浮世UKIYO

浮世 U K I Y O

Внезапно пошёл дождь. Капли воды громко падали на контейнеры, металлические звуки смешивались и отскакивали от стальных контейнеров, отдаваясь эхом. Юнги стоял неподвижно, а его сердце продолжало бешено колотиться в груди, страх овладевал всем его телом. Отец пристально смотрел на него, пистолет все еще был прижат к виску Чонгука, а по металлу ствола струился дождь. За его спиной скулил и метался в кресле Ягун. — Юнги, — позвал отец, и его голос прозвучал невероятно громко даже среди звука дождя, падающего на лабиринт контейнеров. — Убей его, или я убью мальчишку. Чонгук дрожал. Юнги всегда думал, что его глаза были довольно большими для его лица, они занимали чересчур много места, но теперь они были настолько большими, что, казалось, поглощали все остальные черты его лица. — Подожди, — повторил Юнги. Он судорожно сглотнул и попытался поднять руку. — Подожди, это… Чонгук, все будет хорошо. Клянусь… черт, подожди. Отец усмехнулся, сжал кулаком волосы Чонгука и откинул его голову назад, всхлип сорвался с губ Чонгука прежде, чем он смог остановить его. — Стой! — крикнул Юнги, делая шаг вперед. — Тебе нужно учиться, — прошипел мужчина. — Ты думаешь, что знаешь, как устроен этот мир, как устроен этот город, но ты, блять, не знаешь, — он постучал дулом пистолета по виску Чонгука. — Тебе нужно научиться выживать в этом городе. Сеул берет и берет, поэтому ты должен научиться воровать у него, прежде чем окажешься с пустыми руками. Поэтому ты должен убивать, чтобы сохранить то, что принадлежит тебе. Юнги не двигался с места. Чонгук посмотрел на него, дождь цеплялся за его ресницы. Он едва заметно качал головой. — Я убивал, — пробормотал Юнги. — Я… уже убивал. Ты уже заставлял меня убивать. — Я должен считать, Юнги? — Ты уже заставлял меня убивать, ты заставлял меня… — Ты думаешь, что сможешь это вынести?! — его лицо исказилось, когда он выкрикнул эти слова. — Тяжесть убийства, совершённого для того чтобы сохранить то, что принадлежит тебе; думаешь, ты сумеешь её вынести?! Юнги знал, что не сможет этого сделать. Он посмотрел на Чонгука, увидел, как тот дрожит, какое его лицо бледное, увидел его большие и слишком добрые для этого города глаза и понял, что не сможет. И всё же… Всё же. Юнги сделал глубокий вдох, почувствовал, как его легкие сжимаются, и вытащил из-за пояса оружие. Ягун завыл что-то бессвязное и слабо попытался пошевелиться в кресле, металлические ножки которого неприятно царапали сталь контейнера. У Чонгука перехватило дыхание, когда он понял, что происходит, и оторвал взгляд от Юнги; его нижняя губа застряла между зубами, и он повернул голову в сторону, уставившись в землю. Его отец издал какой-то горловой звук и крепче сжал волосы Чонгука, заставив его снова посмотреть на Юнги. — Нет, черт возьми! — завопил мужчина. Он пнул Чонгука сзади в колено, и тот зашипел, прежде чем рухнуть на мокрую землю. — Ты, блять, смотри, слышишь меня?! Посмотри, что он делает, он делает это для тебя. У Юнги тряслись руки. Он слышал, как дребезжит металл пистолета, ему казалось, будто тот заглушает все остальные звуки вокруг него. Чонгук смотрел. Глаза застыли от происходящего перед ним, а губы дрожали из-за холода. Юнги по-прежнему не двигался. — Не заставляй меня считать, — пробормотал отец. Его голос донесся до Юнги так, будто он был очень далеко. — Ты же не хочешь заставлять меня считать, Юнги? Да, он не хотел этого. Юнги повернулся лицом к Ягуну, крепче сжал пистолет и прицелился ему в голову. — Пожалуйста! — закричал Ягун. — У меня семья! У меня… у меня с-семья! — он скрутил руки под лентой, растопырив пальцы. — М-моя семья! У меня ребенок! У меня ребенок, черт возьми! Ну пожалуйста! Юнги продолжал держать пистолет направленным на него. Он слышал шум дождя, стук своего сердца, бьющегося в груди, неровное дыхание Чонгука за спиной. — У меня тоже, — сказал Юнги. Ягун вдруг перестал сопротивляться. Затем Юнги нажал на спусковой крючок. Он почувствовал, как эхо отдается от стальной стенки контейнера. От удара пули голова Ягуна откинулась назад, брызги крови разлетелись в воздух, пуля застряла в стенке контейнера. А потом снова стало тихо. Юнги посмотрел на тело Ягуна, на то, как он был неестественно неподвижен и безволен. Он подумал: «Я этого не вынесу. Я не смогу вынести такой тяжести». Юнги опустил руку, и пистолет выскользнул из его руки, упав на сталь с металлическим звуком. «Его звали, — подумал Юнги, — Кан Ягун. Он родился в Ильсане. У него была семья. И я убил его». Из-за его спины донесся щелкающий звук, а затем вздох. — Х-хен. Юнги вдруг почувствовал холод. Он медленно обернулся. Отец смотрел на него, а пистолет был приставлен к затылку Чонгука. Юнги не мог дышать. — Не надо, — только и смог прошептать Юнги. — Тебе нужно учиться. — Юнги-хен… — Тебе нужно учиться, — его отец кивнул. — Сеул несправедлив. Юнги помнит, как Чонгук закрыл глаза и позвал его в последний раз, когда дождь капал на его лицо и дрожащее тело. Он помнит, как пристально смотрел на него отец, когда его палец сомкнулся на спусковом крючке.

_______________________________________

— Юнги. С улыбкой он сонно мычит в ответ. — А почему у тебя ноги такие холодные? — Замолчи. Чимин слегка усмехается. Снаружи утреннее небо белеет от неподвижных густых облаков, но снегопад уже прекратился. Всё тихо и спокойно. — Юнги. И снова он мычит. Нос Чимина соприкасается с его носом, волосы беспорядочно падают на лоб, щеки всё ещё немного раскраснелись после того, как он столько времени провёл под одеялом. — Они действительно холодные, — повторяет Чимин. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Встал и надел носки? — Я не хочу, чтобы ты вставал. — Тогда смирись с этим. — Так грубо. Юнги смотрит на него. Рука Чимина лежит у него на бедре, под толстовкой Юнги теплые пальцы касаются его кожи, большой палец рисует круги. — Ты знаешь эти дерьмовые фильмы с… — Чимин замолкает и хмурится. Глаза всё ещё закрыты, губы едва шевелятся, когда он говорит: они стараются говорить тише с тех пор, как снова проснулись. — Ну, например, те романтические комедии, где есть задумчивый дебильный персонаж? — М-м, да. — Да, но потом появляется эта случайная причудливая, нервная девушка, и внезапно его жизнь перестает быть черно-белой. Становится цветной. Может быть, они ведут себя так тихо, потому что теперь в комнате безопасно, а слишком громкий звук может разбить всё, что их окружает, и заглушить городской шум. — Да, — бормочет Юнги. — Я знаю такие фильмы. — Я целую вечность мечтал о том, чтобы со мной случилось нечто подобное. Юнги выдыхает и видит, как губы Чимина складываются в лёгкую улыбку. — Просто хотел, чтобы кто-нибудь пришёл и показал мне цвета, — он начинает очень медленно водить рукой вверх-вниз по бедру Юнги. — В конце концов ты пришёл. Юнги знает, что если бы он отвёл взгляд от лица Чимина, то увидел бы комнату, залитую холодным светом, и белые полосы приглушённого солнечного света, отбрасывающего тени в ногах их кровати. Он не отводит взгляда. — Ты хочешь сказать, что я твоя маниакальная девочка-мечта? Чимин фыркает, скривив нос. — М-м, — он трётся щекой о подушку. — Маниакальный кусок дерьма. — А еще ты говоришь, что я грубиян, — он делает паузу. — Я был бы счастлив стать твоей маниакальной девочкой-мечтой. — О боже… прекрати. — Я думаю, предубеждение против этого тропа раздражает. — Этот троп раздражает. — О, значит, я тебя раздражаю. — Ты просто подтверждаешь мою точку зрения. — Как хочешь, — Юнги начинает водить своими грубоватыми ногтями по макушке Чимина. Его волосы немного спутаны, но он очень осторожен, чтобы не дёрнуть за них. — Из меня вышла бы превосходная маниакальная девушка мечты, и мы оба это знаем. — Возможно. Юнги играет с кончиками волос Чимина мгновение или около того, прежде чем Чимин вздыхает и придвигается ближе, прижавшись носом к его шее. — Хотя, — начинает говорить Чимин, уткнувшись в него носом, — твоя осанка действительно дерьмовая для маниакальной девушки мечты. Брови Юнги сходятся на переносице. — Какое отношение моя осанка имеет к… — Все так плохо, — говорит Чимин. Однако на его губах появляется улыбка, и Юнги чувствует её там, где они касаются его кожи. — Иногда я… я просто хочу дотянуться вот сюда… — он двигает рукой, пока она не оказывается между плечами Юнги. — И просто давить и давить, пока ты не выпрямишься. Глаза Юнги трепещут и закрываются. Все его тело ощущает некоторую тяжесть, но в приятном смысле, тепло Чимина проникает сквозь ткань его одежды. — Сейчас ты просто оскорбляешь меня. — Это тебя задело? Серьёзно? — Может быть, я слишком раним в этом вопросе, откуда ты знаешь? Чимин запрокидывает голову назад, и Юнги догадывается, что тот приподнимает бровь, глаза его полны веселья. — Правда? Юнги ухмыляется: — Нет. — Осанка плохая. Тебе следует исправить её, — он снова утыкается носом в шею Юнги. Мягкие прикосновения его носа, лёгкое прикосновение губ, нежные цветы, наполняющие воздух. Юнги думает, что они ведут себя так тихо, потому что громкие звуки пугают их обоих теперь, когда они почувствовали, на что это могло бы быть похоже. Он предполагает, что на самом деле это было бы тихо. Как сейчас. Возможно, неуверенно и осторожно. Он думает, что хочет этого. Он хочет этого. — Юнги. Он кладёт пальцы на затылок Чимина, тупые ногти слегка царапают его там, а затем поднимаются к волосам. — Что? — Ты знаешь фильмы о дорожных поездках? Где персонажи вроде как облажались, но потом они просто убегают и путешествуют без плана, и вдруг их проблемы не кажутся слишком плохими? — Да. — Я хочу так же. Юнги открывает глаза, и впервые с тех пор, как они проснулись, в его груди медленно оседает горькая тяжесть. Чимин отстраняется и смотрит на него. — Я хочу так же, — повторяет он. Юнги сглатывает, он двигает рукой так, что она оказывается чуть ниже челюсти Чимина, поглаживая большим пальцем его щеку. — Хочешь? — Это было бы здорово, правда? — Да, так оно и есть. — Я хочу, чтобы это было весело, — он улыбается. — И эстетично. Дурацкие мотели для влюблённых и очень много дерьмовой еды. Юнги фыркает, и улыбка Чимина становится ещё шире. Тепло в его глазах тает, превращаясь во что-то вроде надежды. — И свободу. — Тогда давай сделаем это. Чимин моргает, удивление окрашивает его лицо. Юнги тоже удивляется. Он не понимал, что говорит, пока слова не слетели с его губ. Тяжесть в его груди становится всё более болезненной. Чимин хихикает: — Что, так просто? — Так просто, — говорит Юнги. Опять же он не контролирует свои слова. — А куда мы поедем? — Туда, куда ты захочешь. — Вот так просто. — Ради тебя — да. Чимин выдерживает его пристальный взгляд, и в его глазах вспыхивает облако сомнения. Юнги ощущает, как чувство вины начинает расползаться внутри него, впиваясь когтями в его живот, поднимаясь всё выше и выше. Затем Чимин делает глубокий вдох. — Ты обещаешь? Он и так дал слишком много обещаний, которые собирается нарушить, и он это знает. Чувство вины в его животе знает об этом так же хорошо, как и то, как оно скребётся и утягивает. И всё же… — Да, — говорит Юнги. — Я тебе обещаю. Чимин смотрит на него несколько секунд, потом снова улыбается. Улыбка немного натянутая, как будто он знает, что в словах Юнги что-то не так, но она искренняя. Потому что никогда не требовалось слишком многого, чтобы сделать его счастливым. — Юнги, — шепчет он и целует. Это так легко — попасть в ритм Чимина. Целовать его и прижимать чуть крепче, чувствовать руки Чимина на своей коже и то, как он вздыхает ему в рот, — всё это так просто. Он отстраняется, утыкается носом в шею Юнги, а потом говорит: — Пойдём поиграем со снегом.

