浮世UKIYO

浮世 U K I Y O

Как ни странно, это был невероятно солнечный день. Несмотря на то что было уже почти 31 декабря, погода была хорошая и солнце сияло высоко в небе без облаков. Юнги подумал, что это ирония судьбы, что солнце выбрало именно этот день, чтобы быть таким ярким. Как будто даже солнце праздновало смерть его отца. Юнги вздохнул и сосредоточил свой взгляд на маленьком окошке, глядя на светло-голубое небо и думая, что он мог бы пойти прогуляться позже. Просто потому, что погода была такая хорошая. Бог свидетель, это не продлится долго: зимы в Сеуле с каждым годом становились всё суровее и суровее. Голоса из обеденного зала внезапно стали громче, а затем раздался смех. Юнги на мгновение задумался о том, над чем они вообще могли смеяться. Вряд ли можно было вспомнить что-то смешное о его отце, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом так громко. Юнги подумал, что люди его отца просто говорят о чём-то другом. По крайней мере, те, кто пришёл на похороны. Он сидел справа от алтаря, и его колени начинали болеть. Тем не менее он оставался неподвижным на маленькой диванной подушке и держал свои плечи и спину прямыми. Сокджин, сидевший рядом с ним, глубоко вздохнул. — Что? — тихо спросил Юнги. — Ничего, — пауза. — Сохён не понравился тот факт, что ты не разрешил ей здесь присутствовать. Юнги усмехнулся. Он бросил быстрый взгляд на фотографию отца, стоявшую на алтаре. Подумал, что лицо этого человека действительно не подходило к многочисленным цветам, окружавшим рамку фотографии. — Она не член семьи, — наконец ответил Юнги. Сокджин, казалось, собирался что-то сказать, но сжал губы в тонкую линию, когда ещё два человека вошли в траурную комнату. Юнги узнал в них членов банды, которая, как он предполагал, работала на его отца. Они расписались в книге гостей, положили конверт со своим именем в деревянную коробку и медленно направились к алтарю. Юнги посмотрел на них, когда они дважды поклонились, затем повернулись к нему и поклонились ещё раз. Юнги поклонился в ответ, хотя и не так низко, как они. Один из них, выпрямившись, глубоко вздохнул. — Примите мои глубочайшие соболезнования, господин. Юнги моргнул. На лицах обоих мужчин отразилось тяжёлое опасение. Неужели они боятся, что теперь, когда его отец умер, их бросят? Что ж, они не ошиблись. Юнги что-то промычал себе под нос, а потом просто кивнул. Двое мужчин встали и быстро направились в столовую. Сокджин прищёлкнул языком. — Что мы будем делать с этими людьми? Юнги несколько секунд молчал. Его начинало раздражать, что он вынужден торчать в этой комнате, когда на улице такой чудесный день. — Мы избавимся от них, — ответил Юнги. — Мне не нужны эти змеи. — На это потребуется время. — Займёт это время или нет, зависит от того, насколько быстро вы будете работать, — Юнги повёл плечами, пытаясь немного ослабить напряжение, накопившееся в его мышцах. — Если я буду править семьёй, то эти ублюдки ни за что не подчинятся мне. Я никому из них не доверяю. — Что насчёт Ли? — А что насчёт этого придурка? — Он, конечно, думает, что у него всё ещё будет место в семье, поскольку он был правой рукой твоего отца. — Он мне не нужен. Договорись о встрече с ним через несколько дней, я скажу ему, что он свободен. — А если он не примет эту новость всерьёз? — А что, чёрт возьми, он может сделать? Он знает, что умрёт, если будет сопротивляться, и умрёт ещё более ужасной смертью, если пойдёт и проболтается Сеулу. Вошёл ещё один человек. Юнги молчал, пока мужчина оставлял конверт в коробке, а затем поклонился алтарю и следом ему. — Господин, — сказал он серьёзным голосом, — в эти мрачные дни я думаю только о вас и вашей семье. Юнги снова кивнул и продолжал смотреть, как тот идёт в столовую. — Мне не нужен никто из них, — прошептал Юнги. — Теперь, когда он мёртв, я застрял в этом городе. Мы найдём новых людей, новые банды. Ни одна из этих крыс не будет работать на нас. После этого Сокджин ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило Юнги подумать, что этот человек чувствует себя несколько удовлетворённым. Юнги бросил быстрый взгляд на дверь в столовую. Он видел, как Намджун ходит от стола к столу, принося гостям ещё соджу. Чонгук всё ещё сидел в самом дальнем углу комнаты, глядя на свою еду отсутствующим взглядом. — Как там Хосок? — спросил Юнги. Сокджин, стоявший рядом с ним, напрягся. — Его голос ещё не вернулся, — ответил он. Юнги дышал через нос и всё же чувствовал, как его руки сжимаются в кулаки. Он в очередной раз взглянул на фотографию. Когда был моложе, он думал, что его ненависть к отцу со временем сойдёт на нет после его смерти. И в каком-то смысле именно поэтому он с нетерпением ждал этого момента — ненависть утомляла его каждый день. И всё же теперь, когда его отец действительно умер, Юнги понял, что презирает его ещё сильнее. — Всё в порядке, — наконец сказал Юнги. — Он больше не сможет причинить вред Хосоку. Сокджин повернулся и посмотрел на него слегка затуманенными от беспокойства глазами. — Он больше никого из вас не тронет, — пробормотал Юнги. — Никого. И всё же каким-то образом… Каким-то образом его смерть умудрилась ранить их всех так сильно и глубоко, даже не оставив шрамов, что Юнги понял, что они уже никогда не будут прежними. Он их погубил.

________________________________

Юнги просыпается с тяжёлым вздохом. Некоторое время он неподвижно лежит на кровати, но его глаза лихорадочно перебегают с потолка на дверь, как будто он не может узнать комнату, в которой находится. И это странно: он точно знает, где находится, и всё же чувствует, что что-то изменилось. Глаза Юнги закрываются, и он откидывает голову на подушку, делая глубокий вдох, а затем прерывисто выдыхает. Боже, как же он устал. И ещё у него болит плечо. К чему, честно говоря, ему следовало бы начать привыкать. Не похоже, что боль пройдёт со временем; ему повезло, что он всё ещё может двигать рукой. На мгновение ему кажется, что он снова может заснуть. Его тело кажется невероятно тёплым, больше обычного, и немного тяжёлым. И комната не кажется такой тихой, как обычно, что почему-то невероятно расслабляет его. И она пахнет цветами. Юнги моргает, открывая глаза, и поворачивает голову. Его дыхание прерывается, покидая лёгкие, но затем он чувствует себя так, будто только что снова научился дышать после нескольких месяцев пребывания под водой. Лицо Чимина безмятежно, когда он спит, лишь линия между бровями омрачает его черты. Он свернулся калачиком рядом с Юнги, закинув руку на живот и прижавшись щекой к его плечу, а нос слегка касается шеи Юнги. Он дышит медленно и очень тихо, как бывает, когда он крепко спит без кошмаров, которые могли бы его разбудить. Юнги сглатывает и изо всех сил старается не шевелиться. Когда утренний свет просачивается в комнату через окно, Юнги замечает повязку, которую Сокджин, должно быть, надел на шею Чимина прошлой ночью, и думает, что надо бы её позже сменить. Хотя Сокджин сказал, что собирается зайти, так что, возможно, ему следует оставить всё как есть. Веки Чимина на мгновение дрожат, но он продолжает спать, просто придвинувшись чуть ближе. Тем не менее, его губы чуть-чуть поджимаются, и уголки губ Юнги слегка приподнимаются. Юнги медленно дотягивается до лба Чимина и убирает пряди светлых волос, заправляя их за ухо. Он думает, что было бы неплохо, если бы они остались так на некоторое время. Что, если бы Сеул мог позволить им хоть на мгновение вздохнуть, не пытаясь дотянуться до них своими когтями, тогда они были бы в порядке. Они погрузились бы в другую рутину, которая, возможно, была бы похожа на ту, что была у них раньше, и всё просто последовало бы примеру. И что, может быть, если бы им достаточно повезло, Юнги смог бы выслушать тирады Чимина о том, что манго — такой глупый фрукт и что мороженое — это действительно единственное, что ему нужно в жизни. Что они засиживались бы допоздна, смотря дерьмовые драмы по телевизору. Что он не возражал бы, если бы Чимин продолжал красть его одежду. Что он позволил бы Чимину покупать цветы только для того, чтобы он мог бросать лепестки в их ванну, хотя на самом деле они ничего не делают с водой. Что он вспоминал бы, каково это — прикасаться к Чимину, и что он потратил бы много времени, заново открывая для себя каждый изгиб его тела, изгиб позвоночника, ощущение его кожи. Он бы не возражал против этого. Нет, чёрт возьми, он жаждет этого. Но потом та самая ночь всплывает в голове, и его рука перестаёт расчёсывать волосы Чимина. Его желудок сжимается от воспоминаний, и ему кажется, что он снова там, с дрожащим от холода Чимином и влажными от влаги волосами, оба они застряли в этом грязном переулке, крича друг на друга. У Юнги создаётся впечатление, что он всё ещё чувствует предательство в своём теле, и это заставляет его вздрагивать даже под тёплыми одеялами. Он всё ещё может с точностью представить себе испуганный взгляд Чимина. То, как тело Чимина прижалось к его телу, когда он был готов сделать всё что угодно, лишь бы Юнги не оттолкнул его. И пистолет, он может почувствовать тяжесть пистолета в своей руке, когда целился в Чимина, всё ещё может видеть выражение глаз Чимина, когда он смотрел на него, полностью опустошённый, как будто бы он сдался и… Чёрт. Юнги нужно убираться отсюда. Он осторожно отодвигается от Чимина, не забывая пододвинуть подушку ближе к его голове, когда садится прямо. Пристально смотрит на него несколько мгновений, а потом с трудом поднимает ноги с кровати и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Судя по тёплому свету, заливающему холл внизу, кажется, что сейчас уже позднее утро, может быть, около одиннадцати. Он идёт на кухню и находит свой телефон на стойке. Раздумывает, стоит ли сразу проверять свои сообщения, но потом решает сначала заварить кофе. Он проводит рукой по лицу, хватая пустую банку из-под кофе, а затем начинает наполнять её водой, но как только он заканчивает, его телефон начинает жужжать. — Конечно, чёрт возьми, — бормочет он, прежде чем убрать банку. Юнги хватает свой телефон и, прищурившись, смотрит на строку уведомлений, поступающих от Сокджина. СОКДЖИН: ты не спишь? СОКДЖИН: конечно, ты ещё не проснулся. СОКДЖИН: вставай. СОКДЖИН: о господи. СОКДЖИН: ему нужно править городом, а он спит. СОКДЖИН: мне всё равно. СОКДЖИН: вообще-то, не всё равно, вставай. Юнги прижимает язык к щеке и размышляет, не проигнорировать ли ему Сокджина ещё немного просто из злости. В конце концов он понимает, что делать что-либо назло Сокджину также означает искать смерть, поэтому он быстро начинает печатать ответ. ЮНГИ: я не сплю ЮНГИ: а ты грубиян СОКДЖИН: это заняло у тебя достаточно много времени СОКДЖИН: мы почти закончили нашу встречу с Вискарди. ЮНГИ: хорошо СОКДЖИН: я тебя терпеть не могу, и всё же мне нужно будет прийти в пентхаус. ЮНГИ: трагично СОКДЖИН: … мне всё равно СОКДЖИН: я расскажу тебе о встрече, как только приеду. также принесу лекарства Чимина. СОКДЖИН: ты менял повязки? ЮНГИ: … СОКДЖИН: хорошо, я сам это сделаю. ЮНГИ: извини, что не хочу ещё больше испортить ему шею СОКДЖИН: каким же долбаным идиотом надо быть, чтобы испортить кому-то шею всего несколькими бинтами? СОКДЖИН: я вижу, ты печатаешь. не отвечай на мой вопрос. ЮНГИ: сегодня утром ты особенно груб СОКДЖИН: печально ЮНГИ: как Намджун живёт с тобой, когда ты такой невыносимый? ЮНГИ: «я вижу, ты печатаешь. не отвечай на мой вопрос». СОКДЖИН: скоро увидимся, Юнги. Юнги с лёгкой усмешкой на лице блокирует экран телефона и кладёт его обратно на стойку. В этот момент Юнги слышит мягкий топот босых ног и поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с едва открытыми глазами Чимина. — Эй, — говорит Юнги. — Что ты здесь делаешь? Тебе нужно отдохнуть. Чимин издаёт неопределённый звук. Он медленно моргает, его глаза опухли, а кожа раскраснелась ото сна. Он слегка покачивается на месте, явно не совсем проснувшись, чтобы встать на ноги, но затем начинает пробираться к табуреткам у кухонной стойки. Взгляд Юнги падает на его голые ноги, и он морщится, как только замечает большой фиолетовый синяк прямо под левым коленом. Он немного прихрамывает, и Юнги думает, что он изо всех сил старается не показывать, что у него болит нога. Наконец Чимин забирается на табурет, вздыхает и трёт глаза подушечками пальцев. — И? Чимин смотрит на него. — Что? — Тебе надо отдохнуть, Чимин. Чимин пожимает плечами и почёсывает шею сбоку, над бинтами, опустив глаза. — Тебя не было, — говорит он в конце концов. Юнги хмурится. — А? — Когда я проснулся, тебя там не было, — отвечает он и слегка пожимает плечами в сторону Юнги. — И я чувствую себя прекрасно. Да, и он действительно выглядит просто прекрасно. Не похоже, что он прошёл через ад и вернулся обратно. Юнги вздыхает. — Что? Ты думал, я ушёл? Глаза Чимина на секунду останавливаются на нём. Всего за секунду до того, как он снова смотрит на поверхность стойки, но этого достаточно, чтобы Юнги увидел, что да. Да, он думал, что Юнги ушёл. Его грудь тревожно быстро сжимается. — Хочешь кофе? — тихо спрашивает Юнги. Чимин отрицательно качает головой. — Ты уверен? Что-нибудь поесть? — Чай, — отвечает Чимин. Его губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Сделай мне тот чай, который ты приготовил мне в первый раз, когда я был здесь. О. Прилив нежности, которого Юнги не ожидал, захлёстывает его, и он чувствует себя слишком тепло. Он сглатывает, а затем поворачивается, уже направляясь за парой чистых кружек. — Думал, ты его ненавидишь, — ворчит Юнги. — Ты назвал его фруктовым дерьмом. Он слышит, как хмыкает Чимин. Юнги хватает чайник, наполняет его водой и ставит на плиту. — Я не говорил, что мне он нравится. — Тогда почему ты хочешь его? — Чувствую ностальгию. — Знаешь… — Юнги поворачивается и смотрит на Чимина. — Ты полный засранец. Чимин фыркает. — И ты заметил это только сейчас? Достаточно справедливо. После этого они замолкают. Юнги прислоняется к холодильнику, ожидая, пока закипит вода в чайнике, а Чимин проводит следующие минуты, бездумно рисуя невидимые круги на столе, в то время как его свободная рука играет с краями рукава свитера. Юнги знает, Чимин нервничает: он как обычно находит отвлекающие факторы и делает всякие мелочи, чтобы отвлечься от того, что его расстраивает. Вода начинает кипеть, и Юнги быстро заваривает чай, слегка сморщив нос от сильного фруктового запаха. И всё же ему это нравится. Прошло много времени с тех пор, как он делал его, и он забыл, насколько он был ароматным. Он ставит кружки на стойку и, прежде чем сесть на табурет, пододвигает одну к Чимину. Чимин обхватывает руками кружку, но пока не пытается пить чай. Через некоторое время Чимин резко втягивает воздух и выпрямляется, глядя Юнги прямо в глаза. — Я не собираюсь притворяться, что ты можешь так легко простить меня, — говорит он. — Я действительно не буду этого делать. Юнги кивает, а потом опускает глаза на свою чашку чая. Он дует несколько раз, прежде чем делает пробный глоток; чай всё ещё слишком горячий и на секунду обжигает язык, но вкус приятный, и ему удаётся успокоиться. — Дело не в прощении, — отвечает Юнги. Он ставит кружку на стол и упирается локтями в стойку. — Я всё понимаю, Чимин. Я понимаю, что у тебя были свои причины сделать то, что ты сделал. Я не полный идиот и не мудак. Я верю тебе, когда ты говоришь, что у тебя не было выбора, — он делает паузу, в основном просто для того, чтобы подобрать нужные слова. Взгляд Чимина прикован к нему, и это не помогает Юнги. — Так что на самом деле речь идет не о прощении. В каком-то смысле я уже простил тебя. Чимин тяжело вздыхает и качает головой. — Ты не должен этого делать, — бормочет он, проводя большим пальцем по краю чашки. — Это мне решать, — парирует Юнги. — То, что я простил тебя, не значит, что я в порядке. Это не значит, что я не… — это оказалось труднее, чем он думал. Юнги на секунду морщится и проводит рукой по лицу. — Это не значит, что я не боюсь или зол. В основном напуган. Чимин медленно кивает. — Я имею в виду, я… это нормально, что ты злишься на меня. — В том-то и дело, что нет. Я не злюсь на тебя, — Юнги делает ещё один глоток чая, просто потому, что ему нужно выиграть немного времени. — Это меня и бесит. Даже в ту ночь я… чёрт возьми, я был в ярости. Но в тот момент, когда я вернулся домой и понял, что произошло, я просто хотел, чтобы ты вернулся. Чимин вздрагивает, и на его лице появляется вспышка чего-то ужасно похожего на боль. Юнги на мгновение хочется протянуть руку и погладить его по щеке или, может быть, по волосам, просто чтобы стереть это выражение. В конце концов он заставляет себя остаться на месте и сделать вдох. — Я не сержусь на тебя, — говорит Юнги. — И это меня пугает. Потому что предательство это… это больно. Все ещё больно. Это чертовски больно, Чимин, — Юнги вздыхает и расправляет плечи, чувствуя, как его мышцы болят от напряжения. — Я боюсь снова пройти через это. — Нет, я бы не стал… — Чимин качает головой, и кажется, что он не может найти нужных слов. — Я бы больше так с тобой не поступил. Никогда. — Но однажды ты уже это сделал. Может быть, это прозвучало гораздо жёстче, чем он хотел. Чимин моргает, а потом сжимает челюсти, снова опуская взгляд на свою кружку. В этот момент цветы смешиваются с амброй, и сердце Юнги начинает бешено колотиться в груди. — Нет, прекрати это. Чимин хмуро смотрит на него. — А? — Я не говорю, что ты сделал бы это снова, Чимин, я имею в виду, что это уже случилось однажды и я боюсь этого. Того, что снова почувствую то же самое. Но это не значит, что я думаю, что ты бы сделал это снова. — Я бы действительно не стал. — Страх работает совсем не так. И это по какой-то причине вызывает у Чимина улыбку. Она слабая, и, возможно, Юнги пропустил бы её, если бы он не был постоянно занят тем, что пытался уловить каждую перемену в лице Чимина, но всё равно… он улыбается. Его губы слегка изгибаются, и всё же у Юнги перехватывает дыхание. — Да, — бормочет Чимин. — Потому что страх делает тебя умнее, верно? Юнги тяжело вздыхает, а затем смотрит вниз на пар, поднимающийся от его кружки. Он начинает постукивать большим пальцем по краю чашки, зажимая нижнюю губу между зубами. Он хочет сказать ещё о многом, но слова всегда давались ему с трудом, и сейчас они кажутся жалкими мелочами, ускользающими из его пальцев, как вода. Тогда они сидят тихо, так тихо, что Юнги слышит шум с улицы даже здесь, в пентхаусе, где все окна закрыты. Чимин делает ещё один неуверенный глоток чая, и его нос морщится, когда он глотает. — Я объясню, — выдыхает Чимин. — Я тебе всё расскажу. И даже если то, что я тебе скажу, окажется для тебя ничего не значащим, это не изменит того факта, что я здесь. С тобой, — он делает паузу. — На твоей стороне. Юнги облизывает губы, пробуя на вкус затяжной аромат чая, всё ещё липнущий к коже, и набирается храбрости, чтобы снова взглянуть на Чимина. — Ты не должен принуждать себя, — говорит он. Под вопросительным взглядом Чимина он начинает теребить полупустую чашку, перебирая её в руках. — Я имею в виду, что тебе не обязательно торопиться с этим. Не торопись. Если тебе пока неудобно рассказывать мне всё, то не надо. Мы сделаем это в твоём темпе. Правда заключается в том, что Юнги в ужасе от правды. Потому что скрытое под слоями обмана, прошлое Чимина всё ещё существует, и Юнги знает, что оно связано с тем, что происходило на самом деле. Он в ужасе от этого. Чимин моргает, а потом медленно кивает. — Ладно, — тихо говорит он. — Спасибо. Юнги открывает рот, чтобы сказать, что Чимин не должен благодарить его за это. За что угодно, только не за это. Вместо этого он продолжает молчать. Чимин всегда благодарил Юнги за то, что тот просто был достаточно добрым с ним, и на данный момент Юнги следовало бы не пытаться избавить его от этой привычки. — Я действительно подразумевал это, — Чимин заметно сглатывает, и его глаза устремляются на Юнги, полные тихой мольбы. — Я никогда не лгал тебе. Я имею в виду… я лгал о всякой ерунде, я знаю, что лгал, но… чёрт. Чимин закрывает глаза и делает глубокий вдох, за которым следует долгий вздох и покачивание головой. — Чимин, — начинает говорить Юнги. — Всё в порядке, я… — Я никогда не хотел лгать, — шипит тогда Чимин. Когда он снова смотрит на Юнги, то кажется более уверенным в своих словах. — Я никогда не хотел лгать и изо всех сил старался быть как можно более честным с тобой, я… я никогда не лгал о том, что я чувствую к тебе. Никогда, — он кивает, как будто только сейчас это понял. — Я никогда не стал бы лгать о том, что я о тебе думаю. Слова Чимина всегда были ласковы и немного чересчур искренни. И было такое тихое, нежное чувство, когда он говорил Юнги, что он добрый. Или хороший. Или красивый. И эта теплота в его глазах, из-за которой Юнги так легко начал верить в них. На этот раз ничего не изменилось. Юнги задерживает дыхание, выдерживая взгляд Чимина и замечая, что снова наполняется этим теплом. Он понимает, что многого не сможет сделать, если не промолчит. Он отводит взгляд от Чимина, и его глаза останавливаются на солнечном свете, который просачивается сквозь оконное стекло и занавески: прямая линия падает на столешницу, освещая жёлтым сиянием небольшой участок белого гранита. Юнги делает глубокий вдох, а затем кладёт тыльную сторону ладони на это место, чувствуя, как луч света слегка нагревает его кожу. Он раскрывает ладонь, вытягивает пальцы и бросает быстрый взгляд на Чимина. Глаза Чимина на мгновение расширяются, но затем он сжимает губы и смотрит вниз на руку Юнги. Неуверенно он скользит своей рукой по руке Юнги, его пальцы легко проникают в пространство между пальцами Мина. Они остаются на самом деле так, не пытаясь держать друг друга за руки, но этого достаточно. Кожа Чимина намного теплее, чем этот луч солнца. — Вот видишь, — хрипло бормочет Чимин. — Ты так добр. И Юнги действительно хочет начать верить в это снова.

