Путы

      Годжо сидел на стуле сценариста под навесом для съёмочной команды и актеров, который временно покинул площадку, чтобы написать очередные пометки. Из-за юного актера у него просто вдохновение взлетело до небес. Болезнь Юджи настолько помогала ему в роли вместе с пережитым опытом, что возникало ощущение — образ для него бесформенная глина. Каждая искра переменчивого настроения украшала игру парня, не портя гармонию взаимодействия с другими. Он делал из персонажа «человека». В нем кто-то мог найти себя, кто-то — взять пример. Сатору до сегодня снова выпросил записи съёмок для придуманного им «перфекционизма», хотя на самом деле далеко им не страдал. Главное, чтоб он хорошо отыграл — беспорно это не менялось, а остальные — так, мусор, пыль. Сцена с осознанием главного героя своей беспомощности его… не зацепила? Это дало толчок на новые размышления. Годжо поверил, что парень впал в отчаяние от своей слабости, однако страх смерти казался таким неуместным. Может, это его заморочки. Невольно даже пробежала мысль: «Неужели Юджи не боится собственной смерти?» Нахмурившись, он покачал головой. Нет, каждый имеет этот страх в большей или меньшей степени. Попытка самоубийства не говорит о бесстрашии перед лицом смерти. Скорее это было отчаяние от независящих от тебя обстоятельств или нервный срыв. С другой стороны… Он жалеет, что не умер, но можно ли прямо воспринимать эти слова, сказанные в минуты помутнения? На кадрах Годжо не видел и проблеска личности актера, что являлось классическим проявлением профессионализма в их сфере. А Юджи является другим, подход к роли иной, творческий, оттого, наверное, его и покорежило в этом моменте. Только сильно загоняется.       Нагрузившись тяжёлыми мыслями, Сатору хмуро уставился на сидящего недалеко Сукуну, который не уступал ему в настроении. Искусственная кровь еще не засохла на груди, пыль и грязь на коже чуть растеклись по коже из-за дождя. На удивление, прогноз погоды им благоволил — точнее сюжету. Ливень размывал грязь в местности рядом с арендованным зданием. Лес поблизости шумел. Небо свинцовыми тучами нависало над ними, будто поддерживала трагичную развязку будущей сцены. Итадори же попросил оставить его в покое — так безжизненно и отчаянно, что даже Рёмен не смог противиться этому. Теперь они вынуждены наблюдать за стоящим под стеной дождя Юджи, полуголым с потрепанными штанами. Голова опущена, грудная клетка будто и не двигалась. Вода смыла весь грим. Оголились старые шрамы, посиневшие от холода. Выпуклые, страшные. От их вида Сукуна просто не мог не выть внутри себя побитой псиной. Эти следы он еле мог видеть в повседневной жизни, а тут сам неприятный холод открыл всю суть, цену за талант.       — И ты так просто позволишь ему стоять? — скептически спросил Годжо. — Он же заболеет.       — С каких пор тебя стали интересовать окружающие? — оскалился мужчина. — Если ты это не видишь, то незачем встревать туда, где ничего не знаешь.       — О чем ты? — Юджи снова привлек его внимание тем, что как-то неестественно дернулся.       — Персонаж несколько отличается от него, — тяжёлый вздох и последовавшееся за этим «началось» напрягли. Итадори резким движением вскинул голову, зачесывая мокрые волосы назад. — Но… В одном они сходятся идеально. Брать ответственность даже за то, что не находится в их власти. Ему сложно играть его из-за рубежа, который он пересек. Этот «Юджи» еще идет к нему. И сейчас… надо это заново пережить.       К парню подбежал режиссёр что-то спрашивая, но тот лишь как-то надломленно улыбнулся. В этом выражении лица нет роли. Он словно настраивался, вспоминал былое. Годжо нахмурился. Очередные шарады от Рёмена. Обожаемые. Дождь стихал, становясь не таким трагичным и похоронным. Сукуна поймал взглядом смирившиеся мутные карие глаза и стиснул зубы. Ночь окажется тяжёлой.       