняла, что рано или поздно, такое бы всё равно произошло и к этому необходимо отнестись спокойно, в связи с чем, юная золотоволосая Султанша измождено вздохнула и, постепенно собравшись с мыслями, мудро рассудила: --Ну, раз так, то уж лучше пусть к Повелителю пойдёт сегодня Михрибану-хатун, чем подопечная Фатьмы Султан, Айше! С девушкой необходимо подружиться, но не враждовать. Мы так, лишь оттолкнём от себя самого Повелителя!—чем потрясла до глубины души свою албанскую подругу, которая совершенно не ожидала подобной реакции от Джансель Султан, благодаря чему, даже не нашла того, как ответить, чем и воспользовалась, крайне бесшумно подошедшая к ним, ункяр-калфа Лалезар, которая почтительно им поклонилась и с доброжелательной улыбкой, произнёсшая: --Валиде Кёсем Султан уже ждёт вас в своих покоях, Джансель Султан! Юная главная Хасеки одобрительно кивнула и, почтительно поклонившись Баш Хасеки, отправилась вместе со своим сопровождением, возглавляемым ункяр-калфой Лалезар, обратно на этаж для Султанш, провожаемая ошеломлённым взглядом Айше Султан с Нарин-калфой, совершенно не ожидавшим такого настроя главной Хасеки по отношению к их боснийской сопернице, хотя в затаённых уголках души мысленно признавались себе в том, что Джансель Султан права в том, что им лучше дружить с Михрибану-хатун, защищая её от коварства Фатьмы Султан, которая уже, наверное, предприняла все необходимые действия для того, чтобы вместо несчастной боснийки отправить на хальвет к Повелителю грузинку Шемспери-хатун, даже не догадываясь о том, насколько верны они в своих подозрениях. И вот юная Джансель Султан вместе со всеми своими сопровождающими уже находились возле великолепных покоев Валиде Кёсем Султан и, терпеливо дождавшись момента, когда стражники бесшумно открыли перед ними створки широкой двери, наконец прошли вовнутрь в тот самый момент, когда достопочтенная Валиде Кёсем Султан, вальяжно восседая на парчовой тахте, расположенной возле широкого арочного окна, и утопая в ярких золотых солнечных лучах, с глубокой мрачной задумчивостью попивала фруктовый шербет из медного кубка, закусывая его фруктами, находящимися в вазе на, рядом стоявшей тумбочке, что продлилось ровно до тех пор, пока ункяр-калфа Лалезар ни обратилась к ней с докладом: --Главная Хасеки Джансель Султан пришла по Вашему Высочайшему распоряжению, Валиде!—чем заставила Кёсем Султан мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и, обратив внимание на посетителей, величественно приманить к себе невестку, которая незамедлительно подошла и с доброжелательной улыбкой произнеся: --Желаю Вам самого доброго дня, Валиде!—облабзала руку свекрови и, отойдя от неё на пару шагов назад, смиренно принялась ждать Высочайшего позволения на то, чтобы заговорить, продолжая стоять, как и всё её сопровождение, замерев в почтительном поклоне, что продлилось ровно до тех пор, пока Валиде Кёсем Султан, наконец, ни заговорила с невесткой сама: --И тебе, тоже я желаю самого доброго дня, Джансель!—указав невестке на, рядом стоявшую, софу. Джансель Султан поняла свекровь и, не говоря ни единого слова, села на неё и с молчаливого позволения произнесла: --Валиде, Вы уж великодушно простите меня за дерзость. Только, как я слышала от девушек в гареме, Вы собираетесь отправить сегодня вечером в покои к Повелителю наложницу по имени Михрибану-хатун… --Да, так всё и есть, Джансель. Надеюсь, ты поведёшь себя, куда благоразумнее, чем ревнивица-собственница Айше?!—бесстрастно выдохнула Кёсем Султан, с нескрываемой надеждой на благоразумие невестки смотря на неё пристальным вопросительным взглядом, что вызвало в собеседнице понимающий вздох, с которым юная Султанша поделилась с ней своими душевными переживаниями: --Можете не переживать, Валиде. Мне хорошо знакомы и понятны правила гарема. Я только хотела поговорить с вами о том, что необходимо принять меры предосторожности для защиты Михрибану-хатун, ведь нельзя забывать о том, что Фатьма Султан, которая уже попыталась подослать к Повелителю свою грузинскую воспитанницу, но, наткнувшись на, весьма значительную преграду в моём лице, скорее всего постарается отправить Шемспери-хатун сегодня, попытавшись устранить боснийскую конкурентку путём коварных интриг.—невольно приведя это к тому, что мудрая Валиде Кёсем Султан оказалась, внутренне вся напряжена, ведь собеседница, абсолютно права, да и от Фатьмы Султан, действительно можно ожидать любого коварства, чего Валиде, совершенно не учла, в связи с чем, постепенно собралась с мыслями и обратилась уже к Лалезар с Гюльсерен-калфам с незамедлительным распоряжением: --Не оставляйте Михрибану-хатун ни на минуту в одиночестве и находитесь рядом с ней до тех пор, пока ни закроются створки двери главных покоев за её спиной! Джансель Султан, абсолютно права, предостерегая нас о том, что от моей дочери Фатьмы Султан с её грузинской рабыней можно ожидать любой подлости! --Как Вам будет угодно, Валиде! С Вашего позволения!—вновь, почтительно откланявшись обеим Султаншам, хором проговорили Лалезар-калфа с Гюльсерен-калфой и с их молчаливого одобрения, пятясь задом к двери, покинули покои Валиде Султан, оставляя её с главной Хасеки Султан одних, за что женщины были полностью им искренне благодарны, ведь теперь они могли свободно продолжить говорить на свои душевные женские темы.