____________________________________

Сокджин перечисляет чёртово бесконечное количество лекарств, когда оборачивает чистый кусок марли вокруг шеи Чимина один слой за другим, чтобы полностью покрыть раны на шее Суккуба. Чимин, кажется, изо всех сил пытается слушать, но продолжает морщиться всякий раз, когда руки Сокджина касаются области рядом с ранами. — Значит, всегда после приёма пищи, — бормочет Сокджин. Он сосредоточенно прищуривает глаза и плавно начинает закреплять повязку, чтобы она не ослабла. — Полегче с обезболивающими, они сильные, прекрати их принимать, как только почувствуешь, что боль в ноге стала более терпимой. Что касается лекарств, я вижу, шея хорошо заживает, но всё равно принимай их, не хочу, чтобы она загноилась или что-то в этом роде. Каждые шесть часов, хорошо? Чимин моргает. — Что? Сокджин вздыхает, но всё же позволяет себе слегка улыбнуться Чимину. — Я составил список и расписание, они в пакете с антибиотиками. Юнги вздыхает с облегчением. Он попытался вспомнить все инструкции Сокджина, но довольно быстро запутался. Юнги бросает взгляд на Хосока, который сидит по другую сторону дивана с Сахарком на коленях. Кот лежит на спине, задрав лапы и широко раскрыв глаза, а Хосок продолжает болтать связкой ключей прямо над мордочкой Сахарка. Кот пытается схватить их, размахивая правой лапой, но Хосок поднимает брелок ещё выше с невероятно довольной ухмылкой. Юнги выгибает бровь. — Неужели, Сокси? — Что? — Хосок снова опускает связку ключей. — Это же весело! — Ты выглядишь слишком самодовольным для парня, который просто не дал коту поймать свои ключи. — Твой кот просто потрясающий, я его обожаю. — Это не его кот, — упрекает Чимин. Он бросает взгляд на Юнги, и в его глазах появляется дразнящий блеск. — Разве это не так? Юнги ничего не ответил. Вместо этого он тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди, постукивая ногой по полу. — Ну вот, всё готово, — говорит Сокджин. Он встаёт. Затем он указывает на ногу Чимина, его палец парит прямо над фиолетовым синяком под коленом Суккуба. — Не напрягай сильно эту ногу, ладно? Она заживёт быстро, если ты дашь ей покой. Чимин что-то напевает, пристально глядя на свою ногу, потом расправляет плечи и посылает Сокджину быструю улыбку. — Спасибо, хён. Сокджин машет рукой. — Нет, не стоит, — затем он поворачивается к Юнги. — Можно тебя на пару слов? Юнги хмурится, но всё же кивает и следует за Сокджином в другой конец комнаты, где прислоняется к стене и вопросительно смотрит на мужчину. — Всё в порядке? Сокджин фыркает. — Пойми всё правильно, — качает он после головой. — Встреча с Вискарди прошла просто замечательно. Он вернётся в Рим до конца недели, и мы начнём с нашей первой партии. Он собирается начать распространять наркотики в самых богатых районах: Париоли и Прати. Но он собирается нанять несколько приличных торговцев для другого района: Эсквилино. — Я вижу, ты что-то говоришь, вижу, как ты произносишь слова, но я ничего не понимаю. — Господи, просто… это районы, вот и всё, что тебе нужно знать. Хотя, может быть, ты начнёшь узнавать кое-что о городе, в который ты пытаешься продать свои наркотики, — Сокджин фыркает, а потом пожимает плечами. — Вискарди вернётся в Сеул на следующей неделе вместе со своей первой партией оружия. Оттуда мы начнём переправлять их контрабандой, но на это потребуется время. — Всё в порядке, клиенты не пропали, — отвечает Юнги. — Что ещё? Сокджин облизывает губы, в его глазах мелькает нервное выражение. Он прищёлкивает языком и наклоняется ближе к Юнги. — Послушай, — начинает он бормотать. — Мы не можем больше терять время. Юнги хмурится ещё сильнее. — Что? — Чимин должен всё рассказать. — Господи, Сокджин, — вздыхает Юнги. А потом уже тише добавляет: — Я не могу заставить его говорить, ясно? — Юнги… — Я вообще не хочу ни к чему его принуждать. — Слушай, я всё понял, — Сокджин проводит рукой по лбу и бросает быстрый взгляд на Хосока и Чимина. Банши скулит о том, что хочет больше играть с Сахарком, в то время как Чимин пытается вернуть своего кота, и, судя по всему, ему это не удаётся. — Но время — это не та роскошь, которую мы можем себе позволить прямо сейчас. — Я не думаю, что ты понимаешь, — парирует Юнги. — Всё, что скажет мне Чимин, не будет простой или лёгкой информацией, ясно? У меня такое чувство… действительно неприятное чувство, что всё, что он мне скажет, будет мрачным. Что это будет чертовски ужасно, — он замолкает, чувствуя тяжесть в верхней части живота. — Я… я думаю, что всё, что у него было с Гону, было… на самом деле, извращённым. И отвратительным, — он видит, как Сокджин приоткрывает губы, но Юнги качает головой. — Ты его не видел. — Что? — Каким он был, когда говорил о Гону. Или то, что случилось в «Libellula». Или в Японии. Он не был похож на себя, он выглядел… он выглядел маленьким, — Юнги сглатывает. — Чимин не из тех, кто выглядит таким маленьким только из-за того, что делает другой человек, но он был именно таким, когда дело дошло до Гону. Взгляд Сокджина смягчается, и он устало вздыхает. Его глаза на мгновение закрываются, а когда он снова открывает их, то смотрит на Юнги с беспокойством. — Окей. Ладно, я ненавижу быть таким чертовски тупым, но именно поэтому ты мне и платишь, — бормочет Сокджин. — Мы ходим по тонкому льду. Я понимаю, что ты не хочешь его расстраивать, но в то же время он должен нам что-то объяснить. — Я знаю. — Здесь дело не в этом. Проблема в том, что люди знают о том, что вы с Джунмёном сделали. Намил, очевидно, растрепал. Мы, конечно, ожидали этого, но не думали о последствиях. Кколи были относительно новичками в подполье, но они были сильны, и их уважали другие банды. Затем Джунмён убил предыдущего главу, и это уже свело некоторых людей с ума, но тогда банды были верны ему, — пауза. — Юнги, банды больше не верны. А вы с Джунмёном активно разрушили Кколи. Люди уже были в бешенстве, когда Джансик умер, но теперь, когда вы с Джунмёном нагнули ещё одну банду, они просто взбесились. Новость распространилась, как грёбаный лесной пожар, и подполье не радуется. Наши инсайдеры сказали Намджуну, что банды чувствуют себя всё менее и менее безопасно, они хотят перейти на другую сторону. Потому что, по крайней мере, это даёт им шанс на безопасность. — Они думают, что могут доверять Гону? — Нет, но они знают, что больше не могут доверять тебе, — резко отвечает Сокджин. — И этого им вполне достаточно. Юнги ничего на это не говорит. Он знает, что Сокджин прав, и, если уж быть до конца честным, он даже не удивлён. Банды начали проявлять признаки беспокойства давным-давно, Кколи были просто ещё одной каплей в море, которое уже было слишком полным. — Итак, я повторюсь, — бормочет Сокджин, и на этот раз его голос звучит добрее. — Нам нужно, чтобы Чимин заговорил. Потому что сейчас у нас нет ничего, что могло бы помочь нам найти Гону. Он это знает, даже если думает, что это не так. Они молчат с минуту или около того, и в этот момент Юнги слышит, как открываются двери лифта. Он хмуро оборачивается и делает шаг вперёд, но тут же ловит взгляд Чимина, устремлённый на вход в главный зал. Тэхён появляется в поле зрения через секунду. Благой останавливается как раз в тот момент, когда входит в комнату, и его глаза расширяются, когда он видит Чимина. Как будто что-то трескается. То, как вздувается грудь Чимина, когда он резко втягивает воздух, в то время как выдыхает Тэхён, лицо его искажает страдальческое, но в то же время облегчённое выражение. Юнги ловит себя на том, что задерживает дыхание, когда Тэхён подбегает к дивану, обнимает Чимина за плечи, встав коленями на диван, прежде чем уткнуться лицом в изгиб шеи Чимина. Чимин замирает на долгие секунды, прежде чем его губы дрожат и он прижимает к себе Тэхёна, закрыв глаза и крепко обхватив руками талию Благого. — Я думал, ты умер, — бормочет тогда Тэхён. Его голос хриплый и дрожащий, даже когда он слегка приглушён тем, как он прижимается к Чимину. — Я думал, что ты уже сдох, мать твою. — Мне очень жаль, Тэ. — Никогда больше не делай этого со мной. Чимин молча кивает, слегка обнюхивая плечо Тэхёна, и его запах мягко наполняет комнату. Юнги отворачивается, внезапно почувствовав, что он вмешивается. Он находит Чонгука, неловко стоящего чуть поодаль от дивана, и их взгляды встречаются; Чонгук одаривает Юнги лёгкой усмешкой, прежде чем опускает лицо и теребит подол своего пальто. — Ах, — бормочет Сокджин, глядя на Тэхёна и Чимина. — Быть молодым и не мёртвым внутри. Чимин и Тэхён быстро исчезают в комнате Чимина. — Он много плакал, — говорит Чонгук, когда они все уселись на диван. — Я имею в виду те ночи, когда Чимина не было. Когда я сказал ему, что с ним всё в порядке, он заплакал ещё сильнее, — он поморщился. — Он чуть не надрал мне задницу за то, что я не сказал ему сразу. Хосок фыркнул на это, но всё ещё был слишком увлечён Сахарком, чтобы по-настоящему прислушаться к разговору. Когда почти через три часа Тэхён спустился вниз, он выглядел уже не так, как ночью, притворяясь спящим, а немного больше похожим на самого себя. Он почти ничего не сказал, просто остановился на мгновение, чтобы погладить костяшками пальцев щеку Чонгука, а затем повернулся к Юнги. — Спасибо, — сказал он. — В этом нет необходимости… — Юнги, — выдохнул Тэхён. — Спасибо. Сейчас в доме никого не осталось. Юнги сидит за пианино, играя случайные и бессмысленные мелодии, не обращая внимания на то, как они звучат, просто наслаждаясь гладким ощущением клавиш под подушечками пальцев. Чимин уже некоторое время сидит на кровати, складывая бумагу. По какой-то причине это было всё, что хотел сделать Чимин, когда Юнги поднялся наверх и нашёл Суккуба на своей кровати, окружённого бумагой. Чимин ничего не сказал, просто улыбнулся и продолжил сосредоточенно изучать красивую бумагу. Юнги обнаруживает, что у него нет сил мешать Чимину фокусироваться на других вещах. Юнги бросает взгляд на крышку пианино, уголки его губ слегка приподнимаются. На гладкой чёрной поверхности находится бумажный лебедь, кривой дракон (очевидно, бумага просто не слушалась Чимина) и карп кои. Каждый раз, когда Чимин заканчивает оригами, он встаёт с кровати, подходит к Юнги и с довольным видом осторожно кладёт бумажное животное на пианино. Юнги думает, что это тоже могло бы стать их рутиной, в которую они сумели бы легко впасть. Если бы только Сеул мог позволить им дышать. Если бы только Сеул мог их отпустить. Его пальцы давят на белые и чёрные клавиши, и Юнги рассеянно замечает, что у него начинает немного болеть спина. — Хочешь посидеть со мной? Руки Юнги замирают на месте. Он оборачивается и видит, что Чимин пристально смотрит на него, разглаживая пальцами сложенный уголок бумаги. — А? — Я спросил, не хочешь ли ты немного посидеть со мной. — Я… — Юнги моргает. — Ты уверен? Чимин хмурится. — Ну да. — Я просто имею в виду, что… — Я понимаю, что нам нужно поговорить, но это не значит, что мы не можем вести себя так, как вели всегда, — Чимин пожимает плечами. — Или, по крайней мере, мне бы хотелось, чтобы мы вели себя как раньше. А Юнги — глупо и слепо влюблённый — уже встаёт и идёт к кровати, притягиваемый какой-то силой, которой Чимин, похоже, обладает. Чимин что-то напевает, явно довольный собой, и отодвигается чуть дальше по кровати, чтобы Юнги мог удобно устроиться позади него на подушках. Юнги вздыхает немного раздражённо и в то же время с большой нежностью и следует молчаливому указанию Чимина, садясь позади Суккуба и складывая подушки за своей спиной. Чимин легко юркает между ног Юнги, удовлетворённо мурча и прижимаясь спиной к его груди. А потом снова складывает бумагу. Юнги думает, что Чимин, возможно, улыбается. Он наклоняется вперёд, кладёт подбородок на плечо Чимина и напевает, когда видит, что был прав: его губы слегка дразняще приподнимаются и он даже не пытается сдержать ухмылку. — Чего это ты улыбаешься? Чимин пожимает плечами. — Ничего. — Ты выглядишь довольным. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Юнги прищёлкивает языком, но возражать не пытается. Вот так хорошо, когда к нему прижимается надёжное тепло Чимина, а свитер, который носит Чимин, мягок под подбородком и пахнет лавандовым кондиционером, которым он пользуется. И кроме того, запах Чимина сейчас очень тонкий, как бывает, когда он расслаблен. Не особенно задумываясь об этом, Юнги обхватывает руками живот Чимина, а затем нежно прижимается носом к его плечу, вдыхая. Чувствуя. Просто потому, что он может, и он не знает, как долго он будет иметь эту роскошь. Однако довольно скоро плечи Чимина трясутся от беззвучного смеха. Юнги выгибает бровь, но не отстраняется. — Серьёзно, что такое? — Ты просто ведёшь себя мило. Почему-то. — А разве мне нужна причина? — Значит, теперь ты признаёшь, что был милым? — Я этого не говорил, — бормочет Юнги. Он смотрит на бумагу в руках Чимина и хмурится. — Что ты делаешь? Ухмылка Чимина становится шире. — Увидишь. Юнги некоторое время молчит, просто наслаждаясь теплом, запахом нежных цветов и шуршащим звуком, который издаёт лист бумаги всякий раз, когда Чимин складывает её. — Так кто же научил тебя их делать? Руки Чимина замирают, как и всё его тело. Юнги оживляется от внезапной скованности, но, кажется, не может найти никаких изменений в запахе Чимина. — Эй, — бормочет Юнги. — Всё в порядке, можешь мне ничего не говорить. — Друг, — Чимин сжимает пальцами уголок листа бумаги. — Меня научил один друг. Юнги кивает. — Окей, — он снова прижимается щекой к плечу Чимина. — Не хочешь рассказать мне об этом друге? Чимин сглатывает, может быть, даже слишком резко, но продолжает складывать чёрный лист бумаги. На нём также есть какой-то принт — серые мотивы, бегущие по краям листа, но Юнги не может толком разобрать сам дизайн. — Я познакомился с ним в Японии, — отвечает Чимин. Его голос звучит тихо, но не дрожит. — В Хатидори. Юу. — Так его зовут? — Угу. Мы были хорошими друзьями, понимаешь? Мы оба жили на верхнем этаже Хатидори. Только вдвоём, — Чимин потирает переносицу большим пальцем. — Он был там до меня. И он был очень-очень ласков. И добр, — пауза, затем он начинает определять складку бумаги, зажимая её между пальцами. — Да, он был очень нежным. И чертовски активным тоже. Всегда таким чертовски энергичным, что я не мог за ним угнаться. В голосе Чимина слышится явная нежность, и Юнги ловит себя на том, что слегка улыбается. Он чуть крепче обхватывает руками живот Чимина, просто чтобы дать ему понять, что он всё ещё слушает. — Правда, у него был такой дерьмовый голос, но он всё время пел. Кричал во всю глотку любую песню, которую знал. Я не мог этого вынести, — брови Чимина сосредоточенно хмурятся, когда он начинает складывать бумагу мелкими кусочками и более сложными линиями. — Он был похож на грёбаную умирающую жабу. Но… ну, мы были только друг у друга, так что я просто позволял ему петь. Следует короткое молчание. Юнги думает, что Чимин молчит в основном потому, что сосредоточен на своём оригами, но, возможно, он также пытается найти правильные слова. — А ещё он постоянно делал оригами. Чаще всего во время пения. Что было совершенно невыносимо, потому что в такие моменты он был действительно сфокусирован и ничто не могло вывести его из этого состояния. Однажды я, — Чимин хихикает. — Однажды я крикнул ему в ухо, чтобы он заткнулся к чёртовой матери, а он даже не услышал меня. Когда он закончил с оригами, то перестал петь и начал тереть ухо, а потом просто спросил: «Почему у меня болит барабанная перепонка?» Юнги фыркает, и это заставляет Чимина бросить на него быстрый взгляд, глаза его тёплые, а улыбка искренняя. — Так вот, однажды я попросил его научить меня, и он был слишком рад этому. С бумагой он мог делать всё что угодно. Юу даже делал бумажные вазы и искусственные цветы, чтобы мы могли притвориться, что у нас есть сад, — голос Чимина теперь звучит не так нежно — гораздо более ностальгически. — Он часто говорил, что складывание оригами успокаивало его. Потому что это давало ему иллюзию того, что он может дать жизнь чему-то. Юнги ничего не говорит, и Чимин тоже некоторое время молчит. В какой-то момент Чимин резко втягивает воздух и качает головой. — Он был странным. Но по-настоящему нежным. И хорошим. — Это он научил тебя этой песне? — Нет, — резко отвечает Чимин. Он, кажется, заметил, что его реакция была слишком внезапной, поэтому он прочищает свой голос. — Нет, это был не он. Но Юу часто говорил, что ему на самом деле нравится моё пение. Заставлял меня петь для него по ночам, но потом он присоединялся к песне, и… и я хлопал его по груди и говорил, что это не грёбаный дуэт. Юнги хихикает, и это срабатывает, вызывая лёгкую улыбку у Чимина. — А где он сейчас? — спрашивает Юнги. — Он всё ещё в Японии? Чимин очень медленно кивает. — Да, я бы так и сказал, — отвечает он. — Он покончил с собой много лет назад. Юнги остаётся неестественно неподвижным слишком долго. Он понимает, что тоже задержал дыхание, поэтому заставляет себя выдохнуть и не обращать внимания на холод, охвативший его грудь. Но Чимин, похоже, не возражает. Он продолжает складывать бумагу более резкими и быстрыми движениями, и теперь она приобретает гораздо узнаваемую форму. Но Юнги, как ни странно, может и не знает Чимина, но понимает его. Так, он выдыхает и прижимается губами к подбородку Чимина. Чимин вздрагивает, пальцы его дрожат, и он на секунду застывает. Затем он ещё сильнее льнёт к груди Юнги, и его дыхание становится более затруднённым. — Он был очень нежным, — шепчет Чимин. — Он действительно был таким. И к тому же сильным. — Я в этом не сомневаюсь. — Да. А потом они замолкают. В каком-то смысле Юнги считает, что так он чувствует себя более комфортно, не пытаясь выдавить слова или вызвать реакцию у Чимина. В конце дня Чимину всегда было спокойнее, когда они сидели в тишине и единственное, за что он мог уцепиться, — это то, как их дыхание звучало в тишине. Юнги тоже обнаруживает, что его убаюкивают эти звуки и шелест бумаги. Его глаза закрываются, а щёки становятся всё теплее и теплее там, где они прижимаются к плечам Чимина, нежные цветы наполняют его лёгкие, почти оставляя их вкус на языке. Затем совершенно неожиданно Чимин издаёт довольный звук. — Смотри. Юнги открывает глаза и выпрямляется, устремив взгляд на то, что Чимин держит на ладони. С ухмылкой Чимин говорит: — Это ты. На его ладони гордо стоит бумажный пингвин. — Чимин, убирайся из моей комнаты.