________________________________

— Я действительно не думаю, что ему это нравится. — Ты этого ещё не знаешь. — Чимин… — Дай ему секунду, он должен ему доверять. — Ему нужно доверять снегу? — Я же сказал, дай ему секунду. Юнги вздыхает, и его дыхание превращается в облако пара перед лицом, напоминая ему о том, как чертовски холодно здесь. Он крепче обхватывает себя руками, скрещивает их на животе и утыкается носом в шарф. Сахарок стоит на сухой площадке перед теперь уже открытыми воротами гаража и смотрит на белый снег прямо перед собой сосредоточенным и невероятно настороженным взглядом. Чимин, стоящий рядом с Юнги, задерживает дыхание. — Он не собирается идти сюда. — Твоё недоверие к нашему коту — это… — Твоему коту. — О… боже мой, смотри! Сахарок поднимается. Он смотрит на снег и щурит глаза. Он медленно поднимает чёрную лапу. Та парит прямо над снегом. Юнги кусает нижнюю губу и слышит, как Чимин резко втягивает воздух. Сахарок опускает лапку в снег. Медленно он погружается в него. Кот на мгновение замирает, потом шипит и отдёргивает лапу, показывая клыки и всё прочее. Он тут же отступает и возвращается в сухой гараж, возмущённо мяукая. Чимин вздыхает. — Чёрт возьми! — Твой кот сломался. — Как скажешь, — бормочет он, прежде чем развернуться и углубиться в сад. — Пришло время лепить снеговика. Юнги смотрит на небо и вздыхает. Сеул на грани войны, а он тут лепит снеговиков. — Каждый лепит сам! — окликает его сзади Чимин. — Хочу устроить соревнование, кто сделает лучше! Юнги хмыкает и тоже делает несколько шагов вперёд, его ботинки тяжёло погружаются в толстый слой снега. — Или мы могли бы построить его вместе. — Будет веселее, если мы устроим соревнование. — Это для тебя. — Да, для меня. И я сам устанавливаю правила. — Ну конечно, — бормочет Юнги и решает, что сдаться, наверное, легче, чем пытаться спорить с Чимином по этому поводу. Юнги присаживается на корточки, как только находит место в саду, где снег достаточно мягкий, чтобы двигаться и лепить что-то похожее на снеговика. По правде говоря, Юнги никогда не был большим поклонником снега и не играл с ним, но он ничего не может поделать с этим: Чимин сказал, что они будут делать снеговиков, так что они будут делать проклятых снеговиков. Юнги начинает лениво собирать снег и придавливать его, пока он не смешается и не станет плотным, и формирует то, что, по его предположению, будет телом снеговика. Сколько вообще частей у снеговика? Их ведь три, верно? Одна для нижней части, другая поменьше для средней, куда он ещё должен воткнуть несколько веточек для рук, а затем голова. Так ведь? Будь проклято его поганое детство за то, что оно так и не научило его лепить снеговика. Он бросает взгляд через плечо, наблюдая за тем, как Чимин уже прилично продвинулся вперёд, похлопывая руками в перчатках по большому снежному шару и удовлетворённо напевая себе под нос. Юнги поворачивается к своему собственному снежному комку и не может точно объяснить, что за желание разрушения овладевает им, но это что-то первобытное, и он понимает, что не может бороться с ним. Он собирает плотный комок снега и медленно встаёт. Когда он идёт к Чимину очень осторожными шагами, ноги тяжелеют от снега, но он не сдаётся. Чимин кажется особенно сосредоточенным на снеговике и уже начинает создавать вторую, меньшую часть его тела. Его шарф сполз ещё ниже, обнажив большую часть шеи и спины. Губы Юнги трогаются в усмешке. Это слишком легко. Прежде чем он успевает передумать, Юнги хватает Чимина за ворот куртки, оттягивает его назад, а затем засовывает комок снега в образовавшееся пространство, размазывая его по голой коже Чимина. — Чёрт! — Чимин визжит и вскакивает на ноги, яростно размахивая руками в воздухе, пытаясь ударить Юнги. — Ты грёбаный придурок! Юнги фыркает при виде этого зрелища, и, когда Чимин поворачивается к нему с недоверчиво широко раскрытыми глазами и отвисшим ртом, Юнги не может удержаться от смеха, достаточно сильного, чтобы заставить его согнуться пополам. — Вот дерьмо! Это совсем не смешно! — Чимин начинает расстёгивать куртку, дрожа, когда снег, накопившийся на его плечах, скользит всё ниже. — Здесь так холодно! Тебе сколько, двенадцать?! Честно говоря, Чимин прав. Это не так уж и смешно. Тем не менее, Юнги чувствует, как слёзы собираются в уголках его глаз, и он не может перестать смеяться, желудок слегка сводит судорогой, а воздух едва достигает лёгких. Чимин смотрит на него ещё секунду, потом качает головой и отряхивает со спины остатки снега, бормоча что-то очень похожее на оскорбление. Трудно воспринимать его всерьёз, когда уголки его рта постоянно кривятся. Юнги вздыхает, когда чувствует, что его смех затихает, и выпрямляется, закрывая глаза на вдохе. — О, чёрт. Теперь я знаю, почему люди так поступают, это чертовски смешно, — говорит он, пока Чимин снова надевает куртку. — Эй, мы должны делать это почаще, я почти чувствую, как… Остальная часть его фразы теряется в стоне в тот момент, когда Чимин бросается на него, обнимая руками за талию Юнги; сила удара достаточно сильна, чтобы повалить их на землю. Юнги шипит от ощущения снега, пападающего прямо на его кожу, шею и щеку. Чимин садится на живот Юнги, а затем хватает пригоршню снега и бросает ему в лицо. — Что, это смешно? — спрашивает Чимин, прежде чем размазать снег по лицу Юнги. — М? Что тут смешного? — Стой! — Жри, засранец. — Я умираю! — Так чертовски драматично. — Не могу дышать! — Тогда гибни. Юнги выдувает снег из носа и выплёвывает ещё больше, его кожа горит от пронизывающего холода. Он ухитряется схватить Чимина за запястье, свободной рукой собирает снег и тут же швыряет его в голову Чимина, который вскрикивает от удивления и слезает с него, опускаясь на колени. — Он у меня в ухе! — кричит ему Чимин, прижимая руку в перчатке к правому уху. — Ну, хорошо, — Юнги выпрямляется. — Он у меня в лёгких, так что я бы сказал, ты ещё хорошо отделался. — Ты жалкий неудачник, вот кто ты такой. — Ты чуть не убил меня! — Ты первый начал! Да, это он. Юнги всё ещё находит в себе силы закатить глаза. Он начинает стряхивать снег с рукавов пальто, но ощущение пальцев Чимина в перчатках, скользящих по его щекам, заставляет его остановиться. Юнги смотрит на него, находит улыбку и тёплые глаза, нежно поглядывающие на него, удерживающие его на месте, затаившего дыхание, влюблённого и глупого, такого глупого. Чимин прижимается носом к щеке Юнги, и с его губ срывается смешок. — Ты такой холодный. — Да, и кто же в этом виноват? — М-м. Я, — он двигается до тех пор, пока его губы не соприкасаются с губами Юнги. Юнги представляет, что они, должно быть, выглядят нелепо, покрытые снегом, в мокрой одежде и так близко друг к другу, несмотря на то что они даже не целуются. Но так они чувствуют себя в безопасности. Поэтому они оба не двигаются, и Юнги считает секунды, потому что знает: всё, что у них есть прямо сейчас, не будет длиться долго, как бы Юнги ни старался. Снег тает за шеей Юнги, и всё же ему жарко.

________________________________

— Мы приземлились в Киото два часа назад. Юнги хмыкает, постукивая пальцем по подлокотнику кресла. День только начинается, но идёт сильный снег, и к стеклянной стене перед ним прилипает иней. Юнги откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает. — И как там? — Идёт снег, — отвечает Сокджин с другой стороны телефона. — Но надолго он не продлится. Много храмов. Деревья. Действительно чертовски крошечные улицы и продавцы еды повсюду. — Здесь тоже снег. — А когда, чёрт возьми, его нет? — бормочет Сокджин. Он вздыхает, и Юнги кажется, что он слышит скрип матраса. — В любом случае мы сейчас в нашем отеле, но скоро съедем. Намджун что-то спрашивает в вестибюле, потом мы выйдем. Юнги потирает нос, а затем облизывает губы. — Вы знаете, куда направитесь в первую очередь? — У нас есть названия нескольких клубов, которыми владел твой отец. У нас также есть названия банд, существовавших в те времена, когда твой отец был активен в городе. Мы начнём оттуда. — Это звучит вполне логично, — он делает паузу. — Тебе надо повидаться с моим дедом. Сокджин некоторое время молчит. — Зачем? — У меня есть люди, работающие на меня в Токио. Иди к нему, скажи, что я послал тебя и пусть эти люди тоже ищут информацию в Токио. В конце концов, в этом городе тоже могут быть какие-то следы. — Ты же знаешь, что я не люблю твоего деда. — Я думаю, что ты ему тоже не нравишься, так что у вас уже есть много общего, — Юнги массирует левый висок, а затем расправляет плечи. — Просто сделай это. Поверь мне, он очень влиятельный человек. У него есть несколько человек из клана, разбросанных по Киото, но они отвечают только ему. Если ты ему всё объяснишь, он и их уберёт. Нам нужна вся возможная помощь, — а потом, после недолгого молчания, добавляет: — И передавай ему от меня привет. Сокджин издаёт долгий страдальческий вздох, и на губах Юнги появляется лёгкая усмешка. — Отлично — говорит Сокджин. — В общем мы… а, Намджун вернулся. Как я уже говорил, мы свяжемся с тобой, как только получим более существенную информацию. — Хорошо. — Возможно, мы пробудем здесь какое-то время. — Всё будет хорошо, Сокджин, — отвечает Юнги. — Вы делаете свою работу, а я — свою. Сокджин несколько мгновений молчит. Из телефона Юнги слышит звук шагов Намджуна, когда он бродит по их гостиничному номеру, возможно, мягкое шуршание ткани его пальто. — Юнги, — говорит Сокджин. — Через пять дней Рождество. Юнги постукивает указательным пальцем по подлокотнику и медленно выдыхает. — Да. — Я, наверное, не успею вернуться в Сеул вовремя и… — Всё в порядке. — Точно? — Со мной всё будет в порядке. — Ладно, — Сокджин кажется смирившимся, и Юнги думает, что не может винить его за это. — Ну, в любом случае мы позвоним тебе, как только узнаем что-нибудь важное. Тогда Юнги быстро заканчивает разговор, прощается с ним, а затем резким движением выключает телефон, прежде чем бросить его на стол позади себя. Его глаза начинают прослеживать узоры, которые снег и мороз создали на стекле перед ним, и, как ему кажется, в течение нескольких минут, это всё, на чем он может сосредоточиться. Когда он моргает, то понимает, что это будет первое Рождество за четыре года, которое он проведёт без Сокджина. И также понимает, что не хочет об этом думать. Он встаёт и быстрыми шагами покидает свой кабинет, направляясь в гостиную. Его ладони становятся влажными, и он трёт их о штанины брюк, надеясь избавиться от этого ощущения. Как только он входит в гостиную, его встречает хаос: Тэхён, Чимин и Чонгук сидят на полу вокруг кофейного столика, на котором разложена монополия, и в одну секунду Благой останавливается, чтобы не подбросить весь стол в воздух. — Это чертовски смешно, — бормочет он, глядя на Чимина. — Ты чертовски смешон. Юнги хмурится и решает сесть на диван, откуда ему хорошо видно, что происходит. Если бы на этой игровой доске был Сеул, он принадлежал бы Чимину. — Перестань быть жалким неудачником, — отвечает Чимин, перебирая в руках толстую пачку фальшивых денег. — И начинай принимать разумные решения. — По сути, ты владеешь всем! — Тэхён указывает на доску. — И что мне теперь делать?! — Купи у меня то, чем я владею. — У меня совсем нет денег?! Чимин прищелкивает языком и аккуратно складывает деньги в стопку. — Похоже, это твоя проблема. Юнги фыркает, и Чимин быстро улыбается ему. Однако Тэхён, похоже, не находит ситуацию такой уж забавной и скрещивает руки на груди. — Я больше не играю. — Да ладно тебе, — хнычет Чонгук. — Это только потому, что ты проигрываешь? — Ты тоже проигрываешь! — Это ты принёс сюда игру! — Да, потому что я не знал, что Чимин собирается меня ограбить! — Эй! — Чимин показывает на него пальцем. — Это не грабёж. Это называется быть бизнесменом. — Нет, ты просто грёбаный ростовщик. Чимин пожимает плечами. — Одно и то же. В следующий раз не ставьте меня во главе банка, и, возможно, у вас будет шанс выиграть, если вы будете лучше думать. Тэхён открывает рот, чтобы сказать что-то в ответ, но, похоже, не находит слов. Поэтому вместо этого он дуется и бормочет что-то о том, что гомофобия реальна и это ужасно. Чонгук поворачивается к Юнги с улыбкой и глазами, слишком яркими для того, кто играет в чёртову детскую игру. — Хён, ты хочешь поиграть? Юнги отрицательно качает головой. — Нет, спасибо, однажды Чимин меня уже обманул. В комнате воцаряется мёртвая тишина. Тэхён и Чонгук глазеют на него с открытыми ртами, а затем Чимин фыркает, быстро разразившись смехом. — Ты! Ты… ты такой злюка! — хихикает Чимин. — Разве я ошибаюсь? — О, да ладно тебе, на этот раз я буду хорошим. Одолжу тебе денег, и всё такое. — Именно так и сказал бы ростовщик, я тебе совсем не доверяю. Тэхён прав. — Вы оба странные, — бормочет Чонгук. Чимин что-то напевает. Он снова хватает заначку с деньгами и роется в ней большим пальцем. — Или, может быть, — говорит он, бросая взгляд на Юнги. — Ты боишься, что снова проиграешь мне. Юнги встаёт с дивана, садится на пол рядом с кофейным столиком и постукивает рукой по доске. — Отдай мне мои грёбаные деньги и контракты.

