Путы

      — Тебе страшно? — спросил Он.       — Нет, — его голос раздался эхом в успокаивающей тишине.       — Открой глаза, — перед ним сидел его близнец, однако цвет глаз отличался. Ярко-алый, почти неестественный, кислотный. — Теперь боишься?       — Нет, — удивительная легкость в груди.       — Устал? — образ стал размываться, разрастаться, две пары рук спокойно лежали на его коленях. Юджи в себе этих метаморфоз не ощущал. Прежней боли, оцепенения, ощущения замершего времени не осталось.       — Очень, — веки закрывались, но он упорно не отключался.       — Почему бы не закончить это здесь и сейчас?       Юджи моргнул и опустил голову, рефлекторно сжав в ладони появившийся осколок. У него две пары рук? Он стал некомфортно большим, несуразным. В отражении стекла было его чудовище, сидевшее напротив. Юноша увидел, как вторая пара глаз также медленно моргнула, однако от этого в нем ничего не всколыхнулось.       — Почему бы не исправить одну ошибку? — рот двигался в такт этим словам, но взгляд оставался безучастным.       Под ногами пустота, над ним белый простор, а он на границе, на тоненькой ниточке висит. Теперь Итадори не может выразить себя словами, потому что у него это отобрали, украли язык, губы, которые в отражении оскалились. Чудовище знало, о чем думает его жертва, знает, на что давить, ведь Юджи — это две стороны одной медали, которые не хотят вместе уживаться. Парень не уверен, что способен продолжать дальше эту борьбу.       — Для всех ты всего лишь псих, — наконец, он оторвался от отражения и не увидел напротив никого, кроме пустого стула, а голос теперь звучал из его уст. — Обуза, сплошное разочарование. Как ты дожил до своих лет? Это чудо, не иначе.       Ему все равно. Ни холодно, ни жарко.       — Заставляешь попусту волноваться такого прекрасного актера, которому ты вскружил голову, не подумав о последствиях, — язвительный смех заставил его грудь содрогаться. — А он нам так нравится, не так ли?       Нам? Где-то внутри вспыхнула мимолетная искра гнева.       — А как же старший братик? — осколок с силой вонзился в живот, но боли не было. Крови тоже. — Его так потрясло наше решение, что спокойно спать не в силах. Ах, какие синяки под глазами. А этот загнанный взгляд… Аж умереть охота, согласись?       Второй удар пришелся в горло, где стекло застряло. Плоть просто не отпускала, противилась. Пальцы скользили, но крови видно не было — она ощущалась подушечками пальцев, горячим импульсом проходилась по коже.       — Ты их не любишь, а лишь используешь из-за жалости, — нет, это ложь. — Бедный Мегуми, на него такую ношу свалили, не спросив даже. Но тебе же плевать. Купаешься в чужих чувствах и собственном отчаянии и наслаждаешься страданиями.       Резко висок пронзила острая боль. Писк в ушах заглушил поток нескончаемых оскорблений — истины или самообмана, понять сложно. Юджи только осознал, что все это и есть его мысли, мешающие жить, радоваться мелочам. Это пропитание его болезни, галлюцинаций и бесконечной боли. Перед глазами прояснилось, под ним алым растекалась горячая кровь, в которой лежал упавший осколок. В его отражении больше не было никого, кроме истинного Юджи.       На стуле перед ним сидел Годжо-сан. Парень только почувствовал неимоверную слабость от ран. Взгляд невольно зацепился за двигающиеся губы. Речи он не слышал, но мог прочитать то, что без устали тот повторял.       «Проснись. Проснись. Проснись», — уши заложило, из перерезанного горла вырвалось лишь нечленораздельное булькание. Он так устал, что тело с грохотом упало со стула. Юджи не мог оторвать глаз от Сатору. Парню нравилось любоваться этим красивым лицом, бескрайней синевой неба, распростертого в необыкновенных радужках. Ему бы хотелось обхватить это лицо руками и бесконечно смотреть, потому что он ему нравился, его забота, его беспокойство. Итадори никогда не было так легко и спокойно, и в то же время волнительно до дрожи на кончиках пальцев с кем-то. Юноша никого не подпускал в свою жизнь, чувства после произошедших потрясений и осознания собственной слабости. Ему проще быть одному. С этой мыслью Юджи боролся с этой ненужной симпатией, с затаенным дыханием прижимался мимолетно к широкой груди, пока его сознание не решило напомнить о суровой реальности. «Ты не один, а от себя не убежишь», — даже путы не заглушили его личность. Он мог бы всю жизнь провести вот так, если бы не неожиданный всплеск боли в сердце и тоски. Интенсивное скопление всех негативных эмоций свалилось на Юджи и оглушило. Надо было прекратить это все, проснуться. Под рукой аккурат лежал осколок. Что-то ему подсказывало, что это единственный способ выйти из этого состояния, из ловушки собственного сознания. Вот ведь, видимо, до этого Его Тень добивалась освобождения. Итадори так зациклился на себе, молясь о покое, что забыл об одной важной вещи. Они — это один и тот же человек.       На этот раз он чувствовал свое тело, которое поддавалось с трудом. Конечности онемели, мышцы с болью тянулись. Хотел издать стон — вышел сиплый хрип. Пальцы остервенело вцепились в острый предмет, подтянули ближе. Юджи перевернулся на спину, крепче схватился за осколок и уже знакомым движением вонзил его в грудь. Свет ослепил. Кожу окатило бешеным теплом. Мир схлопнулся.       