_____________________________________

Это не выходит из головы Юнги. В каком-то смысле чем больше он старается не думать об этом, тем чаще эта мысль всплывает в его сознании, давящая и тяжёлая, бьющая по краям его мозга, чтобы убедиться, что Юнги не забудет того, что она там есть. В кабинете пахнет пылью. Конечно, здесь давно никто не убирался. И он уволил домработницу на следующий день после того, как отослал Чимина. Если так подумать, это была глупая идея, и, возможно, он должен был перезвонить ей и попросить её продолжать убирать его дом. И всё же в кабинете пахнет пылью. Здесь давно не проветривалось. Он даже не курит, по правде говоря. Он закурил сигарету минуту назад или около того, но ещё не успел затянуться. Он слишком занят тем, что теребит зубами ноготь большого пальца, его взгляд рассеянно устремлён на какой-то случайный участок стеклянной стены. Дым от сигареты тонким столбиком поднимается перед его глазами, затуманивая вид Сеула за стеклом. Сегодня город выглядит жёлтым. Как будто ветер принёс песок и тот застрял в облаках, задушив снег и утопив Сеул в этом грязно-жёлтом сиянии. Юнги вздыхает. Это действительно не выходит у него из головы. Правда в том, что Юнги вёл себя как ребёнок, когда умер его отец, и у него не было никакой возможности избежать империи, которую этот человек оставил ему. Он порвал все связи с людьми своего отца, выгнал их из семьи. Убедился, что эти люди не попытаются устроить ему ад с помощью слишком больших денег или, если этого будет недостаточно, с помощью не слишком тонких угроз. Он сохранил крупные сделки, начатые его отцом в Сеуле, потому что у него просто не было другого выбора, не тогда, когда город уже был у его ног, голодный и жаждущий большего. Единственное, что осталось, — это Япония. Дело в том, что его отец был бесстыдным человеком. Даже после того как мать Юнги убежала бог знает куда — боже, она вообще жива? — его отец продолжал свои сделки и деятельность в Японии. Чёрт, он даже прижал их глубже, убедившись, что семьи Якудза увидели, что этот глупый кореец одержал верх благодаря дедушке Юнги. Конечно, Юнги потребовался всего лишь один телефонный звонок старику, чтобы снести всё, что построил там его отец. — И зачем тебе это понадобилось? — спросил его дед. В трубке его голос звучал гораздо глубже, чем он помнил. А его японский был невнятным и густым. — А почему, чёрт возьми, ты этого не хочешь? — возразил тогда Юнги. — Ты ненавидел этого грёбаного придурка так же сильно, как и я. — Перестань, — пробормотал мужчина. — Теперь он мёртв, Юнги. — Это ничего не меняет, — Юнги сделал паузу и глубоко вздохнул. — Закрой их. Каждое его дело, каждую сделку с бандами. Закрой их все. Мы начинаем всё сначала. Его дед молчал в течение долгих напряжённых минут. А потом он вздохнул. — Хорошо, — ответил он. А потом уже тише. — Для Дануджи. Длинный столб пепла внезапно падает с сигареты и приземляется на ногу Юнги. Он прищёлкивает языком и вытирает его рукой. Эти предприятия умерли вместе с его отцом. Юнги был слишком инфантилен и полон мелочной гордости, чтобы всерьёз задуматься о них, оставив Сокджина разбираться с их концом. Но теперь по какой-то причине мысль о них не покидает его головы. Юнги проверяет телефон и видит, что ещё только начало дня. И тут он слышит доносящийся из гостиной громкий и неистовый смех Тэхёна. Почти рывком Юнги встаёт со стула. Он бросает догоревшую сигарету в пепельницу, подходит к шкафу в углу комнаты и открывает ящик. Он начинает искать среди многочисленных папок, аккуратно положенных туда Сокджином. В алфавитном порядке, потому что Сокджин — дотошный перфекционист, когда речь заходит о таких вещах. Он находит то, что ищет, в третьем ящике после нескольких минут шуршания между бумагой и пластиком. Хватает папки, кряхтя от их тяжести, и возвращается к своему столу. Юнги некоторое время пристально смотрит на них. Он не знает, что ищет. На самом деле, он ни черта не понимает. Он облизывает губы, а потом открывает первую. — Чёрт побери! Юнги откидывается на спинку стула и вздыхает. Его глаза закрываются, и он чувствует давление приближающейся головной боли прямо у висков. Со стоном он начинает тереть лоб, массируя переносицу. Он думает, что уже очень поздно. В какой-то момент ему приходится включить настольную лампу: в комнате стало слишком темно. Он выпрямляется, дразня зубами внутреннюю сторону щеки и смотря на беспорядок из бумажных листов, разбросанных по столу. В конце концов, в этом не было ничего удивительного. Его отец никогда не открывал клубы в Сеуле, потому что у него была эта дурацкая гордость, шепчущая ему на ухо, что они ему не нужны, особенно когда у него есть наркотики и он может покончить с людьми только с помощью них. Но, видимо, в Японии всё было иначе. Три года назад половина клубов в Токио принадлежала ему. От ресторанов и баров в Дайканьяме до клубов в Роппонги, некоторые из которых были хорошо известны, а другие настолько подпольны, что Юнги не удивился, обнаружив, что они существуют только для того, чтобы его отец мог продавать таблетки и разбавленное дерьмо бедным дуракам, которые там оказались. Потом был Киото. Пальцы Юнги дёргаются, а челюсть сжимается без всякого желания. Его отец превратил Киото в свою игровую площадку. Наркотики принадлежали ему. Что бы ни циркулировало на улицах и в клубах Киото, от дешёвой травки до героина — всё это было делом его отца. Никаких борделей. Несмотря на то что Киото стал грёбаной столицей секса, его отец не владел публичными домами. И всё же что-то здесь не так. Юнги не может точно сказать, но есть что-то, что просто не вписывается во всё это, что-то, что было на задворках его сознания с самого грёбаного начала. Его глаза скользят к последней нетронутой папке. Сокджин работал на его отца дольше, чем остальные члены семьи Юнги. С самого начала он был рядом с этим человеком. Он старательно записывал каждое его передвижение, иногда даже устраивал какие-то свои встречи, хотя и менее важные. Но всё же Сокджин не был дураком. И он всё записывал. Юнги вздыхает и хватает последнюю папку. Его телефон жужжит, но он игнорирует сообщение: оно может подождать; смотрит на бирку в центре папки и открывает её. Сокджин записал всё до последней поездки отца Юнги. Всякий раз, когда он выходил из дома, Сокджин знал об этом. И не только об этом. Очевидно, это заняло у него месяцы, но Сокджину удалось вернуться к каждой поездке, которую совершил его отец, ещё до того, как он начал работать на этого человека. Просто потому, что Сокджин чертовски опасен. А Юнги… Юнги был ребёнком, когда умер его отец. Оборвал все связи, закрыл его бизнес, начал всё заново. Сотри всё его грёбаное существование и изо всех сил постарайся забыть, что он когда-либо был в твоей жизни, — вот как работал разум Юнги три года назад. Он никогда не заглядывал в эту чёртову папку. Это всегда был Гонконг и Сингапур. Иногда Токио. В большинстве случаев его отец уезжал на выходные и говорил, что проводит их в Гонконге, потому что он также хотел начать там дела; он хотел всё. Вот что он обычно говорил. Когда Юнги читает файлы, оставленные Сокджином, он думает, что не должен быть так удивлён, узнав, что всё это было полной ерундой. Сингапур появляется только один раз, более семи лет назад. Быстрый перелёт в бизнес-классе. Остальное — Япония. Рейсы первого класса почти каждые выходные, всегда в Токио и Киото, иногда даже в Фукуоку. Юнги смотрит на даты и клянётся, что помнит некоторые из них, помнит те дни, когда он и его мать были дома одни, считая минуты, которые они могли бы провести без этого человека, дышащего им в затылок. Юнги быстро перечитывает страницы и хмурится после. В течение последних трёх лет своей жизни его отец в основном ездил в Киото. В течение двух месяцев, согласно документам, он как будто забыл всё о Токио и сосредоточился только на другом городе. Затем его поездки снова стали регулярными, распространившись и на другие города. И всё же за последние три месяца жизни его отца это был всего лишь Киото. Юнги откидывается на спинку стула, хмурое выражение омрачает его лицо. Конечно, это имеет смысл, учитывая, сколько денег этот человек вложил в Токио и Киото, но… Но Киото — это не просто город. Здесь чего-то не хватает. Юнги не знает точно чего именно, но чего-то просто не хватает. Он понимает, что спрашивать Сокджина было бы бесполезно, так как этот человек вёл записи только о путешествиях его отца и ничего больше. — Чёрт, — стонет Юнги. Он морщится от пульсирующей боли в плече и осторожно массирует его рукой. Чего-то не хватает, и это действительно тревожит, как много его отцу удалось унести с собой в могилу. Юнги вздыхает и бросает взгляд на телефон. Он просматривает текст, полученный ранее, и прищуривается от яркости экрана. ЧОНГУК: мы с Тэ ушли ЧОНГУК: ты должен поужинать, хён ЧОНГУК: кроме того, может быть, мне показалось ЧОНГУК: правда, Тэ тоже, но Чимин выглядел уставшим ЧОНГУК: очень уставшим Юнги выключает телефон и встаёт. У него болят ноги и спина после того, как он так долго сидел в одной позе, сгорбившись над бумагами, которые давали ему больше вопросов, чем ответов. Он покидает кабинет и направляется в гостиную, едва успев споткнуться о чёртову скрипучую игрушку-мышь. Он отшвыривает её ногой, чувствуя себя немного неловко, а затем идёт вглубь комнаты. Сахарок играет с носком. Юнги не знает, чей это носок, но он знает, что у этого проклятого кота есть настоящие игрушки. Игрушки, о которые он постоянно спотыкается. Вместо этого проклятый кот играет с носком. — Ты бесполезен, — бормочет Юнги. Сахарок мяукает, а потом кусает носок. Чимин лежит на диване, под щекой у него подушка, и кажется, что он спит. Юнги догадывается, что обезболивающие вырубили его: Сокджин действительно сказал, что они были сильными. Юнги тихо опускается на колени у дивана, упёршись локтями в подушку. Чимин дышит медленно, но немного быстрее, чем обычно, когда он просто спит. Может быть, он скоро проснётся, а может быть, ему что-то снится. Юнги глубоко вдыхает, ловит запах слабых цветов и жадно втягивает его, чтобы удержать в лёгких. Он начинает думать, что действительно бессилен, когда дело касается Чимина, потому что его рука движется сама по себе. Он осторожно проводит пальцем по линии его брови, спускаясь к переносице. Так же осторожно его палец касается скулы Чимина и прижимается к изгибу его губ, очень нежно надавливая на нижнюю. Он помнит, как однажды Чимин проделал с ним то же самое. Когда они сидели за пианино и Чимин прикасался к нему так, будто Юнги был чем-то особенно хрупким. Глаза Чимина распахиваются, он моргает, его взгляд медленно фокусируется на Юнги. И когда это происходит… Боже, когда Чимин смотрит на него… Когда Чимин смотрит на него, вся теплота и напряжённость заключены в этих карих глазах, и Юнги продолжает задаваться вопросом, как это возможно, чтобы человек имел столько силы только в своём взгляде. Бездыханным, вот каким делает его взгляд Чимина. Таким чертовски слабым и бездыханным. — О, — шепчет Чимин. Он тоже протягивает руку, чтобы коснуться Юнги. Его ладонь покоится на щеке Юнги, большой палец водит круги по его коже. — Ты уже выглядишь таким несчастным. Иногда Чимин выглядит так, будто вся боль в мире пытается прорваться к нему в грудь. Юнги думает так всякий раз, когда глаза Чимина теряют свою прежнюю искорку и становятся немного тусклыми. Когда его взгляд уже не такой напряжённый — вместо этого крайне потерянный и немного напуганный. У Чимина есть эта печаль, которая давит на него, как будто пытается раздавить его кости, и каким-то образом Чимин носит это страдание так, словно это шёлк. Слишком много печали для этих хрупких плеч, как он до сих пор не рухнул под её тяжестью? Как ему всё ещё удаётся держаться прямо и смотреть на Юнги только с одной теплотой? Такой интенсивной, превосходной, грёбаной теплотой. — Хочешь, чтобы я тебе рассказал? Юнги моргает. Голос Чимина звучит так тихо, что он едва не пропускает его слова мимо ушей. Он смотрит на Чимина, и ему кажется, что Суккуб пытается спрятаться от него. Заставляя себя снова выглядеть меньше, он наполовину зарывается лицом в подушку. — Что рассказал? Чимин, кажется, съёживается от этого. Крепче обхватывает себя руками на диване, подтягивает колени к груди. — Всё, — шёпотом отвечает он. Юнги втягивает воздух, задерживает его ровно настолько, чтобы почувствовать, как лёгкие наполняются слишком сильно. Он мгновение смотрит на Чимина, а потом проводит большим пальцем по его щеке. Это заставляет Чимина вздрогнуть. Совсем немного, ровно настолько, чтобы Юнги почувствовал, что он уже сломал что-то в нём за всё это время. — А ты хочешь мне рассказать? — спрашивает он. Голос мягкий. Осторожный. Чимин покусывает свою нижнюю губу, затем его глаза метаются от лица Юнги к его груди, а после обратно к глазам. — Я не знаю, — признаётся он шёпотом. Юнги кивает головой. Он убирает руку от лица Чимина и прижимает ладонь к диванной подушке. Он теребит ткань, и у него возникает желание снова потянуться к Чимину, может быть, взять его за руку, но он борется с этим. Он слишком боится, что если дотронется, то Чимин снова вздрогнет. Вероятно, это не хороший знак. — Ты не обязан мне ничего рассказывать, — говорит Юнги, и Чимин усмехается. — Мне ничего не нужно. Но… я думаю, тебе нужно поговорить об этом. Чимин по-прежнему молчит, его глаза сосредоточены на Юнги. Но они утратили ту напряжённость, и вместо этого теперь его взгляд немного потрясённый, тусклый, пугающе потерянный. — Я… — Чимин резко выдыхает, а когда снова заговаривает, то делает это слишком быстро, слова путаются и почти теряют смысл. — Боюсь, что если я расскажу тебе всё, то ты посмотришь на меня иначе. Юнги замечает, что погружается в ошеломлённое молчание. Оно явно длится слишком долго, потому что Чимин начинает ёрзать и отводит взгляд, нахмурив брови и выглядя так, словно ему стыдно. — Ты… не беспокойся обо мне, — торопливо говорит Юнги. — Чёрт. Ты не можешь беспокоиться обо мне, это… — Я беспокоюсь о себе, — слабо возражает Чимин. — Я… я ужасно боюсь того, что если я расскажу тебе всё, то это будет единственное, что ты увидишь. Что каждый раз, когда ты будешь смотреть на меня, ты будешь видеть только то, что произошло со мной, или то, что я сделал, или… или то и другое вместе, — он делает паузу и устало вздыхает. — Ты будешь смотреть на меня и видеть только действия, а не человека. И… боже, ты и так всегда кажешься таким несчастным, когда смотришь на меня, таким чертовски несчастным. Юнги всё понимает. Он тоже ничего не рассказывал Чимину о своём прошлом. Он и не хочет этого делать. Потому что, как бы людям ни хотелось утверждать обратное, поступки делают человека, а у Юнги слишком много насилия как на руках, так и в душе, чтобы по-настоящему позволить Чимину увидеть, насколько грязны обе эти вещи. Итак, он всё понял. Но в то же время… — Этого не случится, — говорит Юнги. Чимин снова смотрит на него. — Я бы так с тобой не поступил. — Ты говоришь это сейчас, но… — Я бы не смог видеть тебя иначе, чем сейчас. В тебе слишком много того, что бросается в глаза, чтобы сосредоточиться на чём-то, — Юнги пытается улыбнуться, но у него такое чувство, что это выглядело не совсем по-настоящему. — Слишком много хорошего, чтобы заставить меня смотреть на что-то другое. Чимин несколько мгновений пристально смотрит на него, а потом фыркает. — Господи, неужели тебя не смущает то дерьмо, что ты иногда говоришь? Юнги улыбается в ответ. — Постоянно. Хотя иногда приходится идти на жертвы. — Это очень благородно с твоей стороны. — Но я серьёзно, — Юнги облизывает губы. Он кивает, как будто это сделает его слова немного более реальными. — Я имею в виду всё. Чимин делает долгий и глубокий вдох, а затем его губы растягиваются в подобии улыбки. Юнги полагает, что на данный момент этого достаточно. Чимин выпрямляется, садится на диван и расправляет плечи. — Который час? — Уже поздно, я думаю. — Мы пойдём спать? — Да, конечно. Чимин ухмыляется. — Ты отнесёшь меня? Юнги закатывает глаза и тоже встаёт. — Я едва мог поднять тебя, когда одно из моих плеч не было повреждено, ты действительно хочешь, чтобы я сломал себе позвоночник? И Чимин смеётся, слегка прищурившись, щёки чуть полнее, а язык высовывается из-за зубов. Юнги считает, что пока этого достаточно.