___________________________________

Юнги находится в океане. Он смотрит вниз на воду: на поверхности плавают лепестки. Он не тонет. Юнги смотрит вперёд, и там, где встречаются вода и небо, линия размывается. Жидкость под его ногами странным образом кажется твёрдой и знакомо тёплой. По какой-то причине, когда горизонт расплывается, он чувствует облегчение. Ему кажется, что он знает, что кто-то ждёт его прямо там, где эта линия размывается. Он оборачивается. На берегу океана, не так далеко, стоит пианино. Кто-то ждёт его на горизонте, он это знает. Он направляется к пианино. При каждом шаге его ноги лишь слегка погружаются в воду, удерживая его на поверхности океана, лепестки щекочут его обнаженную кожу, вода согревает её. Приближаясь к пианино, он слышит музыку. Едва слышная и всё ещё слишком далёкая, но чем дальше он идет, тем отчётливее звучит мелодия. Он узнает её. Кто-то играет на нём. Юнги видит силуэт человека, сидящего на табурете, его пальцы на клавишах пианино — чёрный силуэт на фоне оранжевого закатного неба и фиолетовой воды. Лепестки под его ногами перестают быть мягкими и вместо этого хрустят. Он смотрит вниз и понимает, что все лепестки вокруг пианино сделаны из бумаги. — Мама? Руки Дануджи всё ещё на клавишах. Юнги стоит у пианино, а на его гладкой черной поверхности лежит бумажный карп-кои. Дануджа снова начинает играть. Юнги кажется, что она хочет закончить мелодию. На ней та же юбка, что и много лет назад, когда они были в саду его дедушки. И снова Юнги хочется протянуть руку и разгладить складки ткани. Она продолжает играть с ещё большим рвением. Её волосы выглядят длиннее; они закрывают лицо, когда она склоняется над инструментом. Мелодия заканчивается. — Мама. Она выпрямляется. — Это песня Чимина, — говорит Юнги. Она кивает. — Да. Такая красивая. — Откуда ты её знаешь? — Откуда? — она оборачивается. — Откуда ты её знаешь? Юнги моргает. Её лицо пустое. На нём нет ни глаз, ни носа, ни губ. — Я думаю… — Юнги чувствует, как вода слегка колышется у него под ногами. — Думаю, я забыл твоё лицо, мама. Дануджа кивает и встаёт. — Я тоже так думаю. Ты скучаешь по мне? — Да. — Несмотря ни на что? Он не отвечает. Юнги кажется, что теперь она смотрит мимо него, но он не может быть уверен. И всё же он больше не чувствует на себе пристального взгляда. — Маленький принц, — вздыхает она. — Мой маленький принц. Он ждёт тебя. — Я знаю. — Любовь и верность. Забудь о них. — Я не… Она двигается, её руки нежно обхватывают его щёки, и её кожа кажется такой же мягкой, какой он её помнил. — Забудь о них, — повторяет она. — Юнги, забудь о них. То, что, ты думаешь, знаешь о них, неверно, забудь всё это. Она отпускает его и снова садится на табурет. Дануджа берёт в руку карпа кои и вздыхает. Бумага сдвигается, меняет текстуру, пока не становится настоящей рыбой. Она извивается в её руке, оранжевая чешуя блестит на свету. Она осторожно опускает карпа в воду. — Эта рыба не создана для солёной воды, — бормочет Юнги. Карп уплывает прочь, исчезая в глубине воды. — Маленький принц, — зовёт она. — Он ждёт тебя. Юнги оглядывается назад. Горизонт расплывается. — Что же мне делать, мама? — спрашивает он. — Я всё ещё скучаю по тебе. Несмотря ни на что. Он думает, что она очень тихо любила его, когда была ещё с ним. — Несмотря ни на что, — говорит Дануджа, — он ждёт тебя. Юнги начинает идти к горизонту. Бумажные лепестки сменяются на настоящие, мягкие цветы, которые были раньше. Вода покрыта ими. Он слышит, как за его спиной звучит мелодия, но не оборачивается. Ему кажется, что если он обернётся, то увидит одинокое пианино, на котором никто не играет, а в воздухе всё ещё звучит песня любви. Несмотря ни на что. Он идет к горизонту, где линия размывается. Там его ждёт Чимин.

__________________________________

Юнги открывает глаза и видит тёмную комнату и тяжёлые одеяла, придавившие его к матрасу. Он моргает, пытаясь приспособить своё зрение к отсутствию света, и понимает, что его одежда неприятно липнет к коже, влажная от пота и ужасно тёплая. Он выдыхает ртом и затем сглатывает, прежде чем осторожно приподняться. Чимин, похоже, всё ещё спит, его рука свободно обвилась вокруг запястья Юнги, а лицо уткнулось в подушку. Юнги нужно выйти из комнаты — тут слишком душно и жарко. Ему удаётся высвободить свою руку из слабой хватки Чимина, не разбудив его, и он встаёт с кровати, легко ступая по коридору. Не особенно задумываясь об этом, Юнги спускается вниз, хватает свою пачку сигарет и направляется на балкон. На улице очень холодно. Идёт лёгкий снег, ветра нет, но воздух наполнен влагой, пахнет чище, чем обычно. Юнги глубоко вдыхает его, его мышцы медленно теряют часть напряжения, когда холод охватывает голую кожу его лодыжек, ступней, рук и шеи. Юнги решает, что ему нужно остаться здесь на некоторое время. Совсем ненадолго, пока его кожа не перестанет гореть. Он садится на плетёный диван и подтягивает одну ногу, пяткой упираясь в холодную плетёнку. Быстро закуривает сигарету, и, когда делает затяжку, его губы на мгновение изгибаются в улыбке. Может быть, из-за того, что воздух холоден и чист вкус табака становится сильнее у него во рту. Юнги обхватывает рукой согнутую ногу и кладёт подбородок на колено, устремив взгляд на раскинувшийся перед ним город, похожий на белый океан. Некоторые снежинки кажутся красными и оранжевыми, когда ночные огни Сеула находятся позади них, неоновый снег скрывает любой шум, который может показаться слишком громким. И всё же Юнги думает, что снега до сих пор недостаточно, чтобы очистить город от запаха отца. От его присутствия. Юнги всё ещё чувствует это. Повсюду: в углах переулков, в задних рядах клубов, в укромных уголках нейтральных районов. Его отец всё ещё здесь. Мёртвый и преследующий этот город. Юнги вдыхает дым, чувствуя, как кончики его пальцев немеют от холода, и стряхивает сигарету; спирали пепла на мгновение смешиваются со снегом, падающим за перила балкона. Он думает, что этот Сеул не выглядел бы так уж по-другому, если бы был покрыт пеплом вместо снега. Он думает, что его мать возненавидела бы это зрелище. Его матери многое бы не понравилось. Она бы тоже держала рот на замке. Почему этот сон так сильно расстроил его? Она уже снилась ему раньше. Чёрт возьми, он не может удержать свою грёбаную голову от того, чтобы возиться с этим, наполняя свои сны воспоминаниями о своей матери и бумажных карпах-кои. Он дрожит и прижимает ногу ближе к груди, упираясь пальцами ног в плетёнку. Но этот сон не был соткан из воспоминаний. В нём даже не было её лица. У неё не было лица. Юнги закрывает глаза и сосредотачивается, он действительно сосредотачивается и пытается вспомнить то немногое, что у него осталось от неё. Она выглядела прелестно, не так ли? Юнги помнит, что она выглядела прекрасно, он уверен в этом. Что её волосы всегда доходили до плеч, никогда не длиннее и не короче этого. И что она носила одежду, которая приятно пахла и всегда была сделана из очень мягких тканей, и что ему нравилось цепляться за них, обхватывая кулаками складки её юбок или штанины брюк. У неё был тихий голос. И она выглядела прелестно, она… Её лицо выглядело… Юнги чувствует, как что-то касается его шеи, и вздрагивает, распахивая глаза. Чимин, кажется, всё ещё полусонный, его глаза прикрыты, а губы плотно сжаты, когда он укутывает толстым одеялом плечи Юнги. Он тоже садится на диван, быстро поднимая босые ступни с холодного пола и закидывая ногу на ногу. Он хватает края одеяла и закрывает им обоих до подбородков. — Ты собрался умереть от простуды, — бормочет Чимин. Он прижимается к боку Юнги и кладёт щеку ему на плечо. — Прости, — Юнги позволяет Чимину найти свою руку под одеялом и раздвигает пальцы, чтобы Чимин мог переплести их со своими. — Всё равно тебе не следовало бы здесь находиться. Тут чертовски холодно. — Да ладно. — Я серьёзно. — Что-то я не вижу, чтобы ты меня прогонял. Юнги не отвечает, и после нескольких минут молчания Чимин вздыхает. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает он. — Если хочешь, я оставлю тебя в покое… Юнги качает головой в отрицании. Он думает, что остаться прямо сейчас одному — возможно, самая худшая идея, которая могла прийти ему в голову. Вместо этого он поворачивает голову так, чтобы положить подбородок на волосы Чимина, и сжимает его руку чуть крепче, потому что напоминание о тепле достаточно сильное, чтобы прогнать снег. — Что случилось? — спрашивает Чимин. — Мне приснился сон, — тихо отвечает Юнги. — Это был не кошмар, но он меня расстроил. — О чём был этот сон? — Я не уверен. Но там была моя мать. — Ах, — выдыхает Чимин. — Ты действительно любишь её, не так ли? Юнги не может вспомнить её лица. Он затягивается, оставляет дым на языке, и на вкус он слишком горький. Он выбрасывает сигарету с балкона и быстро прячет руку под одеяло, разминая затекшие пальцы, тепло медленно проникает в его тело. — Думаю, я злюсь на неё, — говорит Юнги. — Нет. Я знаю, что это так, — его рука движется, пока не находит ногу Чимина, и он оставляет её там, поглаживая холодными пальцами маленькие участки тёплой кожи. — Я не должен на неё сердиться, даже не знаю, жива ли она, я не должен злиться. — Почему ты злишься на неё? — спрашивает Чимин. — Ты говорил, что она была добрая. — Да, так и есть. — Тогда почему… — Она ушла, — Юнги делает паузу. Сейчас идёт сильный снег, Сеул, кажется, скрыт за тонкой белой стеной. — Она оставила меня с ним. Чимин выпрямляется, и Юнги чувствует на себе его пристальный взгляд, но его глаза, похоже, прикованы к тому, как снежинки, кажется, так сильно хотят похоронить Сеул. — В детстве я злился, что она ушла, потому что… я имею в виду, она просто ушла. Она оставила меня с ним, и… мой отец не был хорошим человеком, он был… — Юнги качает головой. — Он не был хорошим. И я разозлился. Потому что в моей голове она предала меня, понимаешь? Она была всем, что у меня было, и просто ушла. — Предала тебя. — Теперь всё по-другому, — Юнги ёрзает на месте и слегка пожимает плечами. — Теперь я понимаю. Это заняло у меня некоторое время, потому что я не знал всего этого, и даже тогда я понял, почему она хотела уйти. Я не знал, почему она должна была это сделать, но понимал, почему она этого хотела. Мне тоже хотелось уйти, — Юнги думает, что может вспомнить выражение лица матери в ту ночь, когда она ушла, и всё же её черты ускользают от него. — Мой отец уже нашёл себе любовницу и сумел прибрать к рукам деньги моей мамы. Она знала это и понимала, что становится бесполезной и что рано или поздно мой отец избавится от неё. Поэтому ей пришлось бежать. Я понимаю. У неё не было выбора. Просто… — От этого не легче, — говорит Чимин. — Знаю. — Может быть, от этого становится ещё хуже, — Юнги поворачивается и смотрит на Чимина. — От того, что она была вынуждена сделать что-то подобное, потому что у неё не было выбора. Юнги видит по глазам Чимина, что Суккуб сочувствует его матери. Потому что сопереживание, как бы они оба ни старались его скрыть, всё равно оказывается сильнее всего остального. — Она любила меня, — говорит Юнги. — Очень тихо. — Я в этом не сомневаюсь. — Вот почему так больно. Потому что я знал, что она любит меня. Но тогда я был слишком мал, чтобы по-настоящему понять всё, и я просто… просто чувствовал себя преданным, — Юнги тяжело вздыхает. — Любовь и верность, эти две вещи ненавидят друг друга. После нескольких секунд молчания Чимин выпрямляется и сжимает руку Юнги так, чтобы заставить Юнги посмотреть на него. — Тебе нужно перестать соединять любовь и верность, — твёрдо говорит Чимин. — Они не имеют ничего общего друг с другом. Юнги хмурится. — Я… Чимин качает головой, а затем тянется к шее Юнги, кладя на неё руку и поглаживая линии кончиками пальцев. — В любви нет верности, — говорит он. — В ней есть уважение. И доверие. Юнги молчит, ожидая, что Чимин что-нибудь добавит или объяснит дальше. Вместо этого Чимин поправляет одеяло, чтобы оно плотнее облегало их, а затем снова кладёт голову на плечо Юнги, глубоко вдыхая зимний воздух и лениво оглядывая белый город. Больше он ничего не говорит. Просто позволяет этим нескольким словам свободно плыть, как будто они абсолютные истины, и, возможно, они таковы. Может быть, он прав, и, возможно, Юнги нужно отпустить ту концепцию преданности, которую он вбил себе в голову. Юнги прочищает горло. — Если так, — начинает он, — то она потеряла моё доверие. — Да. Такое иногда случается. Я ведь тоже это сделал, не так ли? — Это… — Это не отличается, — Чимин слегка сжимает его руку. — Тебе позволено злиться и даже ненавидеть её за то, что она сделала. Но у меня такое чувство, что ты этого не хочешь. Ты слишком добр, чтобы держать обиду на тех, кого любишь. Юнги иногда хочет сказать Чимину, что эта доброта, о которой он всегда говорит, — это то, что он и только некоторые другие испытали. Что у Юнги нет никаких проблем с тем, чтобы держать обиду и ненависть к тем, кто оставил его или просто ушёл насовсем. Что у Юнги есть доброта, которую он может дать ему. Он на мгновение задумывается, стал бы Чимин смотреть на него иначе, если бы знал об этом. Если бы он меньше заботился о нём, если бы он действительно мог видеть его таким, какой он есть, а не таким, каким Юнги так отчаянно пытается быть для Чимина. Он задаётся вопросом, а затем приходит в ужас от возможных ответов, поэтому цепляется за тепло Чимина, обнимает руками его за талию и притягивает немного ближе, зарываясь носом в его волосы и глубоко вдыхая их запах, надеясь, что от цветов у него закружится голова и он перестанет думать. Чимин утыкается носом в изгиб шеи Юнги, его пальцы свободно лежат на коленях у Юнги. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Юнги, отчаянно желая сменить тему разговора. Чимин ёрзает на секунду, прежде чем успокоиться. — Я очень волнуюсь. — Здесь ты в безопасности. — Я не о себе. Мьюнгхун. Ах. Юнги вздыхает, внезапно осознавая, какой вес во всей этой ситуации имеет брат Чимина. — Гону знает, что ты знаешь обо мне, — добавляет Чимин. — Но у него все еще есть Мьюнгхун и… я просто не могу перестать думать о том, что он мог бы сделать. То, что он мог бы уже сделать. Юнги берёт Чимина за руку. — Он жив. — Ты не можешь этого знать, — спокойно отвечает Чимин. — Этого никто не может знать. — Гону дал бы тебе знать, если бы убил его. Из какого-то болезненного желания отомстить или просто сломать тебя. На какое-то время воцаряется тишина… — А что я буду делать, если он умрёт? В конце его голос лишь слегка прерывается. Юнги задерживает дыхание, ожидая, что Чимин сломается. Он просто крепче прижимается к Юнги, как будто одного этого действия достаточно, чтобы успокоить его, и вздыхает, снова находя руку Юнги под одеялом. — Что бы ни случилось, — начинает говорить Юнги, — я помогу тебе пройти через это. А потом становится так тихо, что Юнги клянется, что может слышать, как снежинки стучат по металлическому парапету его балкона и земле. Чимин запечатлевает поцелуй на его плече. — Юнги, — говорит он. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Юнги задаётся вопросом, сможет ли он нормально дышать, когда Чимин тоже покинет его. — Да, — шёпотом отвечает он. — Я знаю.