***

      Этот день Сукуна выведет на календаре как худший. Теперь официально у него есть двое черных суток в году, когда он сможет позволить себе хорошо прорыдаться.       Когда Рёмен выбил несчастную дверь, не без помощи Годжо, который и поднял на уши буквально каждого, мужчине открылся полный хаос. Вокруг разбитые кружки, тарелки, зеркала, разгромленная мебель, под ногами валялись бутыльки из-под лекарств. Пустые. Кажется, в тот момент сердце Сукуны чуть не остановилось. Алые росчерки и кровавые отпечатки ног вели в ванную, где и обнаружился сам Юджи. В каком бы шоке Рёмен не находился, но он точно не забудет выражение лица Сатору в тот момент. Ужас и безумная надежда на то, что это просто кошмар.       Итадори лежал между ванной и раковиной, сложившись сломанной марионеткой. Вода из забитой стеклом раковины залила пол. Изо рта шла пена, глаза стеклянные. Ноги изрезаны до мяса, как и руки. Пока Сукуна судорожно вызывал скорую, Годжо искал пульс. Сердце билось слабо, неровно.       — Жив, жив, — шептал мужчина, в каком-то нервном движении поглаживая холодные и практически белые щеки, — тише, т-тише, все будет хорошо, я вытащу, сейчас вытащу.       У Сатору дрожали руки, его трясло. Он осторожно прижимал к себе парня, всячески избегая случайного сравнения ощущения ледяной кожи с могильным холодом. Ему никогда не было так страшно. Его тошнило от тревоги. Кажется, он постарел на несколько десятков лет за эти пару минут.       — Господи, Юджи-кун, ты сведешь нас в могилу, — причитал Годжо, нервно посмеиваясь и невольно покачивая того на руках, — тебе, наверное, очень холодно.       Голова юноши всякий раз заваливалась, ноги безжизненно болтались. Мужчина просто не мог отвязаться от мысли, что тот все-таки мертв, а пульс, слабо бивший ему в пальцы, и еле ощутимое дыхание — бред сошедшего от шока сознания. «Не думай, не думай о плохом, блять, — стиснул зубы тот, еле сдерживая слезы, — мы успели, успели».       — Какой же ты жестокий, — Годжо все-таки не смог сдержать слез.       Медики приехали быстро, что не могло не радовать. Сукуна, который должен был уже привыкнуть к подобному, не мог не перестать до самой больницы перебирать холодные пальцы брата, которые слегка потеплели после реанимационных мероприятий. Он ничего не ощущал. Его тело просто следовало за Юджи. Мир накренился, посерел и сосредоточился на одном — его брат. Бесповоротно и основательно точка закрепилась.       Годжо был не в лучшем состоянии. Паралич всех чувств нахлынул на него, сбив с ног. На его теле, ощущениях отпечатался холодный, сломанный и пустой Юджи. Его первая искренняя симпатия, которой он готов показать всего себя и которую одновременно готов принять со всеми вытекающими последствиями их связи. Однако последний пункт сейчас он не мог в полной мере осознать. Сугуру не раз предупреждал его об этой стороне вопроса. Неужели ему тогда не единожды придется столкнуться с таким Юджи?