_________________________________

Воздух внутри контейнера пах потом и кровью. Даже они были влажными на ощупь. У Юнги болели кулаки. Кожа на костяшках пальцев была ободрана, и в какой-то момент он перестал пытаться отличить свою кровь от крови Джэгына. Пикси выглянул из контейнера. Он едва мог держать глаза открытыми, голова запрокинулась назад, дыхание стало резким, а потом слишком медленным. Юнги тоже не мог дышать. Его лёгкие были напряжены, он едва мог сделать вдох. Это было неправильно. Что-то здесь было так ужасно неправильно, и всё же Юнги не мог понять, что именно. Он услышал, как отец притоптывает ногой с того места, где стоял у контейнера, и Юнги вздрогнул. Чонгук тоже был там, он был там и видел всё, каждый грёбаный момент. Юнги сглотнул, почувствовав, как его желудок скрутило судорогой. — Где ты спрятал наш товар, Джэгын? — снова спросил Юнги. Пикси просто захныкал. Он слабо покачал головой, пытаясь освободиться от ленты, обмотанной вокруг его рук. — У… у меня е-его нет, — простонал он тогда. — Я н-ничего не знаю. Для Юнги это было не в первый раз. Он использовал методы, которые заставляли людей истекать кровью, пока они не заговорят, наблюдал, как Хосок делает то же самое. И каждый из этих людей лгал до тех пор, пока не достигал своей критической точки. Вот что было просто неправильно в том, что происходит. Час назад Джэгын достиг своего предела терпения. Теперь ему оставалось только сидеть на этом проклятом стуле, принимать всё, что делал ему Юнги, хныча и бормоча что-то бессвязное, с широко раскрытыми глазами, будучи в полном сознании. Юнги фыркнул и потёр подбородок. Он был влажным, как будто там тоже была кровь. — Ты накачал его наркотиками? — спросил Юнги, повернувшись к отцу. Мужчина молча кивнул. — Конечно, это же Пикси. Я не могу допустить, чтобы он сопротивлялся. — Ну, может быть, ты всё испортил, поэтому я ни хрена не могу из него вытянуть, — Юнги взглянул на Чонгука. Он был бледен, глаза почти не мигая смотрели на Джегына. По какой-то причине он стоял очень близко к отцу Юнги. Юнги был уверен, что раньше Чонгук не стоял так близко к этому человеку. Отец что-то промычал себе под нос. — А может быть, ты недостаточно стараешься. — Он же почти мёртв, чёрт! — крикнул в ответ Юнги. Его отец приподнял бровь. — Я ещё больше стараюсь, а он, чёрт возьми, ничего нам не выдаст! Воздух казался невероятно холодным на липкой коже Юнги, и всё же он горел. Это было неправильно. То, что Юнги верил Джегыну, было неправильно. С самого начала, с тех пор, как Юнги начал давить и ломать, он верил всем словам Джэгына о том, что он никогда не прикасался к наркотикам, что он даже не знал, кто они такие. Никогда прежде он не видел такого отчаяния на лице человека. Чёрт возьми, Юнги даже попытался использовать семью Пикси против него самого, и это только заставило Джэгына кричать ещё больше, молить о том, чтобы его отпустили, что это ошибка и он ничего не знает. Юнги ему поверил. Он снова повернулся к Джегыну, и тот посмотрел на него. Он изо всех сил старался держать голову прямо, даже моргать, но он во все глаза смотрел на него. Юнги не мог пошевелиться. Глаза Джегына были покрасневшими и потерянными, смятение плавало в его взгляде, ужас заставлял его тело сильно дрожать, несмотря на то что у него больше не было энергии. Юнги чувствовал, что его стошнит. — Он ничего не знает, — прошептал он. — Он не крал наркотики, он ничего не делал. Джэгын всхлипнул, затем почти незаметно кивнул. Из-за спины Юнги послышался вздох. — Да, пожалуй, ты прав. Юнги резко обернулся и пристально посмотрел на отца, чувствуя, как дрожат его кулаки. — Какого хрена? Мужчина пожал плечами, он взял сигарету и закурил; от зловония винстонского дыма, который доносил зимний ветер, Юнги чуть не вырвало. — Наверное, это был не он. — Ты… — Юнги моргнул. — Ты заставил меня пытать его. — Да. — Ты же знал! — тогда он зарычал. Его отец, казалось, был ужасно удивлён его реакции. — Ты же, блять, знал, что это не он! — Убей его. Юнги мог поклясться, что всё вокруг замерло. Вопли Джэгына прекратились, ветер стих, и впервые за много часов Юнги стало холодно. — Что? — Мы же не можем отпустить его сейчас, правда? — его отец затянулся дымом, а потом указал сигаретой на Пикси. — Он видел и слышал много всякого дерьма. Так что теперь ты его убьёшь. — Я ничего не расскажу! — закричал Джэгын. Он начал извиваться и брыкаться на стуле. — Я-я… не скажу ни слова! Юнги глубоко вздохнул, пытаясь понять, что происходит. — Он… — Юнги покачал головой. — Он не виновен. — В этом городе нет ни одного невинного человека, убей его. — Ты привёл его сюда, зная, что он не виновен. — Юнги, — прошипел отец и бросил на него острый взгляд. — Убей его. Юнги посмотрел на Чонгука. Почему он стоит так близко к его отцу? — Нет, — пробормотал он. — Нет, ты сам убьёшь его, если хочешь этого. Отец раздражённо прищёлкнул языком. Он сделал последнюю затяжку, прежде чем бросить сигарету на землю. Затем он схватил Чонгука за волосы, потащил его, пока тот не встал перед ним и не приставил пистолет к виску мальчика. Чонгук не реагировал. Он просто стоял там, дрожа и глядя на Юнги своими слишком большими глазами. — Стой, — Юнги не мог пошевелиться. — Стой. Его отец не был крупным мужчиной. Или высоким. Чонгук был сильнее его, несмотря на то что был так молод. Но он был молод. И это страшно. Он был чертовски напуган, как в ту ночь, когда Юнги нашёл его в том проклятом переулке и… — Юнги, — его отец сильнее прижал дуло пистолета к голове Чонгука. — Давай поговорим о потерях.

_______________________________

Юнги моргает, его глаза открываются, и комната кружится всего на одну секунду. Ему достаточно задаться вопросом, не случилось ли с ним чего-то нехорошего, пока его разум не начинает вспоминать сон, который он только что видел. Он сглатывает, чувствуя горький привкус на языке, а затем откидывает одеяло, внезапно осознав, как неудобно его одежда прилипает к телу. — Тебе приснился кошмар. Юнги садится. Он прижимает пальцы к векам, медленно вдыхая и выдыхая. А еще он хотел бы найти в себе силы, может быть, обернуться и посмотреть на Чимина, наверное, это заставило бы его сердце смягчить удары в грудной клетке. — Всё было не так уж плохо, — говорит он в конце концов. Чимин вздыхает, одеяла тихо шуршат. Юнги чувствует тепло тела Чимина, прижимающегося к нему всё ближе, но до сих пор не может отвести рук от лица. — Не похоже, чтобы всё было не так уж плохо. — Это был даже не кошмар, — отвечает Юнги. — Я просто… кое-что вспомнил. Чимин хмыкает. Юнги глубоко вздыхает, когда Чимин начинает играть с его волосами, почти игриво крутя пальцами чёрные пряди. — Всё было не так уж плохо, — повторяет он. У Юнги есть ужасная привычка, от которой он не может избавиться, когда он пытается поверить в собственную ложь. — Хэй, — бормочет Чимин. — Хочешь, я тебе спою? И это правда так трогательно — то, как быстро облегчение омывает Юнги. Как быстро эти несколько слов заставляют его почувствовать, что всё будет хорошо, если Чимин снова споёт эту песню для него, что до тех пор, пока ему будет так же тепло, как в первый раз, когда он услышал пение Чимина, кошмары на самом деле ничего не значат. Юнги наконец смотрит на Чимина, видит, как лунный свет бросает резкие линии на его лицо, делая его черты немного мягче, чем они есть на самом деле, и всё, что он может сделать, — это кивнуть. Легко позволить Чимину мягко опустить его снова на кровать, и ещё легче положить голову на его грудь, прислушиваясь к тихому сердцебиению и следуя ритму дыхания Чимина. Это чувство гораздо сильнее успокаивает, чем всё остальное. Может быть, потому что это напоминание о том, что Чимин снова здесь. Всё ещё здесь. Руки Чимина свободно обвиваются вокруг его живота, ладонь осторожно прижимается к груди Юнги. — Отвези меня куда-нибудь подальше… Серебряная полоска лунного света просачивается сквозь оконное стекло, разделяет комнату пополам и падает прямо на край кровати поверх смятых простыней и одеял. Голос Чимина тёплый. Его пальцы постукивают по груди Юнги в определённом ритме. Постукивание пальцами по каждому слову, мягкое и быстрое нажатие на одних, более длительное и сильное на других, следуя темпу мелодии. Юнги думает, что его собственное сердце начинает биться в этом ритме. — Отведи меня на край света… Почему такая грустная песня должна приносить столько тепла кому-то? Юнги знает, что в некотором смысле она оказывает такое же воздействие и на Чимина. Может быть и на Юу тоже. Эта песня приносит чувство надежды в чьё-то сердце, несмотря на то что она меланхолична. — Отведи меня за пределы времени… — выдыхает Чимин. Зарывается носом в волосы Юнги, постукивает пальцами по его груди и снова начинает петь. — Отвези меня в другое истинное место. Когда песня заканчивается, в комнате становится тихо. Линия серебряного лунного света отражается в темноте, и цветы мягко наполняют воздух. Юнги снова и снова проводит пальцем по костяшкам пальцев Чимина. — А ты ждал? — спрашивает он. — Ждал? — Чтобы кто-нибудь забрал тебя оттуда. Чимин не отвечает. — Чтобы отвёз тебя куда-нибудь подальше. За пределы твоих мечтаний, — Юнги закрывает глаза и почти видит, как слова песни движутся за его закрытыми веками. — Отвёз тебя на конец света и за его пределы. — Чтобы я мог добраться до самых звёзд, — выдыхает Чимин. Его руки лишь слегка сжимаются вокруг Юнги, а голос становится таким тихим, что Юнги почти не слышит его. — Да, я ждал. Когда молчание растягивается на целые минуты, Юнги чувствует, что снова погружается в сон. Тяжёлое тело уносит течением, прилив плещется о его конечности, вода тёплая. — Думаю, я всё ещё жду, — шепчет Чимин в конце.