_____________________________________

— Мы прибыли в Токио час назад. Юнги хмыкает, закрыв глаза и слегка расслабив конечности. Он прислоняется головой к стене, подушка, которую он положил за спину, начинает принимать форму его позвоночника. Он кладёт телефон между плечом и ухом, а руку — на живот. — Когда вы собираетесь с ним встретиться? — Мы пойдём прямо сейчас, — отвечает Намджун. — Значит, примерно через полчаса. — Он, наверное, попросит вас остаться на ночь. Согласитесь, — Юнги чувствует, как пальцы Чимина сжимают его собственную ладонь. — Ты же знаешь моего деда, он не заговорит с вами до завтрашнего утра. Сначала вы должны поужинать с ним. На другом конце провода Намджун тяжело вздыхает: Сокджин будет в восторге. — Скажи ему, чтобы он пришёл в себя, — Юнги вздрагивает, когда Чимин кладёт голову ему на колени. Он фыркает и просит прощения, а затем успокаивается. — И чтобы был чертовски вежливым. Никаких язвительных замечаний, если только он не хочет, чтобы мой дедушка ударил его по лицу. Ещё один вздох, на этот раз гораздо тяжелее первого. — Знаешь, мне тоже не очень хочется ужинать с Акихико. — Я знаю, — отвечает Юнги. — Но ты нравишься моему деду. Он думает, что ты умный. — Я умный. — Вот почему вы двое поужинаете вместе, объясните, что мне нужно, и попросите его дать мне это, — Юнги перекатывает левое плечо, скривив рот в гримасе от тупой пульсации раны, а Чимин ещё крепче сжимает его руку и кладет её себе на грудь. — Он это сделает. Как только вы расскажете ему всё, он захочет покончить с этой ситуацией так же сильно, как и мы. Следует короткое молчание. Юнги слышит шум автобуса, остановившегося неподалёку от Намджуна, шипение выхлопной трубы. — Хён, — говорит Намджун. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я ему всё рассказал? Юнги открывает глаза и смотрит на Чимина сверху вниз. Лицо безмятежно, глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, рука Юнги свободно обвилась вокруг руки Чимина, солнечный свет просачивается сквозь занавески и между ними, тёплый жёлтый свет падает на кожу Чимина. — Нет, — говорит Юнги. — Не всё. — Ладно, — Намджун прочищает горло. — Тогда, думаю, завтра мы дадим тебе знать, как всё прошло со стариком. — Хорошо. — И ещё, на всякий случай, если ты забыл, собрание завтра во второй половине дня. Юнги стонет. — Ничего не забыл. — Только не опаздывай. — Да уж, ни хрена себе. — И удачи тебе. — М-м. Тебе тоже. Юнги заканчивает разговор и бросает телефон на матрас, снова закрыв глаза. — На чём мы остановились? — тихо спрашивает Чимин. — Моя очередь, — говорит Юнги. — Позор. Чимин хихикает. — Господи, да пошёл ты. Позор. Ты что, издеваешься надо мной? — Уже сдаёшься? Чимин цокает. — Многословный. — А, классика, — Юнги напрягает мозг, вспоминая заумное слово. — Самоотречение. — Аннулировать. — Да просто скажи «отменить», несносная задница. Чимин фыркает и хихикает. Он начинает играть с пальцами Юнги, легонько дёргая их, обхватывая ладонью. — Твой ход. Юнги прочищает свой голос: — Предвещать. Чимин напрягается. — Я даже не знаю, что это значит. — Честно говоря, я тоже, читал об этом где-то в книге. Чимин что-то напевает. — Незавершённый. Юнги выгибает бровь. — Это не совсем то слово. Ни за что на свете. — Это значит что-то, что только начинает формироваться. — А что на самом деле… — Сдаёшься? — Нет, — Юнги раздвигает пальцы, Чимин прижимает ладонь к ладони Юнги, переплетая пальцы. — Слащавый. — Я не могу поверить, что ты действительно сказал «слащавый», я… язвительность, — затем Чимин издаёт смешок. — Мне кажется, у нас слишком много свободного времени. Пальцы Юнги дёргаются. Он сглатывает, и что-то перехватывает ему горло, желудок неприятно сжимается. У них нет времени. Не имеет значения, сколько времени им осталось провести вместе, этого недостаточно, этого никогда не будет достаточно, и он должен сказать Чимину об этом, он должен… — Перевес, — бормочет Юнги. — Давай. Чимин выдыхает, потом делает вдох. Он перекатывается так, что лежит на боку, всё ещё крепко сжимая руку Юнги, и трётся щекой о кожу бедра Юнги. — Юнги. — М-м? — Ты что-то скрываешь от меня? Глаза Юнги раскрываются, и Чимин смотрит на него, губы сжаты в твёрдую линию, а взгляд пронзительный, как будто он пытается найти ответ прямо в его душе. — Почему ты так говоришь? — спрашивает Юнги. Его голос звучит достаточно спокойно, но ему интересно, слышит ли Чимин, как громко и быстро бьётся его сердце. Паникующее сердце не к добру. — Знаешь, ты очень прост, — несколько секунд Чимин больше ничего не говорит. — Я могу сказать, что это так. — Я… — ему удается покачать головой. — Нет, это не так. — О, — брови Чимина сходятся на переносице. — Ты скрываешь что-то настолько важное, что тебе приходится лгать мне. Юнги молчит и спокоен. Он понимает, что затаил дыхание. У нас осталось не так много времени, и я до сих пор не знаю, как его остановить. Правда заключается в том, что Юнги не хочет говорить ему, потому что он боится, что это может ещё больше сократить их время вместе. У нас осталось не так много времени, и я дал тебе ещё одно обещание, которое не смогу сдержать. Правда заключается в том, что если Юнги ничего не скажет, то, возможно, это перестанет быть реальностью и, возможно, он найдёт решение. Может быть, он сможет держать Чимина рядом с собой и, может быть, только может быть… — Всё в порядке, — говорит Чимин. — Не говори мне. Юнги моргает, и ему требуется гораздо больше мужества, чем он ожидал, чтобы спросить. — Ты уверен? Чимин кивает, а затем снова закрывает глаза, большим пальцем вырисовывая круги на выступающей кости запястья Юнги. — Ты не заставлял меня говорить, — говорит он. — Я тоже не буду этого делать. — О. — Всё в порядке, Юнги. Я уже давно думаю, что ты от меня что-то скрываешь, — он делает глубокий вдох. — Бывают моменты, когда ты пахнешь по-другому, и тогда я понимаю, что ты что-то скрываешь. Юнги начинает нервно покусывать свою нижнюю губу, захватывая её зубами, дёргая за неё. Его кожа также кажется странной, колючей по всему телу. Чимин слегка шевелится. — Смени тему, Юнги, — шепчет он. — Чтобы ты перестал об этом думать. Это ранит где-то достаточно глубоко, чтобы почти притупить чувство, что Чимин понимает его достаточно хорошо, чтобы знать, когда нужно вытащить его из собственной головы. — Мой запах? — спрашивает Юнги. Его голос звучит напряжённо. Чимин напевает. Его щёки покраснели под лучами солнца. — Что? — Просто… — Юнги облизывает губы. — Чем я пахну? — Теплом, — тут же отвечает Чимин. Юнги чувствует, как его губы изгибаются в улыбке. — Тепло — это не совсем запах. — И безопасностью. — Снова, тоже не запах. При этих словах брови Чимина сходятся на переносице, и он, кажется, о чём-то напряжённо думает. — Знаешь, когда… — он подносит руку Юнги ближе к своему подбородку и сжимает её обеими руками. — Когда ты так долго стоишь под солнцем, что твоя кожа начинает пахнуть по-другому. Например, когда ты провёл день на пляже. Или часами лежал на траве под солнцем, и твоя кожа просто-напросто впитывает этот свет, и он так пахнет. Юнги никогда не проводил дня на пляже, но ему кажется, что он знает, о чём говорит Чимин. Однажды, когда были детьми, они с Хосоком купили кучу газированных напитков со вкусом дыни и мороженого, а затем побежали на крышу старого заброшенного дома. Это был до жути жаркий августовский день. Они просидели на этой крыше несколько часов, пока солнце не село, выпив столько содовой, что в желудке у них всё смешалось. Ему кажется, что он помнит, как Хосок пах по-другому в ту ночь, когда они ложились спать. — Ты пахнешь так, но, когда я встретил тебя, всё было по-другому, — говорит Чимин. — Когда мы встретились, от тебя сильно пахло дождём. А потом потихоньку от тебя стало пахнуть теплом, — он улыбается. — Ты пахнешь солнечным светом. Кожей, купающейся в солнечных лучах. Я люблю это. Юнги задаётся вопросом, когда именно изменился его запах. Если быть честным с самим собой, то Юнги не знает, когда именно он влюбился в Чимина. Он знает, когда он понял это, когда это было так очевидно для него, что у него был прилив в сердце и цветы вокруг него, но он думает, что процесс, должно быть, был медленным. Устойчивым. Чимин подносит руку Юнги ближе к своему лицу, пока ладони Юнги не оказываются в дюйме от его носа. Затем он утыкается им в его запястье, нижняя губа волочится по синим венам. — От тебя пахнет цветами. Чимин замирает. Широко раскрыв глаза, он смотрит на Юнги, и его пальцы сжимают его ладонь. — Что? — спрашивает он. Голос выходит хриплым. Юнги хмурится. — Что такое? — Как, ты сказал, я пахну? — Цветы, — повторяет он. Чимин моргает. Его щёки краснеют, и Юнги уже не знает, из-за постоянных солнечных лучей это или нет. — Ох, — выдыхает он наконец. — Похоже, ты удивлён. — Это просто… — Чимин сглатывает. — Обычно люди не так описывают мой запах. Юнги открывает рот, чтобы сказать, что это звучит безумно, но останавливается. Он помнит, как Хосок описал запах Чимина в первый раз: он пахнет грехом — вот что он сказал. Думает о том, что все, казалось, только и делали, что связывали запах Чимина с сексом, пока Юнги не заговорил с ними о цветах. Он знает, что это из-за того, что Чимин такой. Суккуб объяснил ему также, что их запах предназначен для того, чтобы заманивать людей, возможных жертв. Он догадывается, что, должно быть, именно поэтому это первое, о чём думают люди, когда улавливают запах Чимина. Юнги тоже испытал это на себе. Явная интенсивность запаха Чимина, когда он был голоден, когда он искал секса, когда он хотел. Он всегда был соблазнительным, особенно в первый раз, но постепенно смягчался, пока Юнги не почувствовал ничего, кроме запаха этих цветов. — Какими цветами? — тихо спрашивает Чимин. Кажется, он счастлив. — Это не просто какие-то конкретные цветы, — отвечает Юнги. — Это как… поле. Поле с цветами. Это очень хорошо. — Тебе это нравится. — Да, — у Юнги до сих пор кружится голова. — Но в нём есть ещё и амбра. Ты когда-нибудь чувствовал её? Чимин отрицательно качает головой. — Это трудно описать словами. Но когда происходит что-то, что тебя расстраивает, или… или когда ты боишься, ты пахнешь амброй. — Тебе это не нравится? — Конечно нет, это значит, что что-то не так. — Цветы, — повторяет Чимин. В конце концов он снова начинает тыкаться носом в запястье Юнги, глаза немного прикрыты, тело податливое. Юнги подносит свободную руку к шее Чимина, мягко надавливая, когда тот гладит круги на коже. При этих словах Чимин издаёт глубокий удовлетворённый звук из своей груди. — Насчет твоей фантазии о путешествии, — говорит Юнги. — У тебя есть какие-нибудь планы на этот счёт? — Планы? — То, что ты хочешь увидеть? — Я не хочу, чтобы это было спланировано заранее. — М-м. Тогда, может быть, мы могли бы заблудиться. Губы Чимина растягиваются в улыбке. — Мы могли бы. — В дрянных мотелях? — Ты можешь с ними справиться? — Я здесь не самый избалованный. — Дрянные мотели. Много нездоровой пищи. 7-Eleven в изобилии. — Впечатляюще. — Мотели для влюблённых, где мы выбираем самые странные номера. — Да, может быть. — Целоваться возле контейнера со льдом в задней части очень паршивого мотеля. — Твоя желанная эстетика — это просто