***

      Сукуна бросил все дела, все проекты и полностью посвятил уходу за спящим младшим, даже не задумываясь. Он помнил все, что натворил прошлый раз, когда Юджи вместо него выбрал Годжо, и к чему это привело, поэтому всячески глушил злость и мысли, о том, что брат ему должен и обязан. На удивление старшего плейбой помогал тоже, сменял и также ухаживал за ним. Врачи давали положительный прогноз, но, помня прошлый опыт, Рёмен на эти слова лишь кивал. У него дважды останавливалось сердце — оптимизм изначально был на нуле, а то и ниже. Он не знал, как долго продлится кома, но уйдет отсюда только тогда, когда увидит янтарные глаза брата. Иногда его накрывало, и Сукуна прижимался губами к нежной коже, особенно уделяя внимание бьющемуся пульсу возле сонной артерии. Он осторожно проводил по его ресницам, мечтая о том, как бы впился нуждающимся поцелуем в обескровленные губы, как бы показал всю свою безумную любовь. Мужчина успокаивал себя, что его все равно никто не видит. Никто не прочитает мысли, потому что он открыт только для Юджи.       Однако одна душа все-таки стала свидетелем его манипуляций. Ядовитая синева блеснула в небольшой щели. Он пришел сменить Рёмена, но наткнулся на нечто сокровенное, скрытое от всех глаз. Необычайная мягкость, любовь на грани поклонения, готовность остаться на коленях до самой смерти — вот чувства Сукуны. Как же Сатору был слеп… Картина сложилась. Этого человека из жизни не изгнать, он всегда будет рядом, всегда будет ждать на дне. Юджи для него не просто брат, бремя необоснованной жестокости, а буквально религия и смысл жизни.       — Я предупреждал, — наливая коньяк, вздохнул Сугуру. — Так что… Ты все еще готов спасти утопающего?       Годжо тогда не смог ответить на этот вопрос, потому что руки дрожали, в груди холодно, а в голове серое и мертвое лицо.       — Когда он очнется, нужно будет провести ему профилактическую беседу, — ворчал Мегуми, стоя спиной к нему, делая вид, что его не трясет. — Сотню раз же говорил… Все сам, сам… А ты что здесь сидишь? Или увидел проблему и бежать?       — О чем ты, Мегуми-чан? — он тоже увидел, что в больницу надо было прийти еще час назад.       Брюнет тяжело вздохнул и дрожащей ладонью откинул челку назад. В его сгорбленном положении было столько невысказанной усталости и горя, что хотелось просто прикусить себе язык за проскочившую издевку.       — Я скажу это только раз, — ладонь звучно ударилась об стол. — Если ты не способен отбросить свои страхи, не можешь перестать думать о том, что испортишь себе жизнь из-за него, то не подходи к Итадори и на километр.       Лицо мужчины застыло посмертной маской, но глаза горели бешенством. Любой бы испугался, увидев его сейчас. Сатору от этой картины внутренне сгорал. В мыслях калейдоскопом мелькали все моменты, когда Сукуна находился чересчур близко к Юджи. Их разговор о прошлом лишь подлил масло в огонь. После всей причиненной боли этот ублюдок посмел позволить себе полюбить брата? Нет, он должен был только страдать, обязан действовать, исходя только из соображений искупить вину. Какое же облегчение актер испытал, когда признался самому себе, что желает Рёмену только самой унизительной роли, для его гордой и самодовольной души.       Юноша лежал бесчувственной куклой, пока его родственник без разрешения трогал, целовал. Годжо нахмурился, закрывая дверь и присаживаясь напротив палаты. Вряд ли Итадори будет в восторге от новости, что коллега убил его старшего брата в порыве ревности, впервые обуявшей настолько бурно. Прикрыв глаза, он с упоением окунулся в другие воспоминания, потому что это исправить мужчина не в силах. Пусть пока наслаждается предоставленной возможностью, практически преступной вседозволенностью, потому что Сатору не собирается останавливаться, бросать Юджи из-за какой-то болезни, которая толкает его на край, испытывает на износ. Мужчина принимает эту боль, отчаяние, безысходность, а также упоительное чувство глубокой симпатии. Он сделал вдох — перед глазами промелькнуло спящее лицо Юджи — и выдохнул, распахнув глаза. Выбор сделан, горизонт выровнен.