Итадори понимал, что провоцирует свою болезнь, но ему было необходимо вспомнить все. Тот момент с попыткой умереть. До той черты, когда он пытался жить, считал себя самым сильным, способным помочь любому, но по итогу не смог спасти себя. Сейчас он сломан, перемолот в труху — и это помогает выживать, понимать людей и развивать талант, спрятанный ранее за страхом выделяться, мешать своим существованием другим. Дождь навевал тоску, воспоминания о смерти деда. Погода стояла такая же. Небо практически чёрное, чуть ли не задевающее макушку. Скорбь, всепоглощающая, разрывающая. Он помнил, с каким ужасом думал до комы, как его хоронят заживо или даже мертвым. Как актер, Итадори знал — важен даже пятиминутный момент искренности персонажей. Ему надо направить Мегуми в это настроение одним лишь взглядом, которого не увидят зрители, но обязаны будут почувствовать паузу, тишину вперемешку с трагичным шумом дождя и листвы. Сердце словно оледенело от плывущих перед глазами картинок. Тяжело вернуться в момент до полного слета предохранителей, но он смог, поэтому даже и язык не повернулся сказать хоть что-то.       Фушигуро сам еле справился с желанием забрать Итадори с площадки. И в момент начала съёмок понял, что не готов. Беспокойство сильно грызло, руки чесались закутать друга в тёплое одеяло и заботливо обнимать. Это все было ради роли, но сердце отказывалось принимать доводы рассудка. Радовало, что его персонаж тоже в ужасе от происходящего. Они встали друг напротив друга. Камера снимала только Мегуми, поэтому не засняла то, как Юджи поднял на него взгляд в тишине. И в горле образовался ком. Глаза защипало. В чистых карих, незамутнённых глазах Фушигуро видел и своего друга, и образ, которые приняли факт, что слабы, но не смирились с концом. Брюнет поверил почему-то в хороший исход, так захотелось сказать те самые строчки из сценария, которые раньше казались ему глупыми, бессмысленными. В голове настойчиво стучал тот самый отчаянный вопрос. Головой он знал, что «Итадори Юджи» умрет, но… Этот взгляд. Годжо сглотнул. Так вот, какой он был раньше. До того самого рубежа.       — У меня не было причины спасать тебя, — актер выпрямился, потому что данным поступком его герой иррационально гордился. — У меня были сомнения, но в конце концов я поступил эгоистично, полагаясь на свои эмоции… И не хотелось, чтобы такой хороший человек, как ты, погиб. Я не герой, а всего лишь шаман. Поэтому я никогда не жалел о том, что спас тебя.       «Путы» стянулись на личности Итадори сильнее, потому что начало накрывать. Шумы пробивались сквозь незамутнённую звенящую трагедией тишину. Камеру направили на него.       — Вот как, — ярко улыбнулся он, но там не осталось и намека на радость. Лишь всепоглощающее смирение и благодарность за шанс пожить хотя бы чуть-чуть. Юджи ощущал, как «смерть персонажа» стягивает тело слабостью, будто он сам находился на грани. Это нехорошо, но ожидаемо. — Однако, я не скажу, что и я не прав.       Мегуми, следуя сценарию, одобрительно усмехнулся, хотя внутри себя недоумевал. Ему оставалось догадываться о состоянии парня. И тут тот пошатнулся. Все верно, все шло по плану, но… Это оказалось настолько неожиданно, что… Сукуна в этот момент приподнялся с места, догадываясь, что контроль утерян. Грань размылась. По его поведению Сатору и понял, что что-то не так.       — Ах, прости, — изо рта Итадори хлынула кровь — она ненастоящая, ненастоящая, — похоже время пришло.       Брюнет, казалось, не слышал дальнейших слов, в ступоре смотря на то, как тело друга — это все неправда, сценарий! — заваливается, а затем с хлопком падает на землю, оставляя за собой последнюю фразу, звенящую в голове не только персонажа Мегуми, но и его самого: «Живите долго, хорошо?» Фушигуро не мог не поднять глаза в небо, потому что ему стало так больно. Неимоверно больно. Дождь невероятно скрывал слёзы. Даже после фразы «снято» на щеках ещё горела соль от призрака кратковременной слабости. На площадке стояла тишина, но Юджи не вставал с грязной земли. «Путы» снова сорвались под силой настоящего Итадори. И, кажется, Рёмен сам ощутил тот обрыв снова.