__________________________________

Когда Юнги снова просыпается, он видит комнату, залитую холодным утренним светом, и слышит голос Намджуна, зовущий его по имени. Юнги стонет от этого шума, всё ещё слишком сонный, чтобы по-настоящему понять, что происходит; единственное, что он знает наверняка, — это то, что голос Намджуна слишком громкий и раздражающий. — Хён! Голос Намджуна доносится снизу, но с каждой секундой он становится всё ближе. — Юнги-хён, это срочно! — Господи Иисусе, мать твою, — Юнги садится, онемевший и дезориентированный. Он проводит рукой по лицу, глубоко вдыхая воздух. Слышит громкие неуклюжие шаги Намджуна, когда тот бежит вверх по лестнице, и вздыхает. — Я уже иду! Просто заткнись! Услышав его крик, Чимин резко просыпается, быстро моргая глазами. Он вопросительно смотрит на Юнги и качает головой. — Продолжай спать, — говорит Юнги, хватая скомканные одеяла и набрасывая их на тело Чимина. Суккуб мычит, глаза трепещут и снова закрываются, а Юнги встаёт с кровати и на нетвёрдых ногах выходит из комнаты. Он находит Намджуна стоящим посреди лестницы, грудь которого всё ещё вздымается, как будто ему пришлось бежать, глаза его прищурены при виде Юнги. — Ещё чертовски рано, — хрипит Юнги, спускаясь по лестнице. Осторожно, потому что он пока не уверен, что полностью проснулся. — И ты нас разбудил. Жестоко. — Это срочно. — Значит, так говоришь. Однако только если Сеул не захвачен крысами, то я не уверен, насколько ситуация срочная. — Хён, — Намджун облизывает губы и делает глубокий вдох. — Мы по уши в дерьме. Дрожь пробегает по спине Юнги от ледяного голоса Намджуна, его глаза полны стали, когда они смотрят друг на друга. — Окей, — Юнги кивает и продолжает спускаться по лестнице. — Пойдём в мой кабинет. За то короткое время, что они добираются до комнаты, Юнги чувствует нервозность Намджуна. Она ощутима в воздухе и в том, как он двигается, переводя взгляд со стены на стену, как будто боится, что враги прячутся в углу. Как только они входят в кабинет и садятся за письменный стол, Намджун достаёт пачку сигарет. Он протягивает Юнги одну сигарету, трясущимися руками зажигает её и делает то же самое для себя. Намджун глубоко затягивается дымом, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла, устремив взгляд в одну точку на столе. — Дай мне минутку, — говорит он. — Я бежал сюда и… я пытаюсь разобраться в том, что узнал. Юнги кивает. — Ты меня пугаешь. — Я просто в шоке. Большой грёбаный красный знак. Намджун — один из тех, кто говорит Юнги брать себя в руки, не терять рассудок. Оставаться рациональным и сосредоточенным, вот как работает Намджун, и так он делал всегда, с самого начала, ещё до того как познакомился с Юнги и встретил Сокджина. Когда он докуривает половину сигареты, Намджун прочищает горло и выпрямляется. Он стучит по сигарете — пепел падает в пепельницу — и смотрит на Юнги. — Ночью, — начинает он, — на один из наших складов напали две разных банды. Юнги по-прежнему молчит. — Тот, что в Ногсэг Гом. Они опустошили два контейнера, взяли двадцать пять килограммов кокаина и десять килограммов гашиша. Я даже не знаю, сколько там таблеток, но как узнаю — сообщу. — Какого хрена? — Я ещё не закончил, — Намджун подносит сигарету к губам. — В то же самое время другая банда пыталась проникнуть в логово Кер. Однако Керы сумели отбиться от них. Насколько мне известно, одна из них умерла. Молодая Кер, даже не достигшая совершеннолетия, — он делает паузу. — Ребёнок. Снова, — Намджун стискивает зубы, а потом начинает тереть виски. Он выдыхает облако дыма и расправляет плечи. — В то же время ещё одна банда пыталась проникнуть в казино Хичоля. Некоторые умудрялись обходить охрану, заходили с автоматами наперевес. Девять жертв. Потом они скрылись. Юнги моргает. Он задерживает дыхание, его кожа холодеет, забытая сигарета висит между пальцами. Намджун сглатывает. — Там был Хосок. — Намджун… — Он в порядке. Юнги выдыхает, его начинает немного потряхивать, и он хватается за край стола. — Хичоля подстрелили, но ничего… ничего серьёзного. С ним всё будет в порядке, пуля только задела его руку. Хосок сейчас в больнице, но позже он даст нам знать, как дела у Хичоля. Юнги кивает. Он откидывается на спинку сиденья и наконец затягивается сигаретой. Медленно выдыхает, обрабатывая информацию, пытаясь понять как и почему. — Какого хрена? — он повторяет, потому что, по правде говоря, это всё, что он может сказать. Намджун проводит рукой по лицу. Он прижимает язык ко внутренней стороне щеки и, когда смотрит на Юнги, качает головой. — Не знаю. Сокджин сейчас на складе, пытается оценить точный ущерб, — он делает паузу. — Хён, банды бунтуют. — Это я уже понял. — Нет, ты не понимаешь… на улицах. Всю ночь, — Намджун упирается локтями в стол. Свет в комнате становится теплее. — Они жгли мусорные баки, машины, разрушали магазины. Всю грёбаную ночь они кричали, что больше на нас не работают. На семьи. Один из наших кротов должен был убежать во время начала беспорядков, чувствовал, что они собираются сжечь его тоже, несмотря на то что они ни хрена о нём не знали. Они ушли от нас, — Намджун шмыгает носом. — Я узнал об этом часа два назад. Большинство беспорядков произошли в нейтральных районах, потому что, в конце концов, они всё ещё до смерти боятся своих семей. Я пытался дозвониться до тебя, но твой телефон был выключен. — Да, я… — Всё в порядке, — Намджун отрицательно качает головой. — Я разговаривал с нашими инсайдерами из банд. У нас всё ещё есть двое верных нам людей, но этого мало, и я не знаю, как долго они ещё будут на нашей стороне. Я позвонил Хёне, она пытается собрать какую-нибудь информацию, я думаю, Чонгук и Тэхён тоже занимаются этим. В конце концов, Тэхён знает людей. — М-м. — Я также разговаривал с Джунмёном. У него больше нет банд. — Что? — Они все бросили его. Конечно, у него их и так осталось не так уж много, но теперь они все исчезли. Я думаю, то же самое касается Хичоля и Хани, — Намджун тушит сигарету в пепельнице. Он снова достаёт пачку, берёт новую сигарету и зажигает её более уверенными движениями. — Джунмён сказал мне, что он ожидал этого. Юнги вспоминает свой разговор с ним несколько дней назад, перед тем как они отправились на встречу с Кколи. Он помнит, как напряжённо выглядел Джунмён, помнит, как тот человек упоминал что-то о бандах. — По крайней мере, он был морально готов, — ворчит Юнги. Намджун усмехается. Он зажимает сигарету между губами и затягивается, выдыхая дым из ноздрей. — Джунмён сказал мне, что подумывает созвать ещё одно собрание. — О, чёрт возьми… — Узким кругом. Юнги моргает. — Ты это серьёзно? Намджун пожимает плечами. — Именно так он и сказал. — В прошлый раз, когда кто-то созвал собрание узкого круга, мой отец был ещё жив и бодр. — В последний раз, когда они созвали его, Сеул разваливался на части, и семьи пытались убить друг друга в любой момент, — говорит Намджун. — Я бы сказал, что наш случай не так уж сильно отличается. После этого они оба ничего не говорят. Молча курят, и Юнги слегка поворачивает своё кресло, чтобы посмотреть на город. Из-за стеклянной стены он видит дым. Тонкие чёрные колонны, поднимающиеся к верхушкам зданий, рассеиваются на этой высоте. Солнце уже закрывают густые облака, поразительно белые. — Сеул, — медленно произносит Намджун, — находится на грани войны. Юнги хмыкает, не отрывая глаз от города. — Странно, — выдыхает он. — Я думал, что буду тем, кто сожжёт этот город. — Хён. — Мы должны были этого ожидать. Не знаю, почему мы сейчас так удивляемся, — Юнги смотрит на Намджуна. — Банды покинули нас, потому что Гону стал такой огромной фигурой в подполье и он делал всё, чтобы привлечь банды. — Да. — В каком-то смысле он показал этим свиньям, что их семьи вовсе не неприкасаемы. А банды всегда жаждали власти. Мы должны были это ожидать, — он бросает сигарету в пепельницу. — Мы должны нанести ответный удар. Намджун кивает. — Я думал о том же. Юнги полностью разворачивает кресло лицом к мужчине. Он кладёт локти на стол и расправляет плечи. — Мы можем начать с банды, которая напала на нас первой. Та, которая сожгла «Libellula». Намджун выгибает бровь. — Палым Бэм-па? Юнги кивает. — Мы начнём с них. Но не сейчас. Мы дадим им какое-то время, пару дней, просто чтобы банды чувствовали себя в безопасности, — Юнги щурит глаза. — Но не одни. Другие семьи тоже должны напасть на них. Мы должны спланировать нападение вместе, как это делали банды. Чтобы показать им, что семьи всё ещё работают сплочённо, — он смотрит на Намджуна. — Чтобы показать им, что они не в безопасности от нас. И никогда не будут, независимо от того, сколько дерьма они сжигают, когда устраивают истерику. Намджун вздыхает, но в итоге кивает. — Может быть, всё-таки нам действительно необходимо это собрание. — Да. — Но это не всё, о чём я пришёл поговорить? Юнги хмурится. — Что ещё произошло? Намджун весь напрягается. Он слишком долго молчит и курит отрывистыми движениями, сцепив руки и уже скривив губы в лёгкой гримасе. Он тяжело сглатывает и затем кашляет от дыма, который только вдохнул. Юнги чувствует, что становится всё более и более беспокойным по мере того, как затягивается молчание, он наблюдает за нервозностью Намджуна. — Окей, — Намджун на мгновение закрывает глаза. — Ты уже говорил с Чимином? Юнги пристально смотрит на Намджуна, прищурив глаза и постукивая пальцами по поверхности стола. — Ещё нет. — Тебе нужно поговорить с ним. — Я знаю. — Сейчас, хён. — Я не могу заставить его это сделать… — Юнги, — Намджун делает глубокий вдох. — Он больше не в безопасности. Теперь нет. Он хочет ответить, что в конце концов Чимин никогда не был по-настоящему в безопасности. Но в голосе Намджуна есть что-то такое, что заставляет Юнги вздрогнуть и крепче вцепиться в стол. — Что происходит? — спрашивает он. Намджун облизывает губы. Когда он говорит, его голос становится тише: — Кколи распространяют этот слух в подполье. Не то чтобы мы их просто разрушили, но теперь они начали говорить о Чимине. — Что, чёрт возьми, они говорят? — Известно, — Намджун начинает барабанить пальцами по столу, — что Чимин знает, где находится Гону, где находятся координаты, что ты держишь его рядом с собой, чтобы добраться до него раньше, чем это сделают они. И это чертовски плохо для банд, потому что теперь похоже, что ты либо защищаешь человека, который украл у них, либо представляешь угрозу для единственного спасителя, который, как они думают, у них есть. Банды больше не доверяют семьям, некоторые также не доверяют Гону. Хотя большинство из них видят в нём новую надежду, — он делает паузу. — Дело в том, что всё подполье считает Гону тем, кто сумел добраться до семей. Кем-то сильным. И кем-то, кто, очевидно, обещал кое-что бандам. В то же время некоторые банды являются его жертвой, как, например, Шону и Джансик. И все чертовски убеждены в том, что то, что он украл у них, можно найти там, куда указывают координаты. — У них ничего не выйдет. Я всегда в конечном итоге выгляжу как угроза. Намджун кивает. — А Чимин в итоге выглядит как идеальный вариант, чтобы добраться и до Гону, и до тебя. Юнги остаётся спокойным. В каком-то смысле он будто чувствует эту огромную паутину, которую создал Гону. Она распространяется по всему Сеулу, прилипая к каждому углу, каждому зданию и каждому человеку, который имеет какое-то значение в этом городе. И посреди всего этого есть паук, который сплёл паутину, который управляет всем, перемещая людей вокруг, как марионеток. Чимин тоже находится в центре этой проклятой паутины. На самом деле он просто прилип к ней. — Что нам делать? — шёпотом спрашивает Юнги. Намджун смотрит на него честным и открытым взглядом. — Хён, — говорит он. — Я думаю, в некотором смысле ты уже знаешь, что делать. Да. Да, Юнги знает. — Неважно, что произойдёт. Неважно, чем это закончится, что ж… — Намджун выдыхает. И сдувается при этом. — Хён, неважно, чем это закончится… — Он не может остаться, — Юнги смотрит на смятые сигареты в пепельнице. Оранжевая бумага фильтра порвана на одной из них. Вокруг них — небольшие горки пепла. Пахнет ужасно. — Чимин не может остаться в Сеуле, что бы ни случилось. — Мне очень жаль, — говорит Намджун. Юнги должен был догадаться. Потому что так устроена его жизнь: когда он находит что-то хорошее, что-то тёплое, это у него отнимают. Неважно, как сильно он вцепится когтями, чтобы защитить это, неважно, сколько крови он прольёт, чтобы просто иметь это, в конце он всегда останется ни с чем. Но он был достаточно наивен, чтобы на какое-то мгновение надеяться. Что, возможно, у них могло бы быть что-то хорошее. Что-то длительное. Что-то вроде рутины. И вправду, Юнги должен был догадаться.

_________________________________

Юнги плывёт по течению. Тело невесомо, вода плещется о его кожу. Здесь не так холодно, как он себе представлял. Лёгкое течение уносит его. Океан совершенно плоский. Здесь нет ни солнца, ни луны. Но небо усыпано таким количеством звёзд, что у Юнги кружится голова, когда он пытается сосчитать их. Чимин плавает. Волосы мокрые, с ресниц падают капельки воды, кожа окрашена в золотой цвет, а в глазах его отражаются звёзды. Чимин подплывает к нему поближе и наклоняет голову вбок. Он не улыбается, но всё равно смотрит на него с теплотой. Забота. — Почему ты это сказал? Юнги моргает. Течение всё ещё мягкое и плавно движется по его телу, обвиваясь вокруг ног и живота. — Что сказал? Чимин уже ближе. Губы совсем рядом с губами Юнги, кончик носа Чимина задевает его. — Что ты сгоришь ради меня, — отвечает он. Его голос звучит так же гладко, как вода этого океана. — Что ты утонешь ради меня. Юнги хочет дотронуться до лица Чимина. Он пытается поднять руку, но течение хватает его за запястье и удерживает на месте. Оно делает это так мягко, словно хочет сказать, что ещё рано. — А почему я не должен был говорить это? Чимин хмурится. Просто крохотная складка между бровями, легчайшая морщинка посередине лба. — Я солгал тебе. — Да, это так, — отвечает Юнги. — И всё же ты не солгал, когда я умолял тебя об этом. Затем ладони Чимина оказываются на его щеках. Тёплая кожа, влажная, но такая тёплая. Он проводит большими пальцами по коже Юнги и слегка улыбается. Глаза Чимина скользят по его чертам, впитывая всё. — Почему ты так говоришь? — спрашивает он снова. — Потому что это правда. — Почему? — Я люблю тебя. — Почему? Течение отпускает запястье Юнги. Юнги достаёт руку из воды и кладёт её на шею Чимина, пальцы кажутся бледными в свете звёзд и на фоне золотистой кожи Чимина. — А почему я не должен любить тебя? — Юнги нежно прижимает большой палец к его шее, щупая пульс Чимина. — Как же я мог не любить тебя? Когда Чимин вновь начинает говорить, вода становится чуть теплее, и губы Чимина прижимаются к губам Юнги. — Ты бы хотел, чтобы я сгорел дотла ради тебя? — бормочет он. — Чтобы я утонул ради тебя? Юнги хочет его поцеловать. Попробовать это золото на вкус. — Нет, — отвечает он. — Нет, никогда. — Нет? — Я хочу, чтобы ты расцвёл, — Юнги слегка наклоняется вперёд. Ровно настолько, чтобы почувствовать, как рот Чимина приоткрывается в тихом вздохе. — Расцвёл ради себя. Чимин целует его. Медленно и осторожно. Губы тёплые и влажные, язык прижимается к языку Юнги, лепестки покоятся на его губах. — Это сон, — шепчет Чимин. — Так утони же ради меня. И Юнги делает это. С радостью.