клише. — Я люблю клише. Я говорил тебе, что люблю рутину. Всё, что просто. — Просто. Да, я знаю, — Юнги проводит своими ногтями по затылку Чимина и чувствует, как тот слегка дрожит. — Может быть, всё могло быть просто. — Возможно, — Чимин смотрит на него. — У нас всегда много всяких «может быть». Юнги думает, что они построены на них. Но тот факт, что Чимин также говорит это несмотря ни на что… Юнги не хочет говорить обескураживающе, но это больно. Это заставляет его еще больше осознать, насколько хрупка связь между ними. — Я думаю… — Чимин замолкает. Между его бровями появляется лёгкая складка, и он снова начинает играть с пальцами Юнги. Отвлекая себя. — Я считаю, что мы заслуживаем лучшего, чем «может быть». Чимин заслуживает чего-то лучшего, чем пустые обещания, но это всё, что может предложить ему Юнги. С последствиями он разберётся позже. — Чего-нибудь тёплого. И нежного, — в голосе Чимина есть что-то похожее на надежду. — Простого. Потому что простые вещи длятся очень долго. В этом нет ничего простого: город, опасности, с которыми они сталкиваются, их борьба, прошлое, то, что у них есть и что они хотят сохранить — нет ничего простого. Тогда Чимин двигается. Он садится и снова устраивается на бёдрах Юнги, поставив колени по обе стороны от его ног. Он прижимается носом к щеке Юнги, вдыхая воздух. Он кажется странно интимным, намного мягче и слаще, чем раньше. Чимин кладёт руки на грудь Юнги, слегка придвигается, пока его губы не соприкасаются с губами Юнги. — Поцелуй меня? Губы Чимина тёплые и на вкус напоминают солнечный свет, и, когда Юнги проводит большим пальцем по подбородку Чимина, он чувствует жар на своей коже, где солнце пригревало слишком долго. Его глаза трепещут и закрываются, когда Чимин прикусывает нижнюю губу, дергает её на секунду, а затем облизывает. Руки Юнги двигаются, чтобы остановиться между плечами Чимина, пальцы медленно тянутся вниз, прежде чем погружаются под свитер, где кожа Чимина становится немного мягче, а затем снова твёрже. Что-то заставляет Чимина усмехнуться. — Это не так просто, — выдыхает он. — Что именно? — спрашивает Юнги, его глаза по-прежнему закрыты. Он чувствует, как пальцы Чимина играют с его волосами, и его тело на секунду тает. — Прикасаться к тебе. Быть тронутым. С тобой никогда не бывает просто, — Чимин снова целует его. — Но мне это нравится. Есть что-то почти ленивое в том, как Юнги держит свои прикосновения легкими и дразнящими на коже Чимина, но его грудь чувствует себя сырой, и он хочет напиться ароматом цветов, пока это всё, чем он может дышать. Ленивый, но отчаянный. В промежутках между медленными поцелуями и приглушенными словами Чимин раздевает его и избавляется от толстовки, бросает ее куда-то на кровать, а затем кладет руки на грудь Юнги, одну на покрытую чернилами кожу, а другой бездумно водит. Чимин шепчет что-то ему в губы, прежде чем снова поцеловать, Юнги только смутно замечает своё имя, его губы слишком полны цветами, чтобы сказать что-то в ответ. Большой палец Чимина теребит по одному из его сосков, и Юнги сжимает его крепче, погружая руку в боксеры Чимина, опуская их. — Что еще не так просто? — спрашивает Юнги. Он прижимается губами к впадине между ключицами Чимина, чувствует, как поднимается и опускается его грудь быстрее обычного. — Много чего, — отвечает Чимин, и голос его лишь слегка дрожит. — Ты… ты прост, но любить тебя не просто. Юнги только напевает и проводит губами вдоль линии горла Чимина, останавливаясь у его челюсти. — Я не так прост. — Чертовски верно, что это не так. Тут он получает удар по затылку, но Чимин не заставляет его отойти. Вместо этого он прижимается ближе и двигает бедрами так, что Юнги с шипением втягивает воздух. — Хочу тебя, — шепчет Чимин ему на ухо. — Юнги, я хочу тебя. Юнги думает, что то, как Чимин произносит его имя, тоже не так просто. Это медленно, и Чимин продолжает тянуть гласные ровно настолько, чтобы они звучали намного больше, чем есть на самом деле; заветные, важные. Когда Юнги дотрагивается еще больше, глубоко погружается и засасывает его кожу, оставляя красный цвет на шее и груди Чимина, другой зарывается носом в волосы Юнги и слегка проводит ногтями по спине, коленями крепче сжимая его ноги. Здесь слишком много звуков, которые собираются в имя Юнги, слишком много цветов, чтобы он мог понять, как он все еще может дышать, не задыхаясь. Напротив него Чимин тверд, и он продолжает медленно вращать бедрами, дыхание замирает в горле, когда пальцы Юнги проникают глубже. — Ты слишком медлителен, — говорит Чимин. — Ты слишком нетерпелив. В ответ Юнги получает укус сбоку в шею, который заставляет его зашипеть и отодвинуться, чтобы посмотреть на Чимина широко раскрытыми глазами. Все, что он встречает, — это раздражающе довольная ухмылка. — Это было больно. — Я должен был сделать это, — и все же он оставляет поцелуй на том месте, которое укусил. — Я хочу тебя. И поэтому я буду очень нетерпелив. Юнги пытается найти что-то, чтобы ответить, но Чимин быстрее и заставляет его замолчать, сжимая губы, которые кажутся легкими только на мгновение, прежде чем они углубляют поцелуй и заставляют Юнги чувствовать себя таким же нетерпеливым, как Чимин. Избавляясь от свитера Чимина и снова раскрыв рот, он думает, что ему слишком хорошо знакомы линии его тела и то, как он реагирует на прикосновения Юнги. — Ну же, — шепотом настаивает Чимин. — Пожалуйста, давай. И он так легко сдается. Он находит это простым, несмотря на то что говорит Чимин. Чимин испускает дрожащий, неровный вздох, когда Юнги толкается в него, его пальцы еще сильнее вцепляются в волосы Юнги, а затем его ноги дрожат, губы застывают в беззвучном стоне, глаза трепещут, закрываясь. Но Юнги смотрит. Смотрит на изменения в лице Чимина, когда Суккуб начинает двигать бедрами, смотрит на румянец на его груди. Он смотрит, когда Чимин откидывается назад, упираясь одной рукой в колено Юнги, его живот напряжен, когда он насаживается на член Юнги, голова откинута назад, и хриплые звуки срываются с его губ. Юнги крепче сжимает его бедро, входит в него и стонет, когда глаза Чимина открываются. Он протягивает руку и прижимает ее к груди Чимина; когда он двигает ее дальше вверх, тело Чимина следует за ней, выгибаясь дугой и говоря ему продолжать, продолжать прикасаться, продолжать брать и отдавать. В конце концов рука Юнги оказывается чуть ниже подбородка Чимина. Чимин наклоняется к нему и запечатлевает поцелуй на его ладони. — Ты прекрасен, — выдыхает Юнги. Чимин издает звук, похожий на смешок. Он приподнимается, снова опускается, сжимается вокруг себя и зажимает нижнюю губу зубами, глубокий звук поднимается из его груди. — Я хочу тебя, — снова говорит Чимин. — Я уже твой. — Больше, — Чимин крутит бедрами, смотрит на него с такой силой, что у Юнги, кажется, до сих пор перехватывает дыхание. — Юнги, больше. В движении, которое кажется таким же неловким, как и должно было выглядеть, Юнги держит Чимина под собой на матрасе, волосы прилипают к ресницам Чимина, а затем он трахает его, оставляя очередной засос на шее Чимина, чувствуя вибрацию стонов у своих губ. Он находит руку Чимина, переплетает их пальцы вместе, направляет другую руку Чимина к своей груди и держит ее там. — Лепесток, — стонет Юнги и поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — Хорошо? — Хорошо, — выдыхает Чимин. Он прижимается бедрами к Юнги, стонет. — Черт, так… так хорошо, всегда хорошо. Капля солнечного света, падающая на Чимина, заставляет его глаза выглядеть стеклянными. Юнги прижимает их лбы друг к другу, пристально смотрит на Чимина, чувствует его ногти там, где он проводит пальцами по покрытой чернилами коже. Юнги снова целует его, когда Чимин раскрывает губы в безмолвной мольбе, и клянется, что тоже чувствует вкус солнечного света, цветов, а стебли вьются вокруг сердца, высаживая там семена. Он думает, что если что-то будет цвести, то это должно быть что-то, принадлежащее Чимину. Он впитывает каждое заикание в дыхании Чимина и дрожь его тела, каждый тихий шепот его имени, когда Чимин обнимает его, прижимая к себе невероятно близко. Эти действия такие безопасные, но в тоже время такие хрупкие, что еще немного, и они просто развалятся. И все же сейчас они здесь. Они здесь, так что Юнги позволяет себе это; проводит носом вдоль подбородка Чимина, вдыхает цветы, прижимается губами к его скуле, затем под глазом, закрывает глаза, когда Чимин утыкается носом в ключицу, бормочет его имя так тягуче, крепче прижимая к себе дрожащими руками. Когда все стихает, Юнги ловит себя на том, что наслаждается тем, как их дыхание наполняет тишину комнаты, и он смотрит на Чимина, прикрывает глаза, закусив красные губы. Юнги убирает со лба Чимина пряди влажных волос, и Чимин улыбается, смех теряется где-то, когда он выплескивается наружу. — Ты тоже красивый, — тихо говорит Чимин. — Очень красивый. Юнги ничего не говорит в ответ, чувствуя, что он, вероятно, мог бы в конечном итоге поставить себя в неловкое положение, если бы сделал это. Вместо этого он позволяет Чимину тащить себя вниз, пока они оба не ложатся на кровать бок о бок, переплетя ноги и соприкасаясь носами. Чимин глубоко вдыхает, выдыхает со вздохом, и его рука все еще прижата к груди Юнги, к татуировке. Солнечный свет льется из окна, и ресницы Чимина кажутся чуть светлее, чем обычно. — Я тоже хочу. Юнги хмурится. — Что? Чимин еще сильнее прижимает руку к груди. — Это, — говорит он. — Я тоже хочу. — Татуировку? — Колибри. Юнги напрягается. Чимин, должно быть, заметил это, когда открыл глаза и улыбнулся; рука теперь двигается успокаивающими кругами по коже, покрытой чернилами. — Не такую, как у тебя. Но колибри. Юнги на мгновение замолкает. — Ты их ненавидишь. — Да. — Тогда почему ты ее хочешь? — Я не люблю ненавидеть вещи, потому что они связаны с плохими воспоминаниями, — Чимин вытягивает шею, а потом успокаивается. — Я не люблю вспоминать о Хатидори. Но… — Чимин смотрит на грудь Юнги и начинает водить большим пальцем по линиям татуировки. — Я думаю, что колибри понравились бы мне больше, если бы я мог связать их с тобой. Ох. — Если ты в этом уверен… — Я уверен. — Хорошо, — Юнги кладет руку на бедро Чимина. — Я позвоню Ынсану. Это он сделал мне татуировку. Конечно, он уже много лет не разговаривал с Ынсаном. И все же он думает, что он не откажет ему. Они снова погружаются в уютную тишину, и хотя Юнги понимает, что им нужно встать и привести себя в порядок, он не хочет двигаться. Слишком измученный и теплый, чтобы действительно найти в себе силы нарушить тишину и покой. Чимин придвигается ближе, пока не прижимается носом к горлу Юнги, легкие прикосновения теплой кожи и скользких губ, когда он начинает тыкаться туда носом, нежные цветы покрывают шею Юнги. Когда он чувствует, как руки гладят его по спине, Юнги прижимает к себе Чимина, тычется носом в его волосы и прижимается губами ко лбу мужчины. В наступившей тишине слова Чимина звучат спокойно и осторожно. — Я понял, что у меня все еще есть любовь, которую я могу дарить, — говорит Чимин. Он откидывается назад, чтобы поцеловать Юнги в подбородок. — Если ты примешь её. Конечно же, он примет её. Несмотря ни на что. Он принимает её, каждую каплю, эгоистично.