***

      Сукуна слишком медитативно и аккуратно оттирал кожу бессознательного брата влажными салфетками. Вишнёвые глаза помутнели от воспоминаний, как он ухаживал за ним во время комы. Подстригал ногти, обтирал теплым мокрым полотенцем, переворачивал тело, чтобы не было пролежней. Годжо вызвался помочь с этим, но рык со стороны Рёмена был красноречивее всякого отказа, поэтому ему оставалось лишь молча наблюдать. Мегуми казался бледнее обычного, даже каменное лицо стало ещё бесчувственнее. Его мужчина еле отправил на такси до дома. Тем временем Сукуна уже надевал на брата толстовку, а затем закутал в плед, одолженный у съёмочной группы. Было принято решение снимать сегодня сцены только с участием Годжо, тем более через час должны подъехать другие актеры, чем оказался недоволен он сам. Его одолевало только желание быть рядом с Юджи в момент пробуждения. На лице Рёмена застыла посмертная маска — пугающе и непривычно, поэтому Сатору молча проводил их до автомобиля, а затем взглядом, пока те не скрылись за поворотом.       Мужчина ощущал пустоту. Слишком цепко вглядывался в дорогу, слишком осторожно вел. Секунды отсчитывались до того, как чаша с эмоциями переполнится. Тело брата в руках ощущалось чересчур легким. Укол паники, что его отберут, сильно ударил по нестабильной психике. И теперь он смотрит на кровать и крепко прижимает Юджи к себе, не желая отпускать, поэтому лег с ним, закрывая того от всех невзгод своими руками.       Сукуна будто вернулся в тот день. Искусственная кровь почему-то именно в тот момент показалась настоящей. Наверное, сыграл роль тот взгляд, который брат бросил перед тем, как упасть в беспамятство.       Итадори резко выгнулся в его объятиях, прохрипел что-то и вцепился больно в предплечья короткими ногтями. На что тот только горько усмехнулся, с некоторой благодарностью принимая всю лёгкую боль от него. Тот хотел потянуться руками к шее, но Сукуна перехватил ладони, начиная покрывать их лёгкими поцелуями. Он балансировал на грани удовольствия и омерзения к себе, но в такие моменты Юджи резко расслаблялся и заваливался набок, и ненадолго умолкал, издавая редко стоны отчаяния и беззвучно плача во сне. Как-то брат это сравнил с тем, что тебя топят в лаве, а в процессе мозг подкидывает мысли о твоей никчёмности, бесполезности. "И в тот момент я верю», — и этим жестом Рёмен хотел достучаться до сознания брата, что он единственное, что есть у него. После затишья Итадори стал вырываться, скуля и надрывно шепча: «Не надо… Не надо… Я бу-ду посл-ушным». И тогда мужчину перекосило от боли. Слеза скатилась по носу и упала на щёку метающегося по постели Юджи. Дрожащие губы прижались к виску, а руки крепче стянули парня в плед, чтобы тот не навредил себе.       — Я… Нормальн-ый, — всхлип, усталый полустон, — да, я по-стараюсь... Не так... Боль-но...       Сердце Сукуны будто перемалывали в мясорубке. И так каждый, блять, раз во время обострения. Его реплики, старые неосторожные фразы заставляли Юджи страдать, вспоминать, вариться в мыслях о том, что его не должно существовать. Он покрывал соленую от пота и слёз кожу нежными поцелуями, массировал голову, виски осторожно до временного затишья. А после прижимал ухом к груди, позволяя ощущать стук его сердца, и шептал:       — Прости, прости меня, — глаза привычно щипало от сдерживаемых слёз. — Ты лучшее, что есть в моей жизни. Не слушай Его, пожалуйста. Прошу тебя…       Даже после того, как Итадори полностью расслабился и успокоился, Сукуна продолжал молча молить прощения, не смыкая глаз и следя за каждым микродвижением на его лице, ощущая болезненную нежность и тоску. И Юджи об этих ощущениях даже не вспомнит.