_______________________________

В воздухе витает приглушённый аромат цветов. Юнги начинает чувствовать их запах ещё до полного пробуждения. Он моргает, чувствуя, как тяжелеют веки, ресницы почти слипаются. Здесь всё так же тихо, только снег идёт уже несколько часов подряд. Юнги перекатывается на спину, а затем садится. Он смотрит на окно, где у стекла сидит Чимин, голова и плечи которого прислонены к стеклу, один локоть упирается в согнутое колено, голые ноги прижаты к груди. Свободной рукой он теребит края своей толстовки у бёдер. Их взгляды встречаются. — Кошмар? Юнги качает головой в отрицании. — Просто сон. Чимин смотрит в окно. Идёт снег. Сеул весь белый. Под снегом он выглядит слишком чистым. Как будто это его некая маскировка, чтобы обмануть людей и заставить их ослабить бдительность. — Ты что-то бормотал во сне. Голос Чимина звучит гораздо резче, чем обычно. Его тон обычно тёплый. Иногда даже немного хриплый, слова приятно сплетаются вместе, когда он сонный или расслабленный. Однако сейчас он звучит так, словно по зеркалу водят лезвием. — Что-то насчёт прилива, — Чимин щурит глаза. — Ты не в первый раз об этом упоминаешь. — М-м. — Что это значит? — Рано или поздно я тебе объясню. Он удивляется, почему боится говорить об этом по-настоящему. Может быть потому, что теперь всё по-другому. Как он сможет объяснить Чимину, каково это — любить его, когда он даже не может заставить себя сказать ему, что тот не может остаться в Сеуле? Чимин не может оставаться в Сеуле. Юнги смотрит на него. Сейчас Чимин постукивает пальцами по колену, напевая себе под нос какую-то песенку. Та песня, осознаёт Юнги. Та же песня, тот же ритм, тот же стук. — Ты в порядке? — спрашивает Юнги. Пальцы Чимина перестают стучать. Кажется, он затаил дыхание и смотрит в окно. Юнги думает, что иногда Чимин выглядит старше, чем есть на самом деле. Как будто веками он жил в самых мрачных уголках света и видел слишком много из того, что мир может предложить. Его глаза слишком уставшие и сухие, чтобы воспринимать что-либо ещё. — Что ты знаешь о Суккубах? Юнги моргает. — Только самое основное. Грудь Чимина вздымается при каждом вдохе. — Да. Это всем известно. — Суккубы — загадка. — Нам хочется, чтобы так оно и оставалось, — Чимин облизывает губы. — Нас и так уже используют в своих интересах. И все мы боремся за выживание. — Да, я знаю. — Мы начинаем нуждаться в питании сексуальной энергией только после первого раза. Юнги требуется несколько мгновений, чтобы понять, что он не дышит. Как только его разум фиксирует это, он делает глубокий вдох. — У нас как будто есть выбор, — Чимин слегка хмурится. — Либо жить как человек, пытаясь подавить свою истинную сущность, либо жить как существо, которым мы являемся на самом деле, неся на себе последствия. — Я не… — Мы родились хищниками. С самого начала мы являемся ими. Я думаю, мы эволюционировали. А теперь как будто должны делать выбор, — Чимин расправляет плечи. — Но некоторые из нас не имеют такого выбора. За этим следует долгое молчание. Минуты тянутся, и тишина становится оглушительной, почти жужжащей, как статика, в ушах Юнги. Чимин так и остаётся неподвижным. Между ними не так уж много расстояния: они оба на одной кровати, и всё же Юнги чувствует, что придётся приложить усилия, чтобы попытаться приблизиться к Суккубу. Внезапно Чимин тяжело сглатывает. — Гону работает методично, — говорит он. — И просто. Он богат, и это ему очень помогает. И, самое главное, он… он хорошо разбирается в людях. Он понимает людей, чем и пользуется, — Чимин делает паузу. — Он использует деньги и информацию о людях, на которых он нацелен, их слабости или желания, чтобы получить то, что он хочет. Он хорошо умеет манипулировать другими, он… он искажает то, что знает о них, превращает их качества в недостатки, их обычные привычки в пагубные. Поэтому он начинает с людей, находящихся в самом низу пирамиды, потому что эти люди — самые отчаянные, а отчаянные люди очень просты в использовании. Получает от них необходимую информацию, переходит к следующему человеку, который немного выше первого. Так он и взбирается по лестнице. Он покупает больше людей, крадёт больше, посылает кротов, использует и манипулирует, а затем покупает целую банду. Потом ещё одну. И это продолжается до тех пор, пока он не украдет всё, что можно украсть, — взгляд Чимина скользит к его запястью. — Он всегда так работал. Снова наступает тишина. Небо побелело от падающего снега. Большие, тяжёлые снежинки падают на Сеул, будто пытаются заставить город утонуть. — Я думаю… — Чимин поворачивается к нему. — Я думаю, что хочу рассказать тебе. Юнги думает, что он не готов слушать. И никогда не был готов. Но дело в том, что он всегда будет не готов. И как бы он ни был эгоистичен, он также знает, что не сможет помешать Чимину рассказать ему об этом. Не тогда, когда семья должна знать об этом. Только не тогда, когда Чимину нужно высказаться. — Я не… — челюсть Чимина сжимается. — Подробности. — Да? — Я не думаю, что хочу вдаваться в подробности, — Чимин сглатывает. — Я не хочу. Я даже не думаю, что смогу, потому что некоторые вещи… — Расскажи мне всё, что сможешь, — говорит Юнги. Он встречается взглядом с Чимином и кивает. — И если в какой-то момент передумаешь, ты можешь просто остановиться. Чимин морщится. — Я не должен останавливаться, я должен просто говорить. — Ты должен делать то, что лучше для тебя. — Так будет лучше для меня, — усмехается Чимин. — Да. Правильно. Юнги не отвечает. Он ждёт, наблюдая за тонкими движениями челюсти Чимина, за тем, как тот крутит подол толстовки между пальцами. За его спиной продолжает падать снег. — Пусан, — бормочет Чимин. — Там я родился. В словах Чимина никогда не было и намёка на акцент. — Мой отец — человек, а мама — Суккуб. Была, — Чимин хмурится и пожимает плечами, пытаясь отвлечься. — Тогда Пусан уже был болотом. Чёртовы развалины города, но это место было безопасно для нелюдей. Со временем Пусан становился всё хуже и хуже. Он был заполнен бандами, преступлениями. Это был настоящий кошмар. Ты же знаешь, как всё плохо в Пусане. Юнги знает. Пусан давным-давно превратился в мёртвый город. Никто в здравом уме не переедет туда, а те, кто остаётся, либо слишком бедны, чтобы уехать и начать жизнь где-то ещё, либо являются причиной того, почему город превратился в чёртову преступную зону . — Моя семья не была богатой ни по каким стандартам, но мы выжили. Моя мама была трудолюбива, а отец — умён. Они умели хорошо воровать, как мне кажется, — тень улыбки пробегает по губам Чимина, но тут же исчезает. — Мне было семь лет, когда родился мой младший брат. — У тебя есть брат? — выдыхает Юнги. — Мёнхун, — отвечает Чимин на одном дыхании. — Он… я имею в виду, я действительно не знаю. Я помню, что он был очень маленьким. И плаксивым. Избалованным. Но когда мы его кормили, он делал такие… такие смешные мордашки, — Чимин сжимает губы в тонкую линию. — Он был таким маленьким. И кожа у него была мягкая. Он не плакал по ночам, совсем не плакал. Юнги думает, что это первый раз, когда он слышит, как голос Чимина становится таким мягким, нежным. — Мне было десять лет, когда я встретил Гону. Юнги остаётся неподвижным. Может быть, даже слишком много, слишком очевидно, судя по тому, как Чимин смотрит на него. Он осознаёт, что его мышцы напряглись, а в животе появилась тревожная тяжесть. — Тебе было десять лет. Чимин кивает. Его глаза остры даже в темноте комнаты, лунный свет обрамляет его силуэт. — Он приходил к нам домой, — Чимин делает паузу. Его верхняя губа коротко дёргается. — Он сказал, что видел, как я танцевал на школьном концерте, и… и что его работа заключается в поиске молодых талантов. Что он хочет из меня кого-то сделать. — Чимин делает глубокий вдох. — У него были доказательства и всё такое. Дети становились звёздами Азии. Они, вероятно, были фальшивыми, но… но мы не знали. И даже если бы у него не было никаких доказательств, мы, вероятно, поверили бы ему. Он умеет говорить так, чтобы ты поверил, — Чимин пожимает плечами. — «Я привезу его в Киото, дам ему лучших учителей, поставлю его в самых больших театрах, и вся страна будет знать его имя». Вот так. Даже не сами слова, а интонация… То, как он говорил… Ты начинаешь невольно верить в его слова. Тон Чимина становится холоднее и резче, чем больше он говорит, тем сильнее тело напрягается, глаза сужаются. — А потом он предложил нам деньги. Он сказал, что будет оплачивать не только все мои расходы в Киото, но и ежемесячные выплаты моей семье. В качестве благодарности. Как обещание. Что-то вроде того. Это были большие деньги, — ещё одна пауза. — Моя семья с этим не согласилась. Он оставил нам свой номер телефона. Юнги ждёт, пока Чимин продолжит говорить, позволяя молчанию затянуться на столько, сколько это необходимо. — В конце концов, — начинает говорить Чимин. — Я убедил своих родителей согласиться. Юнги моргает. — Так глупо, — бормочет тогда Чимин. — Так чертовски глупо. — Если ты не хочешь рассказывать мне об этом, — пробормотал Юнги. — Если ты хочешь… пропустить это, я не… Чимин отрицательно качает головой. — Нет, если я не расскажу тебе всего, то ты не поймёшь, почему я сделал то, что сделал. Как я туда попал. Он говорит это твёрдо, но Юнги уже видит, как Чимин продолжает массировать своё запястье, как он подтягивает колени ближе к груди. — Дело в том, что я знал, что моя семья нуждается в этих деньгах. Мы уже были в отчаянии. А мой младший брат, он… он заслуживал большего. Мёнхун заслуживал всего, — губы Чимина сжались в жёсткую линию. — А потом появилась жадная часть меня, которая была одурачена всеми этими обещаниями славы и красоты и… и возможностью делать то, что я хочу. Чтобы люди знали, кто я такой, чтобы они помнили меня. Я был чертовски молод и… и уже так боялся оказаться в одиночестве и забытым, что не мог этого вынести. А моя мама, она… Она сказала мне, что не хочет становиться похожей на матерей этого болота, не хочет продавать своего ребёнка, чтобы купить немного еды. И я сказал ей, что нет, всё в порядке, что они должны позаботиться о Мёнхуне, что они собираются дать мне лучшее будущее, что всё будет хорошо, что меня не продадут, — он закрывает глаза. — Я сказал ей, что меня не продают. Юнги ждёт. За окном сильный ветер разбрасывает снег, он такой сильный, что Юнги слышит его вой даже из комнаты. — Я уехал через месяц. В Киото. С ним, — Чимин шмыгает носом. — Я до сих пор помню, как Мёнхун недоумевал, почему я уезжаю. И лицо моей матери, когда я обернулся, чтобы взглянуть на неё в последний раз. Она выглядела очень несчастной. И я тогда подумал про себя, что не догадывался, что могу заставить кого-то так смотреть на меня. Юнги вздрагивает. Чимин замечает это и вздыхает. — Наверное, это мой талант, — говорит он. — Хуже всего, я думаю, то, что мне понравилось в Киото. Чёрт возьми, мне там сразу понравилось. Это было… всё было так ново. И красиво. Даже дом, в котором я жил первые пять лет, был довольно симпатичным. Огромный дом в южной части Хигасиямы, каждый вечер я сидел на балконе, болтая ногами в воздухе, и… и гейши улыбались мне с улицы, — Чимин облизывает губы. — Гону был очень добр. — Добр, — хрипит Юнги. Чимин кивает. Теребит большим пальцем ткань своей толстовки. — Невероятно, но это так. Он дал мне всё, что я хотел. У меня была своя комната, полная игрушек и книг. И там всегда было тепло, приятно пахло. Ни одним из тех зловоний, которыми, казалось, всегда был пропитан воздух Пусана. Я в основном сидел дома, потому что… потому что ко мне приходили учителя, чтобы учить меня там. Я выучил японский, танцы и актёрское мастерство, потому что Гону постоянно говорил мне, что хочет, чтобы я участвовал во многих шоу, как только стану достаточно взрослым. Он хотел, чтобы я выступал в театрах кабуки, хотел сделал из меня знаменитого оннагату, — Чимин морщится. — Я во всё это верил. В каждую грёбаную ложь, каждую из них. Я тренировался, как собака, танцевал до тех пор, пока не переставал чувствовать свои ноги. Мне всё время снились эти чёртовы театры. Тишина сгущается, Юнги так и остаётся напряжённым. Чимин начинает пахнуть всё более кисло, цветы гниют и смешиваются со слабой амброй. — Та песня. — А? — Песня, которую я тебе пел, — Чимин смотрит на него. — Он научил меня этой песне. У Юнги скручивает желудок. — Он заставлял меня петь её каждый вечер. Садился и постукивал пальцами, чтобы научить меня правильному темпу. Каждую ночь. Он всегда постукивал пальцами по татами в одном и том же проклятом ритме. Чимин усмехается. — Я ненавидел эту песню. — Тогда зачем ты мне её спел? Это вышло гораздо жёстче, чем он хотел. Юнги вздыхает. — Юу она нравилась, — отвечает Чимин. — Он всегда говорил, что она приносит ему покой. Так что мне она снова начала нравиться. Когда я пою её, то вспоминаю только Юу, — он улыбается, но улыбка у него натянутая и дрожащая. — Ты злишься? — Нет. — Точно? — Всё нормально. Извини. — Я любил его, понимаешь? Юнги кивает. — Да, я знаю. Ты же сам мне сказал. — Нет, не Юу, — Чимин сглатывает, — Гону. Я любил его. Юнги пристально смотрит на него. Взгляд Чимина не дрогнул. В конце концов он медленно выдыхает через нос. — Ты удивлён? — спрашивает Чимин. — Тогда я думал о нём как о своём спасителе. Он увёз меня из этого дерьмового города, дал мне всё, чего я хотел, испортил меня до бесконечности. Он также водил меня в шикарные рестораны на встречи. С продюсерами, как говорил он. Он хвастался мной, говорил им, что я будущая звезда Киото. Даже разрешил мне говорить с родителями, когда я захочу; мы говорили по телефону почти каждый день. Они ещё присылали мне открытки и фотографии Мёнхуна, я разговаривал с братом. Я слышал, как он выучивал всё больше и больше слов, как он болтал обо всём на свете. И каждую пятницу, вечером, Гону брал меня с собой и показывал самые красивые улицы Киото. Покупал мне мороженое, заставлял танцевать и играть на сямисэне с гейшами, — Чимин пожимает плечами. — Это была хорошая жизнь. Я был благодарен ему и любил его, — он хмурится. — А сейчас меня тошнит. Юнги двигается, протягивая руку к Чимину, но тот отрицательно качает головой. — Я в полном порядке. — Тебе нужно что-нибудь выпить? — Мне нужна сигарета. Юнги встаёт с кровати и идёт к столу, где оставил пачку сигарет. Его ноги чувствуют невероятную слабость, и он на мгновение раскачивается на месте. Он замечает, что его движения дёрганые и что он продолжает дрожать, несмотря на то что ему не холодно. Делает глубокий вдох, заставляя свои нервы успокоиться. Он не может не заметить, что когда Чимин закуривает свою сигарету и принимает пепельницу от Юнги, то его руки не дрожат. Юнги снова садится на кровать, теперь чуть ближе к Чимину, но всё ещё держа дистанцию между ними. Суккуб делает длинную затяжку дыма, а затем выдыхает его, веки его слегка подрагивают. — Затем всё стало хуже. Юнги кивает. — Намного хуже. — Я понимаю. Чимин судорожно сглатывает. Он обхватывает рукой согнутые колени и снова подносит сигарету к губам. — Я не был таким уж наивным. Я понимал, что с ним что-то не так, — Чимин постукивает сигаретой над пепельницей. — Он никогда не говорил о своей работе, в основном сидел дома. Но люди приходили и встречались с ним, часами разговаривали в его кабинете. Несмотря на то что я никогда не видел его работающим, у него были деньги. Он часто говорил мне, что это благодаря его другим талантам, всем актёрам и певцам, но всякий раз, когда я спрашивал его, могу ли я встретиться с ними, он отказывал. Поэтому в какой-то момент я перестал спрашивать. Рука Чимина дёргается. Это непроизвольное движение, догадывается Юнги, и когда он снова смотрит на лицо Чимина, то обнаруживает, что его черты ожесточились. Исказились чем-то ужасным и неприятным. В воздухе витает кладбище цветов. — Я-я был… — он качает головой. — Я не… твою мать, — он снова курит, и теперь его пальцы дрожат. — Как будто у нас есть выбор. — Чимин… — Либо ты живёшь во лжи, либо несёшь ответственность за последствия, потому что ты хищник. Мы раньше были хищниками, — Чимин закрывает глаза. — Я н-не знаю, почему он так изменился, он был добрым поначалу, пять лет доброты, а потом он… блять, я не должен был делать такой выбор… Юнги не должен прикасаться к нему, он это знает. Но у него зудят ладони прикоснуться, его руки всё время напрягаются, будто вот-вот начнут двигаться сами по себе. — Я не знаю, — шипит тогда Чимин, и голос его едва не срывается. — Я перестал думать об этом, потому что если… если ты не будешь думать об этом, если ты будешь говорить себе, что этого не было, то тогда это не будет казаться реальным. Я не хотел, чтобы это было реальностью, и я… я просто хотел сделать этот выбор. Я х-хотел сделать выбор. Чимин откидывает голову назад. Она с глухим звуком ударяется о стену, и он выдыхает. — Он просто перестал, — Чимин открывает глаза, но не кажется, что он действительно смотрит на него, когда его взгляд останавливается на Юнги. — Он перестал быть добрым. А потом наступает тишина. Снег продолжает падать, а запах гнилых цветов не покидает воздух. Юнги начинает дышать через рот и прячет дрожащие руки за спину. Чимин курит сигарету, его руки дрожат, и пепел продолжает падать ему на грудь и живот. Каждый раз он просто стряхивает его с толстовки резким движением. Лунный свет становится немного ярче, когда он снова говорит. — Это всё, что я могу сказать по этому поводу. — Хорошо. — Это всё, что я могу сказать, — он тушит сигарету в пепельнице. — Я помню остальную часть того года как беспорядочные образы. Всё размыто. Потому что если ты перестаёшь думать об этом, то это перестаёт казаться реальным. А теперь… — Чимин вздыхает. — Теперь всё кажется слишком реальным. Чимин вздрагивает, но расправляет плечи и выпрямляется. — Он отправил меня в Хатидори, — голос Чимина слишком тих и хрупок. — Может, достаточно на сегодня? — спрашивает Юнги. — А? — Ты… — Юнги наклоняется вперёд. — Похоже, тебе нужен перерыв. — Если я сейчас остановлюсь, то больше никогда не смогу рассказать об этом, — шепчет он в ответ. Когда Юнги наконец кивает, он, кажется, чувствует облегчение. Как будто ему действительно нужно просто выпустить всё наружу, сбросить вес этих событий в первый раз в своей жизни. — Знаешь, как только я вошёл в Хатидори, я сразу же изменился. — Изменился? — Я стал тем, кто я есть сейчас. Иногда я думаю о том, каким был в детстве, и совсем не узнаю себя. В конце концов я задаюсь вопросом: кто же это был? Это не мог быть я. Но, думаю, это не имеет значения, — он прислоняется головой к стене. — Итак, меня отправили в Хатидори. И я встретил Юу. А Юу был добрым и хорошим, он не был создан для такой жизни. Никто не создан для такой жизни, но Юу, он… — Чимин всхлипывает и закрывает рот. Сжимает губы в линию так сильно, что они становятся белыми. — Раньше мы жили взаперти в этом чёртовом борделе. На самом верхнем этаже, в этой огромной комнате я пересчитал все татами. Тридцать шесть. А когда он умер, я остался один в этой комнате и ненавидел её, чёрт возьми, я ненавижу быть один, — он делает глубокий вдох. — Ненавижу. Ветер завывает всё громче, белые полосы снега и льда покрывают город. — А ночью, — бормочет Чимин. — Я хотел бы сидеть на балконе, болтая ногами. И смотреть на Киото. На этот красивый город, который был таким тёмным. И… и подлым. Но я н-не мог этого сделать, я просто хотел убраться подальше от этого места. И Юнги знает, что он этим хочет сказать. Так что в конце концов он всё-таки дотрагивается до Чимина: находит его ладонь и держит её в своих руках. Мёртвые цветы всё ещё присутствуют, но Чимин благодарит его вполголоса. — Гону приходил время от времени. И он, кажется, понял, что я хочу сделать. И однажды ночью он сказал: «Если тебе так одиноко, ты хочешь, чтобы я привёл к тебе твоего брата? Хочешь, чтобы он составил тебе компанию в этой комнате?», — Чимин моргает. — Мёнхун, он… я не мог так поступить с ним. Я не мог допустить, чтобы мои ошибки погубили и его тоже, поэтому я… я двигался дальше. Каждый день. Каждую ночь. Я держался. Провёл все эти проклятые дни, ненавидя этого человека. Я даже не знал, что человек может так сильно ненавидеть кого-то. Но всё ещё не падал духом. А через три года он начал говорить мне, что у него есть для меня работа. Сердце Юнги на секунду становится тяжелее, а затем это чувство распространяется вниз, к его желудку. — Он никогда не вдавался в подробности, но постоянно твердил, что для меня есть работа. И что если… если я сделаю эту работу, то он отпустит меня, — Чимин смотрит на него. — Он привёз меня в Сеул три года назад в декабре. Два года назад велел работать в «Libellula». За два месяца до нашей встречи он рассказал мне, что это за работа, — пальцы Чимина дёргаются в руке Юнги. — Он сказал мне, что в какой-то момент я встречусь с тобой. И когда это произойдёт, мне нужно будет произвести впечатление. После этого он бы сделал так, чтобы мы продолжали встречаться, и затем я должен был соблазнять тебя. Заставить тебя… заставить тебя заботиться обо мне. Совсем немного, ровно настолько, чтобы я мог украсть информацию. Он хотел, чтобы я также проник в твой дом, нашёл документы. — Какие документы? — Все документы. О твоих сделках, о Японии, — Чимин теперь говорит быстро, речь невнятна, лицо его бледное, губы сухие. — Но дело в том, что всё сразу пошло насмарку. Нападение в «Libellula» в ту ночь не планировалось. Я ничего не знаю об этих координатах, не знаю, настоящие ли они. А потом этот… этот человек вломился в мой дом и… и я убил его, и ничего не имело смысла, ничего не имело никакого смысла. Гону не отвечал мне, он только говорил, чтобы я делал свою работу, но я ничего не знал! План был не такой, не должен был быть таким, и я знал, что он имеет какое-то отношение к этим нападениям, но… — Чимин облизывает губы, а затем начинает говорить снова, в отчаянии. — Я н-не хотел этого делать, ты… ты был так добр, и я… я хотел уйти из этого дела, но когда я сказал ему, он… чёрт, у меня не было выбора, я не… — Ты сказал, что у него есть что-то твоё, — Юнги сжимает его руку. — Что? Чимин смотрит на него, его грудь тяжело вздымается, а руки холодеют в руках Юнги. — Мёнхун, — шёпотом отвечает он. — У него Мёнхун. — Боже, Чимин. — Он сказал, что сделает из него меня, — хнычет Чимин. — Я не могу… не могу позволить ему погубить моего брата, он… он такой молодой и добрый, он такой хороший ребёнок, он ещё ребёнок, я… не могу! Я не… не знаю, где он, я не знаю, но он… он сказал мне, что если я не доведу дело до конца, то Мёнхун будет… — Я всё понял, Чимин. Я понял, — Юнги сглатывает, чувствуя, как что-то едкое подкатывает к горлу. — Чёрт, почему ты мне ничего не сказал? Чимин усмехается и проводит свободной рукой по лицу. — Ты отослал меня, когда узнал, что, чёрт возьми, я должен был тебе сказать? — Я имею в виду раньше! Ты должен был сказать мне! — Откуда я мог знать, что ты бы мне помог, а не убил на месте?! — кричит Чимин. Но потом он моргает и скулит. — Чёрт, п-прости. Юнги качает головой в отрицании. — Всё в порядке. И ты прости меня, всё нормально. У тебя не было выбора, я понимаю. — Я не знаю, где он, — шепчет Чимин. — Я даже не знаю, жив ли он ещё. Теперь, когда правда вышла наружу. Он знает, что ты обо всём в курсе. Несколько минут они сидят молча, медленно пытаясь успокоиться. Чимин смотрит в окно, слегка нахмурившись, на снежную бурю, после чего поворачивается к Юнги. — В Японии у него были и другие имена, — говорит он. — Такахаси Акифуми. Ито Айзен, Сайто Хиромицу. И… и некоторые корейские имена тоже. Манн Хёнтэ, Сохмун Кёнгу, Лим Хёнсын, — он облизывает пересохшие губы. — Я узнал побольше о его работе в Японии примерно в то же время, когда приехал в Сеул. Он рассказал мне подробнее, так как мне пришлось работать с некоторыми из этих людей. Вернувшись в Киото, он стал владельцем нескольких районов как Южной, так и Северной Хигасиямы. Он контролировал большую банду Ито-Кай. Насколько я знаю, они занимаются торговлей людьми. Юнги мысленно записывает имена и кивает, чувствуя, как его лицо вспыхивает от адреналина, вызванного тем, что он наконец нашёл больше информации. — Я до сих пор не знаю, почему он выбрал именно меня. Или почему он выбрал тебя, — Чимин вздыхает. — Всё, что я знаю, — это то, что в какой-то момент что-то изменилось. Он жаждал всё больше власти, больше территорий, всё больше и больше. Я думаю, именно тогда он положил глаз на Сеул. Ито-Кай — это разорённая банда, её медленно уничтожали более крупные Якудзы. Это всё, что я знаю. Это, кажется, выводит Юнги из оцепенения. Внезапно он крайне остро ощущает зловоние в комнате и слишком чувствителен к тому, насколько холодные пальцы Чимина. Он придвигается ближе, полностью держа руку Чимина. — Спасибо, — говорит он. — За то, что рассказал мне. Чимин медленно кивает. — И мне очень жаль, — Юнги потирает руку Чимина между своими ладонями, пытаясь согреть её. — Мне очень жаль, Чимин. За всё, что произошло. Чимин, со всей своей печалью, выраженной на лице, и потускневшими глазами, улыбается. Этот маленький, краткий изгиб его губ. — Да, мне тоже, — Чимин закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Мы можем остаться так на минуту? В тишине? — Да, конечно. В какой-то момент снег перестаёт идти. Облака всё ещё покрывают небо, но они редеют, позволяя полосам лунного света сиять немного ярче, падая на участок кровати. Они сидят у окна друг напротив друга, их пальцы переплетены, а ноги запутаны вместе, оба дышат одновременно. Кожа Чимина стала немного теплее примерно час назад и не выглядит такой бледной, как раньше. Иногда он продолжает дрожать. Внезапные содрогания заставляют его дышать с трудом. Но цветы больше не мертвы. Амбра не такая удушающая. Юнги думает, что весь мир мог бы попытаться погубить Чимина и тогда всё, что у него осталось бы, — это полевой цветок, всё ещё цветущий, несмотря на лёд, которым он покрыт. — Ты знаешь обо мне всё, — бормочет Чимин. — Я о тебе ничего не знаю. — Ты знаешь, некоторые вещи. — Я мало что знаю. — Я расскажу тебе больше. Только не сегодня. Внезапно Чимин открывает глаза и улыбается. Напряжённо и глупо оптимистично. — Теперь тебе следует сыграть на пианино. — Да? — Да. Потому что настроение стало совсем унылым. Так что мы должны сыграть в игру. Юнги улыбается в ответ. — На этот раз никаких пряток? — Ты найдёшь меня в ту же секунду, в чём тут веселье? — Тогда ладно. Табурет для пианино достаточно велик, чтобы они оба могли поместиться, но Юнги всё равно чувствует, как Чимин прижимается к нему. И возможно, он тоже пытается придвинуться поближе к Суккубу. Потому что в таких маленьких действиях, как это, есть теплота, а Юнги уже много лет изголодался по ней. Он начинает играть, несмотря на то что его руки слишком затекли. Клавиши гладкие под его пальцами, Юнги думает о цветах, распускающихся в пустынях и посреди снега. Думает о том, как единственный луч солнца согревает кожу, когда падает на чьё-то лицо после сильного шторма. Думает об амбре и золоте. Думает о звуке, который издаёт вода в ванне, когда в ней сидят два человека, целуются, прикасаются друг к другу. А когда он заканчивает и в комнате воцаряется тишина, Чимин смотрит на него. — Такая красивая песня для кого-то вроде меня, — выдыхает он. — Какая напрасная трата. Юнги качает головой. — Откуда ты знаешь, что эта песня для тебя? А Чимин… Чимин всегда был тёплым. — Потому что она звучит как песня о любви.