_____________________________________

Они прибывают в район Хуин Йонг, когда солнце уже почти село. Хосок припарковывает машину на свободном месте перед рестораном, и за запотевшим окном машины Юнги видит размытые силуэты других машин, разбросанных по аллее. — Это может занять некоторое время, — говорит Юнги. — Ты собираешься ждать меня здесь? Хосок заглушает мотор с гулом, отстегивает ремень безопасности и с глубоким вздохом откидывается на спинку сиденья. Его брови сведены вместе, губы сжаты в твёрдую линию, и даже волосы в беспорядке. — Да, я буду ждать. Кто-то должен отвезти твою задницу домой. — Серьезно, Сокси, ты в порядке? Ты выглядишь ужасно. С того самого момента, как Хосок забрал его из пентхауса, он заметил, что с ним что-то не так. Он спросил его об этом, но Хосок просто пожал плечами, пробормотав что-то о том, что это не так уж важно, и всю оставшуюся дорогу он оставался тихим и напряжённым. Хосок открывает глаза и в течение нескольких секунд просто смотрит перед собой, его взгляд не фокусируется по-настоящему. Он судорожно сглатывает и качает головой. — Это была не очень хорошая ночь, — отвечает он в конце концов. Юнги отстёгивает свой ремень безопасности и поворачивается, чтобы получше разглядеть Хосока, его грудь напряжена от беспокойства. — Что случилось? Хосок облизывает губы. Он расправляет плечи, а затем достаёт из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку. Он закуривает сигарету и, выпуская дым, бросает взгляд в сторону входа в ресторан. — Слушай, — Хосок потирает большим пальцем кончик носа. — Полегче сегодня с Хичолем. Юнги хмурится. — Почему же? — Просто… — Хосок смотрит на него. — Послушай, он не хотел быть здесь сегодня. Он не хотел уезжать из казино. — Он никогда этого не хочет, так что сегодня изменилось? — Ты же знаешь, что он боится выходить из дома. — Я знаю, но… — С тех пор, как его подстрелили, стало еще хуже. Он просто… просто чертовски напуган, ясно? Не только он, но и Хани тоже и… и я. И ему больно из-за этой раны, а вчера он… — лицо Хосока исказилось от чего-то ужасного, челюсть плотно сжалась. — Боже, он был не в порядке. Он был чертовски не в порядке. А когда я ушёл от него сегодня утром, он был весь в дерьме от болеутоляющих и еще какого-то дерьма, так что будь с ним помягче. Юнги остаётся тихим в течение нескольких моментов и затем качает головой. — Так, по сути, он под кайфом, как грёбаный воздушный змей, — говорит он. — Расскажи мне что-нибудь новенькое, Сокси. Он собирается выйти из машины, но внезапно рука Хосока сжимает его запястье и тянет, заставляя его снова повернуться к нему. Хосок смотрит на него тяжелым взглядом, его бледное лицо раскраснелось от того, что Юнги может только вообразить, — гнев. — Хён, — хрипит Хосок. — Я прошу тебя об одном долбаном одолжении. — Я всё понял. — Ты же знаешь, как я их люблю. — К несчастью. — Они хорошие. Юнги вздыхает. — Неужели? — А ты думаешь, ты чем-то отличаешься? — Хосок отпускает его, но черты его лица ничуть не смягчаются. — Ты был точно таким же, как они, когда этот ублюдок умер. Чёрт возьми, ты же был с ними после его смерти. Вы тоже искали способы справиться со своим дерьмом, и все они были испорчены, но ты продолжаешь вести себя так, как будто ты полностью выше их, как будто ты этого не понимаешь, — он резко втягивает воздух. — Но ты же их понимаешь. Так что я действительно не знаю, почему каждый раз, когда я упоминаю о них, ты… — Потому что я думаю, что ты хочешь спасти их, но это не твоя грёбаная работа, — говорит Юнги в конце концов, слова произносятся так быстро, что он почти теряет их смысл, хотя он сам их произнёс. Хосок остаётся в подавленном молчании, с широко раскрытыми глазами и полуоткрытыми губами. Через несколько мгновений он моргает, и напряжение в машине, кажется, вот так же исчезает. Хосок откидывается на спинку сиденья, и Юнги чувствует, как его собственные затёкшие мышцы расслабляются. — Это не тот разговор, который нам сейчас нужен, — бормочет Юнги. Хосок подносит сигарету к губам, кончик которой на пару секунд становится обжигающе красным, прежде чем он выдыхает дым. — Я не… — Хосок замолкает. Он смотрит на Юнги, и его губы складываются в маленькую неуверенную улыбку. — Я действительно не думаю, что они позволят мне спасти их. Я даже не уверен, что могу или хочу этого. Потому что ты прав, это не моё дело. Но я прошу тебя, хён, пожалуйста, будь с ним помягче. С ними обоими. Несмотря ни на что, Юнги может только кивнуть. — Окей. — Потому что я их люблю. — Да. Да, и они любят тебя. Я знаю, — Юнги вздыхает. — Окей. Не волнуйся слишком сильно, всё будет хорошо. Хосок одаривает его улыбкой, которая на этот раз кажется гораздо более искренней, а затем кивает в сторону входа в ресторан. — Ну что ж, тогда ступай. Веселись, заводи новых друзей. — Ой, да заткнись ты, — Юнги открывает дверь машины и выходит на улицу, его ноги тонут в толстом слое снега. — Мама будет ждать тебя! — Я тебя увольняю, — говорит Юнги, прежде чем захлопнуть дверь и направиться к ресторану. Он на мгновение поднимает глаза к небу и видит, что оно уже покрыто серыми облаками. Воздух, каким бы холодным он ни был, не кажется таким сухим и ледяным. Наверняка снова пойдёт снег. Он бросает последний взгляд на машину Хосока, прежде чем войти внутрь. Он вздрагивает от резкой разницы температур: внутри ресторана чрезвычайно тепло, и морозный запах снега снаружи теряется в зловонии перегоревшего масла. Быстро оглядев помещение, он обнаруживает, что за двумя столиками сидят клиенты, уткнувшись лицами в тарелки с супом и лапшой. Джунмён не закрыл ресторан сегодня, вероятно, потому, что на собрании будет только шесть человек. Когда он смотрит в сторону лестницы, ведущей на подземный этаж, его взгляд падает на ребёнка, стоящего рядом с ним. Юнги узнаёт его: это тот же самый парень с прошлого собрания. Те же широко раскрытые испуганные глаза и плотно сжатые белые губы. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юнги поднимает руку. — Я знаю, куда идти, — говорит он. — Xiè xiè. Ребёнок сглатывает и нервно кивает, прежде чем отступить в сторону, опустив глаза, но выглядя искренне облегчённым, что ему не нужно будет говорить с ним или провожать вниз. Юнги спускается с лестницы, чувствуя, как дерево скрипит под его ногами, как и в прошлый раз, а воздух становится чуть более насыщенным жиром и маслом из кухни. Комната выглядит так же, как и в прошлый раз: широкое пространство без окон, белые стены и два вентиляционных отверстия, без всякой мебели, если не считать стеклянного стола. Этот стол, однако, не такой длинный, как в прошлый раз. Вместо этого в центре комнаты стоит круглый стеклянный стол поменьше, а вокруг него — шесть стульев. Он видит, что Хичоль и Хани уже сидят рядом. Сыльги тоже там, но уже встала и ходит по комнате со стаканом красного вина в руке. Когда Юнги добирается до подножия лестницы, Сыльги поворачивается к нему. Она кланяется, слегка наклонив голову. — Мин. — Сыльги, — Юнги кланяется в ответ. — Давно не виделись. — Да. — Я сожалею о том, что случилось, — тихо говорит Юнги. Сыльги смотрит на него без ответа. Она выглядит хорошо, так хорошо, как только может выглядеть дочь богини, но кожа у неё белая, взгляд усталый, а губы сухие до того, что начинают трескаться. Она быстро втягивает воздух и подносит бокал ко рту, делая маленький глоток вина. — Горе — странная штука, — бормочет она. — Похоже, оно очень любит меня и моих сестёр. — На этот раз похорон не было. Сыльги сжимает челюсть. — У нас не было времени, чтобы организовать их. — Прости, — повторяет Юнги. — Честно, я… — Я всё понимаю, — Сыльги кивает. — Спасибо тебе, Мин. Но не беспокойся ни обо мне, ни о моих сёстрах. В конце концов, смерть — это часть того, чем являются Керы, — она делает паузу. — Я уже привыкла к этому, будучи тем, кто я есть. На это Юнги не знает, что ответить. Сыльги, кажется, замечает это, и она заставляет себя слегка улыбнуться, расправляя плечи. — Как я уже сказала, тебе не стоит беспокоиться о нас, Мин, — мгновение тишины. — Но я действительно ценю это. После этого она поворачивается к нему спиной и снова начинает ходить по комнате, при каждом шаге каблуки её туфель сухо стучат по деревянному полу. Юнги садится на один из свободных стульев и смотрит вперёд, встречаясь взглядом с Хани. Её рука обвилась вокруг затылка Хичоля, большой палец медленно двигается по коже. Она кажется напряжённой, что резко контрастирует с расслабленным Хичолем и ошеломлённым выражением его лица. Веки его трепещут, как будто он вот-вот уснёт, губы слабо приоткрыты, руки безвольно опущены на колени, а пальцы лениво обхватывают пустоту. Но он в сознании. Юнги видит это, что он там с ними, просто слишком высоко, чтобы действительно волноваться. — Как поживаете? — в конце концов спрашивает Юнги. Хани выгибает бровь, но не выглядит раздражённой. Во всяком случае, она удивлена. — У меня были дни и получше, — отвечает она. — Хосок ждёт? — Хочешь, чтобы он отвёз вас обратно? — Что? — Я могу сам отвезти свою задницу домой, несмотря на то что многие люди, кажется, думают, что я не умею водить машину, — Юнги прочищает свой голос. — Так что да. Если вы хотите, чтобы он отвёз вас обратно. А сейчас Хани просто смотрит на него, как будто у него выросли две головы. Юнги не может её винить. Даже он сам себе удивляется. Но Хосок попросил его об одолжении, и у Юнги есть чувство, что Банши не успокоится, пока не убедится, что они оба в порядке и с ним, так что… Так что, может быть, Юнги стоит просто перестать вести себя так, будто он не понимает, каково это — любить кого-то и что это чувство заставляет людей делать. — Спасибо, — тихо говорит Хани. — Нам бы этого хотелось. Юнги кивает. — Тогда ладно. Следует молчание, и Юнги солгал бы только самому себе, если бы не признался, что чувствует себя крайне неловко. Конечно, прошло уже много времени с тех пор, как он разговаривал с Хани и Хичолем, не посылая друг другу не столь тонких оскорблений или каких-либо неприятных замечаний, которые приходят ему на ум. Хани заправляет прядь длинных волос за ухо и смотрит на него. — Как поживаешь, Юнги? Что-то в том, как она это произнесла, заставляет Юнги хотеть схватиться за что-то. Иногда он забывает, что голос Хани может звучать так нежно. Ему удаётся выдавить из себя улыбку. — Бывали и лучшие дни. Хани насмехается над этим, но сдерживает улыбку. Бывали дни, когда Хани действительно улыбалась, и её голос звучал красиво и по-доброму, когда она шептала простые слова. И бывали дни, когда Хичоль смеялся, потому что действительно хотел этого, а не потому, что выпил слишком много таблеток своего любимого наркотика. Бывали дни, когда Юнги действительно казалось, что они могли бы стать чем-то особенным. Потом настали другие дни. Но может быть… может быть, у Хосока хорошие дни случаются гораздо чаще, чем плохие. Может быть, Хосок слышит голос Хани только тогда, когда он такой, а может быть, он видит смех Хичоля чаще, чем когда это иллюзия, и, боже, Юнги надеется, что он это делает, потому что Хосок заслуживает этого, он заслуживает всего этого. И может быть, у них троих действительно будет что-то такое, о чём Юнги только догадывается. Только может быть. Юнги поворачивается к лестнице, как только слышит чьи-то шаги и скрип дерева. Хёна спускается по последним ступенькам, а затем направляется к столу, быстро садясь на стул рядом с Юнги. — Нуна. Она улыбается ему и начинает снимать своё пальто. — Просто пошёл снег, понимаешь? — М-м. — Такая дерьмовая погода, — бормочет она, а потом её хвост опускается на колени. — Джунмён ещё не пришел? Сыльги что-то напевает и тоже садится рядом с Хани. — Вероятно, он нуждается в драматическом выступлении. — Ну, тогда мне нужно выпить. — Я принесу что-нибудь, — говорит Юнги, вставая. Он подходит к маленькому металлическому подносу в углу комнаты и смотрит на бутылки с алкоголем, которые стоят на нём. В конце концов, он думает, что две бутылки красного и белого вина — это более менее приличное, что здесь есть, поэтому он наполняет один бокал красным вином, а другой — белым, прежде чем вернуться на своё место. Он протягивает Хёне бокал красного вина, а затем делает глоток из своего: вкус не слишком сухой, и он всё ещё достаточно холодный, чтобы не быть ужасным, поэтому он считает это победой. Кумихо делает короткий глоток вина, прежде чем поставить бокал на стол. Она проводит по ободку указательным пальцем — длинным накрашенным ногтем, чуть не касавшимся стекла. — Всё ощущается по-другому, когда здесь только мы, — говорит она. — А тебе так не кажется? Сыльги урчит. — Когда в последний раз собрание созывалось узким кругом? — Много лет назад, — отвечает Юнги. — Я думаю, тогда это созывалось потому, что главы семей пытались украсть друг у друга районы. Внезапно Хичоль выпрямляется. В комнате воцаряется тишина, и Хичоль окидывает каждого из них пристальным взглядом, гораздо более сосредоточенным, чем прежде. В конце концов он смотрит на Хани и вздыхает, прежде чем откинуться на спинку стула. Однако он держит голову высоко, крепко обхватив руками подлокотники кресла, как будто это единственное, что удерживает его на земле. Юнги должен признать, что тот делает это с каким-то усилием. Деревянная лестница снова начинает скрипеть, и Юнги не нужно оборачиваться, чтобы узнать, что Джунмён прибыл. Он делает приличный глоток вина и просто готовится к предстоящему долгому вечеру. Мужчина первым подходит к подносу с алкоголем, наливает себе стакан ликёра, затем Джунмён подходит к последнему свободному стулу, снимает плащ и вешает его на спинку. Он садится и улыбается. — Сеул, — говорит он. — Сложите свои души. Бесцеремонно все быстро роняют оружие на стол, металл громко звенит о стекло. Джунмён щёлкает языком, посылая столу особенно не впечатлённый взгляд. Тем не менее, он откашливается и берёт свой стакан. — За пятого на… Коллективный стон эхом отдаётся в комнате, и ни один человек не тянется к своим стаканам. — За пятого на Севере, — повторяет Джунмён громче. — Может быть, мы обойдёмся без этого? — бормочет Хёна. — За четвёртого на Востоке, — верхняя губа Джунмёна дёргается, когда снова никто не шевелится. — За третьего на Западе, — пауза. — Вы что, блять, сейчас серьёзно? — Здесь буквально никого нет, кроме нас! — восклицает Хани. — Кому какое дело до этой дурацкой традиции, давайте сразу перейдём к делу! — Это не просто так традиция! — Всем похуй! — Клянусь богом, если вы все не поднимете свои чёртовы бокалы… — Господи, мать твою… — Юнги хватает свой бокал с вином. — За чёртова третьего на грёбаном Западе… Джунмён на секунду замолкает. — Это совсем не так! — За второго на Юге, за первого, за сердце Сеула или что там ещё, Сеул живёт, дышит, и прочее дерьмо. Все быстро отпивают из своих стаканов и ставят их обратно на стол. — Ну вот, готово, — говорит Юнги. — Мы всегда должны делать это так, намного быстрее и эффективнее. Хани щёлкает пальцами и указывает на Юнги. — Я согласна. — Это абсолютно нелепо, — шипит Джунмён, но он, кажется, довольно быстро трезвеет. Резким движением он расстёгивает пуговицу пиджака и откидывается на спинку стула. — Хорошо. Мы все здесь собрались. Узким кругом. В комнате воцаряется особая тишина; даже с приглушёнными звуками кухни, доносящимися сверху, она кажется особенно напряжённой. Такое собрание не созывалось уже много лет, и все присутствующие в зале слишком хорошо знают, что именно сейчас их жизни угрожает настоящая опасность. Иначе их бы здесь не было. — Во-первых, — тихо говорит Джунмён, — я хочу сказать, что очень сожалею о твоей потере, Сыльги. Первые несколько мгновений Кер никак не реагирует, но затем её рука крепче сжимает тонкую ножку бокала. Она коротко кивает. — Это было нелегко, — признается она. — Слишком много молодых сестёр погибло