___________________________________

Теперь, когда солнце взошло, оно невероятно тусклое. Юнги выглядывает из окна гостиной и хмурится при виде этого: почему-то он был уверен, что после вчерашней грозы солнце будет светить ярче, чем сейчас. Город по-прежнему кажется бледным. Хосок, сидевший в кресле у дивана, сказал, что вести машину сегодня было паршиво: повсюду кучи снега, что Сеул не создан для такого снега. Юнги слышит вздох и бросает взгляд на телефон, который он положил на кофейный столик. — Чёрт. Голос Намджуна доносится из телефона, нарушая долгое молчание, повисшее в комнате. — Ага, — бормочет Хосок. — Это самое подходящее слово. Из телефона Сокджин прищёлкивает языком, звук выходит дребезжащий. — С ним всё в порядке? Юнги пожимает плечами. — Ты же знаешь, какой Чимин. Ему нравится притворяться, что всё это не так сильно влияет на него, как это есть на самом деле, — он делает паузу. — Сейчас он спит. — Хён, — зовёт тогда Намджун. — Послушай, имена, которые дал Чимин, название банды — всё это прекрасно, но разве он не сказал тебе что-нибудь ещё? — Это всё, что он знает. Я не слишком интересовался, какие именно документы и сведения он передал Гону, потому что… ну, ему нужно было отдохнуть, он выглядел измученным, — Юнги потирает затылок. — Но я знаю, что он ничего не докладывал ему о наших сделках в Японии, он и в прошлый раз мне так сказал. И про Вискарди тоже. Я спрошу его подробнее о том, что он рассказал сегодня. Сокджин напевает. Юнги слышит грубый скребущий звук, возможно, это звук выдвигаемого ящика стола, а затем шум перебираемых бумаг. — Ладно, — бормочет Сокджин. — Хорошо, нам нужно ехать в Киото. Наконец-то у нас есть хоть что-то, и мы должны начать расследование. Имена — это хорошее начало, мы поспрашиваем всех, а заодно и некоторых наших японских информаторов. — Да, сделайте это, — говорит Юнги. — Мы можем поехать завтра, — добавляет Намджун. — Я закажу нам билеты. Хосок прочищает горло и наклоняется вперёд. — Послушай, Джун, я бы пришёл, но… — Нет, всё в порядке, — отвечает Намджун. Экран телефона на мгновение мигает. — В конце концов кто-то же должен присматривать за Хи. — Клянусь вечно любящим Богом, я сожалею о том дне, когда назвал его так в вашем присутствии, больше, чем о чём-либо другом в своей жизни. И это говорит о многом, учитывая, что я сожалею о том дне, когда родился. — Я слышал это раньше, — бормочет Сокджин. Юнги хмурится и наклоняется к телефону. — Что ты слышал раньше? — Это название. Название банды, — Сокджин на мгновение замолкает. — Ито-Кай. Я уже слышал его раньше, просто не помню, когда именно. — Это не имеет значения, — говорит Намджун. — Мы узнаем об этом больше, как только окажемся в Киото. — Я дам Хёне-нуне другие корейские имена, — добавляет Юнги. — Может быть, они с Джихуном что-нибудь найдут. И Тэхён тоже. Хотя я не уверен, насколько разумно было бы вовлекать его в это дело. Хосок усмехается. — Как будто Чонгук позволил бы тебе вовлечь его. — Мне всё равно, я просто спрошу Хёну. Если Тэхён что-нибудь узнает, тогда это станет делом его и Чонгука. Хосок что-то напевает и со вздохом откидывается на спинку кресла. Он хватает пачку сигарет и быстро закуривает одну, крепко сжимая её тонкими пальцами. — Мы вернёмся, как только сможем, — говорит Намджун. — Я напишу тебе, когда мы прибудем в Киото. — Ага. — Ещё кое-что, — Намджун тяжело вздыхает. — Джунмён, вероятно, скоро позвонит тебе, но я могу просто сказать сейчас. Он назначил день для собрания. Через три дня на том же месте, что и в прошлый раз. Узкий круг, как я уже говорил. Юнги стонет. Он подносит руку к виску и начинает давить на то место, где уже пульсирует головная боль. — Чёрт побери! — Мы постараемся вернуться к началу собрания, — говорит Сокджин. — Не похоже, что вы сможете присутствовать, — бормочет Юнги. — Нет, вы не торопитесь, исследуйте в Киото всё, что возможно. Из телефона доносится гудение Намджуна: — Да, и ты постарайся не дать себя убить на собрании. Прежде чем Юнги успевает напомнить ему, что большую часть времени он ничего не делает и всё равно оказывается втянутым в дерьмо, Намджун сбрасывает. Щёлкнув языком, Юнги откидывается на спинку дивана и пытается исчезнуть. — Тяжёлая ночь? Юнги бросает на Хосока быстрый взгляд. — Чёрт, да. — Понимаю. — Ты выглядишь так, словно пережил два развода и банкротство. Хосок с улыбкой посылает его и снова подносит сигарету к губам. — Хичоль раздражён из-за своей руки. — Ну, его ведь подстрелили. Хосок закатывает глаза. — Пуля едва задела его, но это не мешает ему вести себя как капризный ребёнок. Юнги хмурится. — Почему ты так удивляешься, Хичоль в буквальном смысле слова и есть капризный ребёнок. — Он чертовски невыносим. «А-а, Хосок, дай мне стакан воды, я не могу пошевелиться. О, Хани, любовь моя, сделай мне массаж, всё болит. Рыжик, детка, почему бы тебе не приготовить мне что-нибудь?», — Хосок вздыхает. — Я не знаю, хочу ли я надрать ему задницу или съесть его… — Больше ни одного грёбаного слова, Господи Иисусе. Хосок слабо хихикает, его глаза трепещут и закрываются, когда он расслабляется. — Он меня до смерти напугал, понимаешь? — бормочет он. — В один момент я вижу, как эти люди просто врываются с оружием в руках, как будто это грёбаный фильм Серджио Леоне, а в другой момент — как Хичоль лежит на полу и кричит. С кровью повсюду. Я думал, что тогда умру от страха. — Ты не знаешь, как эти люди туда попали? В казино больше охраны, чем в моём лифте. Хосок гудит. — Очевидно, кто-то изнутри помог им забраться внутрь. Это не имеет значения, они все скоро умрут. — Ничего не хочу сказать, но шансы не совсем в нашу пользу. — К чёрту шансы, — Хосок глубоко затягивается и бросает сигарету в пепельницу. — Они заставили Хани искать мести. Они умрут. От этого у Юнги по спине пробегают мурашки. Да, он может себе это представить. Хани всегда была дикой бестией. Если она их найдёт, то они не доживут до следующего дня. — А как насчёт тебя? — спрашивает Юнги. Хосок смотрит на него. — Я буду сидеть и наслаждаться этим зрелищем. — Что ж, это чертовски жутко. — Ну да. Не так давно я чуть не потерял тебя, а сейчас я чуть не потерял и их тоже, — Хосок делает глубокий вдох. — Может быть, я просто устал жить в страхе, что потеряю тех, кого люблю, — он делает паузу. — Ты понимаешь, что я имею в виду. Юнги кивает. — Понимаю. — Чертовски страшная штука. Я имею в виду любовь. Чертовски страшная, — затем Хосок встаёт. Он хватает пальто, которое оставил на спинке кресла, и надевает его. — Я пойду, пока Хани не убила Хичоля собственными руками. — Иногда ты говоришь скорее как их няня, а не как их возлюбленный. — Иногда мне так и кажется, — хихикает он. — Дай мне знать, если тебе что-то понадобится. Ты не должен оставлять Чимина одного сегодня. Так что если тебе что-то понадобится, просто скажи мне, я позабочусь об этом. Юнги благодарит Хосока, прежде чем Банши поворачивается и направляется к лифту. По какой-то причине Юнги теряет счет времени. Он остаётся сидеть на диване до тех пор, пока утренний свет не становится теплее и Сеул не начинает выглядеть более живым. Через некоторое время Чимин спускается вниз, слегка ступая босыми ногами по полу, а Сахарок следует за ним по пятам. — Пожалуй, я приготовлю яичницу, — говорит Чимин, как только оказывается в гостиной. Юнги ухмыляется. — Неужели? — На данный момент это входит в наш распорядок дня. — У нас есть распорядок дня? Чимин хихикает. — Я думаю, у нас уже много привычек, — он потирает рукой глаза, всё ещё опухшие и красные ото сна. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Юнги, поднимаясь с дивана. Чимин несколько раз моргает. Он внимательно следит за движениями Юнги, когда тот подходит к нему. — Плохо, — отвечает он в конце концов. — Но, по крайней мере, теперь я могу что-то сделать. Просто нужно найти в себе мужество сделать это. Юнги хмурится. Он хочет спросить больше, но взгляд Чимина скользит вниз, к своим ногам, где Сахарок в настоящий момент трётся своим тельцем о лодыжки Чимина. Очень тихим голосом Чимин говорит: — Мне нравится рутина. Юнги думает, что если бы Сеул мог отпустить их, то у них было бы больше рутины. — Да, точно, — выдыхает Юнги. — Мне тоже.

___________________________________

Юнги находится в океане. Вода золотая, и солнечный свет отражается в каждой ряби. На поверхности плавают кусочки металла. Он оглядывается по сторонам. Здесь нет никого, кроме него. Когда вода касается его кожи, она больше не кажется жидкой. Он смотрит вниз и видит, что не плывёт. Его окружает океан цветов, стеблей и лепестков. Запах ошеломляющий. Он начинает тонуть. Юнги понимает, что не боится. И всё же, опускаясь всё ниже и дальше от солнечного света, он начинает кричать. Лепестки наполняют его рот, лёгкие, уши. Он закрывает рот и проглатывает цветы.

_____________________________________

Чимин касается его, когда он просыпается. Юнги изо всех сил пытается открыть глаза, но его кожа кажется невероятно чувствительной, почти сырой и горящей там, где двигаются пальцы Чимина. Юнги хмурится, наконец-то открыв трепещущие глаза. — Весело проводишь время? — бормочет Юнги. Чимин не отвечает, но лёгкая улыбка появляется на его губах. Он продолжает тихонько обводить подушечками пальцев черты лица Юнги. Юнги догадывается, что сейчас, должно быть, ещё ночь, но кажется, что снега нет. В комнате есть серебристый свет, как будто лунный свет особенно силён и хочет, чтобы его видели больше, чем обычно. — Почему ты не спишь? — Я же тебе говорил, — шёпотом отвечает Чимин. Голос у него лёгкий, почти застенчивый. — Мне нужно кое-что сделать. Юнги напевает, и его тело движется само по себе, когда он приближается к Чимину, пока он не чувствует, как его собственные ноги касаются Чимина под одеялом. — Не могу уснуть, — говорит Чимин. Он проводит пальцем по брови Юнги, затем по мягкой коже под его глазом. — Потому что я боюсь. За этим следует молчание, и Юнги приветствует его. Прошлой ночью они тоже почти не спали. Тело Юнги жаждет отдыха, и он удивлён, что у Чимина всё ещё есть вся эта энергия, чтобы сэкономить её. Его разум тоже начинает ощущать тяжесть и сонливость, убаюканный сном и тем, как осторожно Чимин продолжает поглаживать его кожу, пальцы танцуют перистым светом по склону носа, а затем вниз к изгибу верхней губы. — Попроси меня солгать ещё раз. Глаза Юнги открываются, грудь сжимается. Чимин смотрит на него напряжённым, но таким тёплым взглядом. Он наклоняется вперёд, приблизив своё лицо к лицу Юнги, и теперь его пальцы слегка касаются щеки Юнги. — Попроси меня снова солгать, — шепчет Чимин. — Я… — Юнги вздрагивает. — Зачем? — Попроси меня. С той ночи на плечах Юнги всё ещё лежит тяжкий груз стыда, и теперь ему кажется, что он раздавит его, выжмет воздух из лёгких, пока он не перестанет двигаться. Но… Но то, как Чимин смотрит на него, совершенно безопасно. Юнги облизывает губы и несколько раз безрезультатно открывает рот. Чимин ждёт, медленно дыша, словно заземляясь. — Солги мне, — бормочет Юнги хриплым и дрожащим голосом. — Скажи мне… — Я люблю тебя. Юнги не смеет даже дышать. Одеяла кажутся ему тяжелее камня, и он хочет сбросить их, но тело его не слушается, мышцы застыли. Чимин опускает руку под одеяло, находит руку Юнги и держит её, поднимая вверх, пока кончики пальцев Юнги не касаются губ Чимина. — Я люблю тебя, — повторяет он. На этот раз Юнги чувствует слова. Он думает, что никогда не знал, что голос Чимина может так звучать, когда он произносит эти слова. И тогда всё, что он может сделать, — это умолять. — Пожалуйста, я… Пожалуйста, скажи мне, что ты не лжёшь. Лицо Чимина ломается, дрожащее дыхание покидает его губы, и его рука дрожит вокруг руки Юнги. — Я не лгу, — шепчет Чимин. Так серьёзно, что у Юнги ноет в груди. — Нет, ты же знаешь, что нет. Юнги знает это сейчас больше, чем когда-либо, он чувствует, как прилив плещется у его лодыжек, вода слишком холодная и всё же более знакомая, чем что-либо ещё в его жизни. Чимин прижимает пальцы Юнги к своим губам, возможно чтобы убедиться, что его слова проникают не только в сознание Юнги, но и в кожу. — Ты знаешь. Тепло просачивается в плоть Юнги, плавает в его организме и мягко, так мягко распространяется в его груди, обвивается вокруг лёгких, наполняя их цветами, делая невозможным сделать вдох, и всё же удушье совсем не кажется страшным. — Я знаю, — тихо отвечает он. Напуганный. Но уверенный в этом. Чимин резко втягивает воздух, а затем медленно выдыхает. С облегчением, с едва заметной тенью улыбки на губах и лёгкой дрожью во всём теле. Его хватка на руке Юнги на мгновение напрягается, прежде чем он сжимает руку мужчины в свободный кулак, а губы Чимина касаются костяшек пальцев Юнги. — Мне очень жаль, что ты так долго ждал, — он делает паузу. Воцаряется молчание, и Чимин смотрит на него так, что у Юнги возникает жуткая ностальгия. Потому что на него и раньше так смотрели, он это знает. Несколько ночей назад, за пианино. — Мне очень жаль. Юнги не говорит. Чимин не выглядит ни разочарованным его реакцией, ни обеспокоенным. Он ждёт, обеими руками крепко сжимая кулак Юнги, большие пальцы двигаются медленными кругами, а губы приоткрыты на костяшках пальцев. А когда время идёт, Чимин закрывает глаза, безмятежный и, возможно, довольный тем, что он сделал. Юнги думает, что понимает, почему Чимин ждал именно этого момента, чтобы признаться ему. Чимин, который так боялся, что его увидят не более чем смесью печали и боли, а не человеком и… Юнги всё понимает. Цветы мешают ему дышать, и ему так комфортно задерживать дыхание, если это означает, что тепло останется в его теле ещё немного, и он хочет двигаться и, возможно, обнять Чимина или сказать ему что-то важное. Вместо этого всё, что выходит из его уст, — это: — Твой голос звучит так по-другому, когда ты говоришь это. Прижавшись к костяшкам пальцев Юнги, губы Чимина дрожат и раздвигаются в беззвучном вздохе. Затем руки Чимина тоже начинают дрожать, внезапно так сильно сжимая руку Юнги, что ногти Чимина впиваются в его кожу достаточно сильно, чтобы причинить боль. Юнги остаётся спокойным. Пусть Чимин цепляется за его руку, если это то, что ему нужно. Видит бог, Юнги нуждается в этом ещё больше. И по мере того, как проходят минуты, цветы в воздухе становятся всё менее сильными, и Юнги обнаруживает, что может дышать, не задыхаясь. Что тепло всё ещё тут и что оно, вероятно, не исчезнет ещё долго. Может быть, до тех пор, пока Сеул не оставит их в покое. Веки Чимина трепещут, но остаются закрытыми. Его хватка слабеет и губы шевелятся на коже Юнги, когда он произносит некоторое слово: — Юнги. Он медленно выдыхает его. Может быть, именно это и губит Юнги. Что он произносит его имя так медленно, чуть растягивая гласные, тихим голосом, осторожно. Юнги думает, что это первый раз, когда его имя звучит так ласково. — Юнги, — повторяет Чимин. Так же мягко, как раньше. Он думает, что это первый раз, когда его имя звучит как что-то хорошее. Чимин открывает глаза, смотрит на него пристально, но так нежно и тепло одновременно. Юнги сглатывает и понимает, что может ещё хоть что-то сказать. — Ещё. — Юнги. — Ещё. — Юнги, — в том, как ломается голос Чимина, есть что-то такое, что заставляет Юнги сдержать дрожь. — Юнги… Юнги. Чимин отпускает его руку, легко кладёт пальцы на скулы, а большие пальцы слегка дразнят уголки рта Юнги. Он думает… Он думает, что никогда ещё его имя не звучало так спокойно в чужом голосе. Когда Юнги чувствует, что его глаза горят, он быстро закрывает их и прижимается губами к губам Чимина, как будто чувствует вкус своего имени на языке Чимина. Чимин кладёт его руки на свою талию, и Юнги опускает их под свитер, надетый на нём, гладя тёплую кожу, следуя изгибам тела Чимина. Он также чувствует руки Чимина на своей груди, двигающиеся к плечам, тянущие ткань рубашки сзади. — Юнги, — шепчет Чимин одними губами. — Юнги, пожалуйста… И Юнги тоже хочет молить. Но всё же… И всё же это очень медленно. Они продолжают целоваться осторожно и слишком долго. В глубине души Юнги думает, что это первый раз, когда Чимин не спрашивает, могут ли они это сделать. Что это первый раз, когда они просто берут. И они делают это медленно; Юнги хочет обмануть себя, полагая, что они могут позволить себе такую роскошь, как будто у них есть всё время в мире, по крайней мере на сегодняшний вечер. И когда они оба задыхаются, когда кожа слишком чувствительная и горячая, Чимин всё ещё находит в себе силы сказать: — Юнги. Юнги думает, что он никогда не знал, что его собственное имя может иметь такую власть над ним. Это происходит медленно, даже когда Юнги находит в себе силы пошевелиться и снять свитер Чимина, медленно, когда он прижимается губами к шее Чимина, помня о его ране, чувствуя, как тот слабо дрожит под ним. Медленно, когда он продвигается дальше вниз, руки блуждают по животу Чимина, пальцы напрягаются, когда он чувствует, как Суккуб выгибается под его прикосновением, дыхание выходит заикающимся и слабым, но даже тогда снова появляется его имя: — Юнги. Когда Чимин обнажается под ним и Юнги опускает голову между его бёдер, осторожно целуя тёплую плоть, он слышит смех Чимина. Спокойный, серьёзный. Губы Юнги изгибаются в улыбке, и он поднимает глаза, их взгляды встречаются. Грудь Чимина поднимается и опускается немного быстрее, чем раньше, и напряжённость его взгляда сменяется чем-то более безопасным. — Юнги, — выдыхает Чимин. Он протягивает руку и сжимает пальцами подбородок Юнги, втягивая его внутрь, даже не пытаясь пошевелиться. Тогда Юнги снова целует его, потому что он думает, что именно этого хочет Чимин, знает, что это то, чего он хочет. Чимин зарывается пальцами в волосы Юнги, не тянет, его свободная рука лежит на затылке, удерживая Юнги неподвижно, язык проводит по контуру рта Юнги, а затем он прикусывает его за нижнюю губу. Он начинает стягивать с Юнги рубашку, и как только она наконец снимается, Чимин приподнимается на локтях. Он пристально смотрит на грудь Юнги, прежде чем вздохнуть. Чимин проводит губами по ключицам Юнги, потом по плечу, по пятну, испачканному чернилами. Юнги дрожит, мышцы на мгновение напрягаются, дрожащее дыхание скользит мимо его рта при ощущении губ Чимина на татуировке, настойчивых и всё ещё настолько осторожных в каждой секунде, которую они проводят там. Это происходит медленно, даже когда Чимин крепко обхватывает своими бёдрами бёдра Юнги, обхватив руками его спину. Когда рот Чимина открывается в беззвучном стоне, а Юнги не может сдержать свои вздохи, когда Чимин сжимается вокруг него, это всё ещё медленно. Когда Юнги качает бёдрами вперёд, а Чимин тихо кивает, впиваясь ногтями в кожу его спины, цветы так сильны, что Юнги опьянён ими, всё равно он остаётся медленным. Юнги утыкается лицом в изгиб шеи Чимина, глубоко вдыхает, проводит губами по линии подбородка и слышит, как Чимин задыхается и снова зовёт его по имени. И ещё раз. Так медленно и тепло, как будто его имя было чем-то, что он так долго хранил в своём сердце, скрывал и защищал, что они оба потеряли его след. Юнги думает, что он держит в своих руках прилив и что вода чувствует себя в безопасности. Чимин вздрагивает, позвоночник выгибается дугой, Юнги скользит рукой под него, притягивает его ближе к себе и входит в него. Он запечатлевает поцелуй на виске Чимина. — Лепесток. Чимин улыбается. Глупо ярко и широко; он покачивает бёдрами вниз, глаза на секунду закрываются от этого ощущения. — Ю-юнги, — стонет он и смотрит на него. — Мне нравится. То, как ты меня называешь. Я… Юнги думает, что знает это. Что с самого начала один из немногих фактов о Чимине, в которых он был уверен, заключался в том, что ему нравилось, когда его так называли. Поэтому Юнги целует его, толкается бёдрами вперёд, и на секунду у него перехватывает дыхание от того, как хорошо внутри него. — Лепесток. А потом он перестает быть медленным и сразу переходит на резкие толчки. Цветы полностью наполняют комнату. Юнги чувствует их на губах. — Юнги, — выдыхает Чимин прерывающимся голосом, всё ещё таким громким в тишине комнаты. — Мой Юнги. И затем… А затем всё опять замедляется. Когда они оба стоят неподвижно, дрожа и слишком крепко обнимая друг друга, задыхаясь и согреваясь. Юнги приподнимается на локтях, чтобы заглянуть Чимину в лицо. Чимин смотрит на него в ответ, влажные волосы прилипли к его раскрасневшейся коже, глаза закрыты. У Юнги появляется непреодолимое желание заботиться о нём. Больше, чем обычно, больше, чем он мог бы сделать. Он наклоняется, чтобы поцеловать Чимина в щёку. Затем в его губы, а затем снова в щёку. — Всю мою жизнь, — шепчет Чимин. — Всю свою жизнь я скучал по тебе. Юнги выдыхает, слабый, как всегда, но чувствующий тепло. — И мне очень жаль, что это заняло у меня так много времени. Он гладит волосы Чимина, чувствуя, как тот почти тает, его тело податливо, но руки всё ещё так крепко обнимают его. Чимин закрывает глаза. Юнги прижимает ещё один поцелуй к его веку, и губы Чимина изгибаются в улыбке. — Ты так добр, — выдыхает он. — Юнги, ты так добр. Он хочет сказать, что Чимин должен получать только доброту, но во рту у него пересохло, и слова давят на горло, как камни. — Ты был так добр, Юнги, — Чимин утыкается носом ему в шею, нежно прижимаясь носом к разгорячённой коже. — Что ещё мне оставалось делать, если не любить тебя? Ты так добр ко мне. И потом только его имя, всё ещё произносимое так, словно в нём заключено что-то великое, как галактика, более доброе. — Юнги, ты так тепло пахнешь. Юнги чувствует, как рука Чимина снова прижимается к татуировке, и он отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Юнги, — пальцы Чимина скользят по чернилам. — Всё, чем я являюсь. Всё, что делает меня тем, кто я есть, — он сглатывает, быстро моргая глазами. — Это всё твое. Юнги держит в своих руках прилив, и это должно его напугать. Вместо этого всё, что он может сделать, — это поцеловать лепестки, которые плавают на воде. А Чимин… Он вздыхает и выглядит как золото. Чимин всегда был тёплым человеком. То, как он целует Юнги, тоже кажется тёплым. И безопасным. — Юнги…