за такое короткое время. — Мы не можем этого допустить, — Джунмен постукивает пальцами по столу в медленном ритме. — Только не сейчас. — Мы все что-то потеряли, — добавляет Хёна. Она мгновение смотрит на Сыльги, а затем опускает взгляд на свой бокал. — Но ты и Керы потеряли слишком много. Сыльги вздёргивает подбородок. — Так и есть. — Вот и всё, — решительно говорит Джунмён. — Мы слишком долго оставались бездейственными и тихими, и мы позволили этому человеку украсть у нас гораздо больше, чем можно было бы позволить себе даже вообразить. Другого выбора нет и никогда не было, — он пожимает плечами. — Гону должен быть убит. От одной мысли об этом у Юнги по спине пробегает дрожь. — Я поручил Лухану провести кое-какие расследования, и совершенно очевидно, что банды, поднявшие мятеж, были искусно организованы, — тогда Джунмён кладёт локти на стол, наклоняется вперед и фокусирует взгляд на своих руках и продолжает говорить. — Они все напали в одно и то же время, в нужный момент, с нужными людьми. И мы также знаем, кто всё это организовал. Как бы он это ни делал, Гону точно знал, что делать и где. У меня есть основания полагать, что это нападение готовилось уже довольно давно. Это не было его внезапным желанием, это было то, что он планировал с самого начала. — Как ты можешь быть так уверен? — спрашивает Хани. — Невзирая на то, что он хочет, чтобы мы думали, он не непобедим. Он всего лишь человек. А человеку нужно время, чтобы организовать такое большое количество людей, чтобы атаковать так аккуратно. Даже то, что ему удалось проникнуть так глубоко в подземную часть Сеула, оставаясь незамеченным в течение самого долгого времени, не могло быть сделано за одну ночь. Челюсти Юнги сжимаются, и он быстро заставляет себя расслабиться. Он берёт свой бокал и отпивает немного вина, чувствуя, как оно согревает ему горло. Да, это был медленный ход. Тот, который начался ещё в Японии, и если бы только у него уже были какие-то дополнительные факты, какая-то информация, которая могла бы помочь им сделать хоть какой-то шаг… — В любом случае мы больше не можем оставаться в стороне, — говорит Джунмён. — Мы должны нанести ответный удар. И мы должны быть такими же организованными, как бунтующие банды, если не больше. Прежде чем кто-либо успевает что-либо сказать, Хёна прочищает горло. Всё внимание переключается на неё, и Кумихо бросает на Юнги быстрый взгляд. — До этого, — говорит она. — Мне кажется, есть ещё кое-что, о чём мы должны поговорить. Юнги хмурится, и его замешательство разделяют все остальные за столом. Хёна улыбается немного извиняющимся тоном. — Юнги, — мягко шепчет она. — Я думаю, тебе пора рассказать им о нём. Юнги неловко напрягается под внимательным взглядом Хёны и, когда поворачивается, чтобы посмотреть на остальных, не может не чувствовать себя загнанным в угол. Он знает, что выбора нет. Они находятся в моменте полного отчаяния, и Сеул борется против них. Он знает, что не только у него есть что-то, что нужно защищать, и он знает так много такого, чего нет у них. Слишком много, он это знает. Он знает, но… Юнги делает глубокий вдох и заставляет себя открыть рот. — Суккуб, — говорит Юнги, и он слышит, как слабо звучит его голос. — Он не просто моя… он никогда не был моей шлюхой, что бы там ни думали о нём в Сеуле. Он был свидетелем. Выражение лица Джунмёна остается пустым. Он уже знает гораздо больше других, поэтому всё, что он делает, — это слушает. Остальные, однако, смотрят на него сузившимися глазами и плотно сжатыми губами. — Когда Гону украл мой кокаин, я быстро нашёл зацепку, и это привело меня в «Libellula». Суккуб был одним из клиентов Гону, и я пошёл к нему, чтобы расспросить. Он знал не так много, но в ту же ночь на него напали люди из Кколи, — Юнги делает паузу. — Они искали координаты и верили, что они у Суккуба. — Какие координаты? — спрашивает Хани. Юнги качает головой в отрицании. — Чёрт меня побери, если я знаю. Координаты даже ненастоящие, Суккуб их не знает, скорее всего, они были придуманы Гону. Чем больше я об этом думаю, тем больше в этом есть смысл. Мы знаем, что поначалу Гону тоже воровал у банд, чтобы подойти к ним и держать их на поводке. Я думаю, что координаты были составлены Гону, чтобы либо заставить банды сделать шаг, либо заставить их прийти к нему. — Я не понимаю, — говорит Сыльги. — Зачем же тогда координаты заманивают людей к нему? Юнги пожимает плечами. — Либо потому, что они верили, что найдут там деньги или товар, который хотели спрятать, либо просто потому, что найдут самого Гону. В конце концов, координаты стали восприниматься как некая роскошь только тогда, когда банды начали переходить на его сторону. Мелкие банды, должно быть, видели это и думали, что он будет более щедрым боссом, чем мы. Гону начинает с нижней части пирамиды, а затем продвигается вверх. Он покупает или прокладывает свой путь наверх. Джунмён хмыкает. — В этом есть смысл. Сначала банды искали его, потому что они тоже были жертвами. Но со временем пришло известие, что семьи тоже понесли потери, и они увидели в этом шанс стать сильнее. Работая с единственным человеком, который сумел обокрасть нас… я могу себе представить, что творят чудеса с их жадностью, — Джунмён кивает ему. — А что ещё? — Ну, внезапно половина подполья стала охотиться за Суккубом. Я уверен, что вы все помните Джансика. — О, — Сыльги вздыхает, и её глаза сияют чем-то злым. — Мы помним. — Он послал одного из своих людей к Суккубу, чтобы попытаться получить координаты. Суккуб убил его. В этот момент он стал слишком опасен для самого себя. Люди думали, что у него есть ответ на их проблему, и это была моя вина, потому что сначала Кколи, а потом Джансик узнали о нём из-за меня, поэтому я взял его и спрятал в своём доме. Для защиты, — Юнги облизывает губы и думает, что ему нужно ещё вина: у него пересохло в горле и отяжелел язык. — Он действительно не знает координат. Хани хмурится. — Да, но с чего бы ему… — Потому что он работал на Гону. Хани замирает. Она смотрит на него так долго, что у Юнги мурашки бегут по коже, а потом откидывается на спинку сиденья. — Ты спрятал крота в своём доме, — говорит она. Юнги хмурится, но всё же кивает. — И сколько же эта сука успела рассказать… — Хани, — Хичоль вздыхает, лениво оглядывая Юнги, — не надо. — Он достаточно рассказал Гону, — отвечает Юнги. — Но в основном это касается меня. — Но почему именно ты? — спрашивает Сыльги. И это… ну, если это не единственный хороший вопрос. — Понятия не имею, мать твою, — говорит Юнги. — Но я думаю, что это как-то связано с Японией. Пока мы тут разговариваем, двое моих людей занимаются этим делом, и если я узнаю что-то важное, то обязательно сообщу вам. Но сейчас это не имеет значения. — А разве нет? — Хани выгибает бровь. — Этот маленький крот всё ещё с тобой? — Да, и я продолжу его защищать. Он жертва, — откуда-то сверху доносится резкий стук фарфоровой посуды. — Гораздо больше, чем любой из нас. Так или иначе, этого кажется достаточно. Сыльги делает ещё один глоток вина, а Хани выглядит так, будто она болезненно осознаёт, что спор принесёт только больше проблем, чем она может решить. — У меня есть имена, — говорит Юнги, надеясь успокоить их. — Другие личности, которые Гону использовал в Японии. И я поделюсь ими, они могут помочь. Главная причина, по которой я заговорил об этом, заключается в том, что если Гону сумел проникнуть так глубоко в мою собственную семью, то вас не должно удивлять, что он также преуспел в том, чтобы заебать нас так сильно. Джунмён медленно кивает, его пальцы снова постукивают в том же медленном ритме. — Так что? Что ты предлагаешь? Кажется, ты знаешь больше нас. — Я согласен с тобой, мы должны нанести ответный удар. Вместе. — Наша главная проблема заключается в том, что прямо сейчас мы кажемся слабее Гону, — говорит Хёна. — Именно поэтому мы должны атаковать банды так же, как они атаковали нас. В их укрытиях, в их переулках, в их кольцах. Потому что если Гону проиграет бандам… — Тогда Гону потеряет свою силу, — Сыльги подносит стакан к губам. — И в этот момент мы снова окажемся на вершине пищевой цепочки. У банд не будет иного выбора, кроме как вернуться к нам, либо из страха, либо из иных соображений. — Но это не значит, что мы просто примем их обратно, — добавляет Джунмён. — Я думаю, мы все согласны, что им больше нельзя доверять. Мы должны будем очистить город, подать пример. Если мы хотим вернуть себе несколько наиболее могущественных банд, нам всё равно придётся избавиться от их главаря и поставить во главе одного из наших. Юнги вздыхает. — На это потребуется время. — Конечно, так и будет, — Джунмён усмехается. — Но банды должны быть ликвидированы, иначе мы ничего не добьёмся. Нужны новые люди, а для этого необходимо избавиться от старых. Так было и так будет всегда. — А что будет с Суккубом? Юнги поворачивается и смотрит на Хичоля. Этот человек, кажется, гораздо лучше осознаёт своё окружение, его глаза сосредоточены на Юнги с пугающей ясностью. Юнги не знает, то ли это из-за того, что действие наркотиков проходит, то ли из-за того, что Хичоль держит себя в форме из чистого желания. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Юнги. — Он нужен бандам, — отвечает Хичоль. — Им нужны координаты. Даже если они ненастоящие, банды об этом не знают. Юнги, мягко говоря, в замешательстве. Он чувствует, что это ощущение разделяют все в комнате. Никто не ожидал, что Хичоль заговорит, и уж точно не ожидал, что его голос будет звучать так собранно и осознанно. И всё же Юнги стряхивает с себя оцепенение. — Да, я знаю, — отвечает он. — Как только мы разберёмся с Гону, тогда… — Нет, ничего не изменится, — Хичоль прищуривает глаза и молча долго смотрит на него. — Ты ведь уже знаешь это, не так ли? Юнги вздыхает. — Меньше загадочной чуши, Хичоль. — Я имею в виду, что ты знаешь, что это будет не так просто. Что избавление от Гону может даже усугубить это дерьмо. Мы все это знаем, — он замолкает на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, несколько раз открывая и закрывая рот без слов. — Просто… с самого начала это всегда был Суккуб. Всё началось с него. Ты пришёл ко мне и Хани в самом начале из-за него. Он всегда был единственным, кто имел хоть какой-то контакт с Гону и… и потом нападал. Голоса. Все в Сеуле сразу же поняли, что Суккуб существует, что он твой, что каким-то образом… он сыграл гораздо большую роль в этой истории, чем кто-либо ожидал. Юнги ничего не отвечает, просто ждёт, пока Хичоль снова не станет торопиться, чтобы убедиться, что то, что он пытается сказать, имеет смысл, что он делает это так, как хочет. — Это ведь Гону запустил эти голоса, не так ли? Во-первых, что твои наркотики продавались за бесценок. А потом у тебя появилась новая игрушка. И эта игрушка знала что-то такое, что заставляло людей действовать против него и против тебя. А потом мы. Сеул знал, что Мин Юнги кого-то защищает, и если Мин Юнги кого-то защищает, то это значит, что голоса о координатах реальны, верно? Вот так всё и началось. И именно так оно развивалось, потому что Гону хотел, чтобы всё было именно так, — Хичоль сглатывает, а потом делает глубокий вдох. — С самого начала Гону медленно плёл свою паутину вокруг Сеула, и в центре всего этого был Суккуб. Но и не только он. Юнги опускает руку со стола, и его ладонь обвивается вокруг собственного бедра, глубоко вдавливая пальцы в кожу. — К чему ты клонишь? — спрашивает он. Дело в том, что он уже знает ответ. — Сначала он был твоей игрушкой, а потом стал ценным приобретением. Сеул знает, что Суккуб для тебя — это нечто большее, чем любая из этих вещей. Банды охотились за координатами и, по умолчанию, за Суккубом с самого начала. И если мы избавимся от Гону, они не остановятся. И не из-за координат, а потому, что некоторые из них будут в опасности, как только они потеряют поддержку Гону. Поэтому они будут ненавидеть нас ещё больше. И Суккуб будет лёгким способом добраться до тебя, будь то для мести или потому, что им нужна новая страховка, — Хичоль сжимает губы в тугую линию и задерживает дыхание, прежде чем снова заговорить. — Я хочу сказать, что, даже если ты убьёшь паука, паутина всё равно останется. И что полное уничтожение сети потребует времени. А до тех пор Суккуб всё равно останется в центре паутины, потому что именно этого хочет Гону, — пауза. — Но ты и так это знаешь. Как только он отпустил Чимина, кто-то другой схватил его за руку. Юнги всё ещё думает, что это чёртово чудо, что ему удалось найти его снова. Юнги знает. Знает слишком хорошо и с болью сознаёт, что время, оставшееся у него с Чимином, увядает, как цветок, оставшийся без воды. И всё же, слышать это от Хичоля, от того, кто даже никогда не встречал Чимина, от того, кто понятия не имеет, что значит быть так близко к солнечному свету, даже когда идёт снег, — это просто делает действительность слишком реальной. — Я знаю, — наконец отвечает Юнги. — Я позабочусь об этом. Хичоль хмурится. — Как же? — Не твоё собачье дело. — Он будет в опасности даже больше, чем сейчас, как только Гону прикончат. Я… я не удивлюсь, если у Гону есть что-то ещё более подлое, чтобы рассказать о Суккубе, когда он поймёт, что умрёт или проиграет. А банды, которые мы отбросим, будут продолжать бунтовать, как только мы начнём очищать город, и сделают всё, чтобы остановить нас, особенно Сердце Сеула. А Суккуб — такая чертовски лёгкая мишень. По лицу Юнги разливается жар. — Я сказал… — Ты не сделаешь этого с ним, — выдыхает Хичоль. — Ты не оставляешь жертв. Руки Юнги дрожат, пальцы всё глубже впиваются в плоть бедра. — Хичоль… — Ты не сделаешь этого с ним, — повторяет мужчина. — Ты не заставишь его остаться, ты никогда больше не подвергнешь его опасности. — Прекрати это! Юнги осознает, что кричал, только когда неестественная тишина достигает его ушей. Он оглядывает сидящих за столом и натыкается на настороженные взгляды. И всё же в них есть какая-то скрытая мягкость. Юнги не назвал бы это жалостью, но это чертовски близко. Он прерывисто втягивает воздух, усилием воли заставляя свои плечи расслабиться, а пальцы разжаться. — Да, я бы… не стал так с ним поступать. Я знаю, — бормочет Юнги, глядя на Хичоля. — И я разберусь с этим. Хичоль смотрит на него ещё одно мгновение, прежде чем тот откидывается на спинку стула, его грудь поднимается, когда он вдыхает и выдыхает, а искорки в глазах медленно, но верно тускнеют. Ему удаётся лениво кивнуть головой, а затем он ищет руку Хани. Она быстро переплетает их пальцы. Джунмён прочищает горло, и Юнги чувствует себя чрезвычайно благодарным за перемену внимания в комнате. Он уже начинал задыхаться. Напряжение в его теле, кажется, ослабевает, и он поворачивается к Джунмёну. — Как бы то ни было, — начинает мужчина, — я думаю, нам пора подумать о плане. Поскольку мы должны послать сообщение и нанести ответный удар, мы должны сделать это сообща. Мы не можем просто идти в огонь с оружием, это безрассудно. Нам нужен план действий. — Пули не так эффективны, как можно было бы подумать, если бы мы действительно хотели, чтобы банды поняли, что они совершили ошибку, когда пошли против нас, — говорит Хёна, проводя по ободку своего бокала длинным ногтем. — Нам нужно что-то, что оставляет след. Затем следует молчание. Юнги слышит сверху шаги, от которых дерево слегка скрипит, глухой стук тарелок, расставляемых на столах. Сеул уже был отмечен не раз. Банды, семьи, его отец и даже Гону — все они оставили свой след. Царапали когтями стены и наносили свой собственный слой краски. Они должны быть стёрты. — Сеул нужно очистить, — говорит Юнги. Он оглядывает стол, задерживая взгляд на каждом сидящем. Действительно, есть только одно решение. — Что у тебя на уме? — спрашивает Джунмен. Юнги откидывается на спинку стула и пожимает плечами. Сеул должен сгореть.

____________________________________

Когда Юнги возвращается домой, город покрывается белым, а ветер швыряет снег во все стороны. Когда он вышел из ресторана, Хосок стоял прислонившись к машине и нервно покачивая одним коленом. Как только он увидел Хани и Хичоля, Банши выпрямился и выглядел так, словно едва сдерживался, чтобы не побежать к ним. Юнги только фыркнул от его нетерпения, когда шёл к машине. — Отвези их домой, — сказал он тогда. — Я могу сам отвезти свою задницу домой. Хосок хмуро посмотрел на него, переводя взгляд с Юнги на Хани и Хичоля. — Ты уверен? Я могу просто присоединиться к ним позже и… Юнги покачал головой, а затем сжал плечо Хосока. — Я делаю тебе одолжение, не так ли? Хосок выглядел достаточно счастливым, так что Юнги решил, что он сделал правильный выбор. Уже далеко за полночь, когда он добирается до пентхауса, и он пытается быть как можно быстрее, когда паркует машину в гараже, дрожа от пронизывающего холода, когда выходит из машины и направляется к лифту, засунув руки в карманы пальто. Дорога до пентхауса кажется длиннее, чем на самом деле, но Юнги не терпится просто-напросто зайти в свою комнату и найти там Чимина, который ждёт его или спит. Просто хочет его увидеть. Напомнить себе, что он всё ещё с ним. Но вместо этого, войдя в гостиную, он обнаруживает, что Тэхён и Чонгук спят на диване. — Вот дерьмо! — Юнги шипит, как только замечает их, и прижимает руку к груди. — Чёрт. Тэхён слегка шевелится от этого шума, но не просыпается. Вместо этого он просто прижимается лицом к животу Чонгука и замирает. Юнги хмурится, удивляясь, как, чёрт возьми, они оба умудрились заснуть на маленьком диванчике и в такой сложной позе, когда с их бёдер свалилась непонятная путаница из одеял. Юнги тихо поднимается наверх. Когда он открывает дверь, в комнате темно, но шторы раздвинуты, и квадрат лунного света падает на пол, а падающий снег создаёт чёрные расплывчатые тени. Он закрывает дверь и слышит, как мягко шевелятся простыни. — Привет. Юнги улыбается в темноте. — Почему ты не спишь? Чимин урчит. — Я ждал. — Ждал? — Я ждал тебя. Юнги снимает пальто, бесцеремонно бросает его на пол, а затем начинает раздеваться, направляясь к своему шкафу. — Теперь я здесь, — говорит Юнги. Он снимает рубашку и перекидывает на плечо, морщась от теперь уже такой знакомой пульсирующей боли. Он хватает первую толстовку, которую находит на одной из полок шкафа. — Так что спи. Чимин тяжело вздыхает. — Я всё ещё жду. Юнги надевает толстовку и поворачивается к кровати. — Чего? В полутёмной комнате он может различить только силуэт Чимина, и всё же ему кажется, что Суккуб ухмыляется. Чимин постукивает по пустому месту рядом с ним на матрасе. — Иди сюда. Юнги задаётся вопросом, будет ли Чимин ждать его даже тогда, когда… Он подходит к кровати, опускается на колени на матрас и ложится на бок. Чимин накрывает его одеялом и пододвигается ближе. Вскоре его рука обвивает спину Юнги, губы прижимаются к макушке, тепло и цветы мягко наполняют лёгкие. — Почему Тэ и Кук теснятся на моем диване? — Метель, — шёпотом отвечает Чимин. — Пусть они останутся на ночь. — Они довели меня до сердечного приступа. Чимин хихикает, но это очень тихий звук, почти теряющийся в воздухе. Должно быть, он засыпает. Юнги вздыхает и закрывает глаза, кладёт руку на бедро Чимина, чувствуя, как тепло его тела задерживается на кончиках пальцев. Он думает, что хочет быть эгоистом. Держать Чимина здесь, несмотря ни на что. — Всё прошло хорошо? — спрашивает Чимин. — Да, — с трудом выговаривает Юнги. — Хорошо. Он ведь будет защищать его, не так ли? Пока Чимин остаётся в его доме, он будет в безопасности. Они не доберутся до него, как бы сильно ни старались, он им этого не позволит. Потому что он может быть хорошим для Чимина, он может быть хорошим. Тепло и безопасно, именно как любит его Чимин. Он мог бы быть всем этим. Он мог быть эгоистом и просто держать его здесь. Чимин выдыхает. — Люблю тебя. Юнги вздрагивает, и с его губ почти срывается стон, потому что его грудь ноет от чего-то неприятного и горького. Дрожащими пальцами Юнги сжимает материал свитера Чимина, прижимается к нему ещё теснее, вдыхая запах, которого, как он знает, в какой-то момент ему будет не хватать. Ты бы так с ним не поступил. Хичоль прав, он бы этого не сделал. Он никогда больше не сможет держать Чимина в клетке. Он не хочет лишать его свободы, которой так отчаянно жаждет Чимин. Потому что Юнги мог бы быть добр к нему. Хочет быть. Потому что они построены на «может быть» и «если», и он хочет верить, что однажды их будет достаточно. Ему нравится думать, что Чимин будет его ждать. Юнги знает, что так и будет. — Я знаю, — говорит он. — Я тебя тоже люблю.