Путы

      Сатору медитативно размешивал гору сахара в маленьком стаканчике с дрянным кофе и смотрел в окно. Уже холодало, дожди становились ледяными, а в груди у мужчины все застыло. Ему все казалось, что Юджи мерзнет так же, как и он, поэтому накрывал его ноги теплым одеялом, грел и растирал осторожно безжизненные ладони.       За долгие недели юноша значительно похудел, следы усталости стали глубже, но состояние стабилизировалось. Врачи убрали систему искусственной вентиляции легких, пообещав, что тот должен очнуться через несколько суток. Сукуна на эту новость лишь нахмурился, собственно Сатору тоже не разделял насколько идеальный исход. С того дня уже прошло три недели, а его только перевели из реанимации.       Теперь день Годжо начинался только так, когда приходила его очередь заботиться о спящем. Фраза: «Юджи-кун, как поживаешь?» уже с легкостью соскакивала с языка, несмотря на тишину в ответ. Пока мужчина разбирал пакеты, всегда рассказывал все новости с работы, даже то, что услышал по телевизору, который никогда в жизни не смотрел раньше. Сатору обтирал тело парня теплым влажным полотенцем, переворачивал осторожно с бока на бок, разминал конечности, сгибал и разгибал их. Первое время он не мог полноценно коснуться юноши, старался избегать чересчур близкого контакта, потому что Годжо теперь после всего казалось, что он все испортит, случайно сделает что-то не так, причинит боль, о чем Юджи в меру обстоятельств сообщить не в силах. Однако после увиденной сцены между парнем и его братом Сатору перемкнуло. Ему хотелось стереть все интимные, сокровенные прикосновения с Итадори, чтобы он и его тело помнило только Годжо. Сёко говорила, что люди в коме слышат и чувствуют, а мужчина всегда был и является эгоистом. Юджи стал невольным слушателем всех жалоб актера, потому что тот просто не затыкался иногда несколько часов. Если бы Сугуру сидел в этот момент рядом, то точно скинул друга с окна или в крайнем случае отрезал язык. Сатору, будто безжизненное радио, вещал, но при всем смехе и подвижной мимике взгляд оставался пустым.       Мужчина оторвался наконец от окна, поставил на подоконник уже холодный кофе, так не сделав и глотка. В последнее время он часто пренебрегал едой, после одного укуса торта или любимейших моти становилось тошно. Годжо снова сел возле больного, сжал в руке похудевшую ладонь и устало вздохнул.       — Знаешь, сегодня у меня что-то совсем настроения нет, все из рук валится, на съемках в последнее время даже стандартную эмоцию выдавить не способен, — нахмурившись, он достал крем из тумбочки, потому что ему казалось, что кожа у Юджи стала суховатой. — Мегуми-чан сказал, что я просто ленивый и самовлюбленный идиот. Зазнался типа. Но мне так плевать, понимаешь?       Лицо Итадори кажется отпечаталось под веками, потому что он часто, долго и чересчур дотошно вглядывался в него. Ответом на все вопросы служило молчание. На зов его никто не откликался.       — Ох, жестокий Юджи-кун, даже не отвечает на мои откровения, — наигранно надув губы, мужчина поцеловал пахнущую кремом тыльную сторону ладони, ломано улыбнулся, а потом резко закрыл лицо свободной рукой: — Проснись… Я так много прошу? К твоему сведению, никто не мог заставить великого Годжо Сатору умолять.       К слову, мужчина снова не заметил, как очередные слезы выступили на глазах. Он в последнее время размяк, справлялся намного хуже того же Сукуны, которого будто ничего не способно пошатнуть. Ладно, тут Годжо слукавил — эти синяки под глазами и отчаянный взгляд он видит каждый день в зеркале.       — Юджи… — прохрипел Сатору, поднявшись чуть выше, и, сложившись в три погибели, уткнулся носом в живот парня головой. Хотелось спать. — Проснись же ты в конце-то концов. Я не справляюсь, господи…

***

      Гето обеспокоено переглядывался с Иери, которая сидела на подоконнике, закуривая не первую сигарету. Годжо с того момента, как они пришли к нему в квартиру, почти не шелохнулся, продолжая смотреть в экран. Его хватило на десять минут разговоров ни о чем, на пять минут издевок и шесть однотипных движений. К сладостям почти не прикоснулся, что уже являлось тревожным звоночком. Ладно бы Сатору был занят каким-то интересным проектом, кино или аниме, но мужчина смотрел отрывки, сырые кадры с сериала. Сцены только с Юджи.       — Сколько времени прошло? — спросила женщина, сбрасывая пепел.       — Тридцать пять дней, десять часов, — как заученную строчку из сценария выдал Гето, за что получил скептически настроенный взгляд, — со слов Сатору.       — Клиника, короче, — выдохнула Иери и спрыгнула на пол. Она подошла к Годжо и хлопнула по плечу: — Эй, ты, маньяк, мы вообще-то тоже присутствуем здесь. Не проявишь и доли гостеприимства?       Ошарашенный взгляд друга надо было видеть, сфотографировать и разослать по всему интернету для мемов.       — От тебя слышать такое подобно апокалипсису, — нахмурился Годжо, ставя на паузу записи. — Сама же жалуешься, что пиздеж мой слушать не в силах.       — Зато ты теперь не так похож на одержимого убийцу из какой-нибудь дорамы про сталкера, — подметила Сёко.       — Не-е, — протянул Сугуру, — на мужика из «Идеальной грусти».       — Точно-точно, — с огромным энтузиазмом кивала актриса.       — Фу, блять, — поморщился Сатору, — мерзость какую-то выдали.       Мужчина поднялся с дивана, хрустнул позвонками и издал блаженный стон. Проблема в том, что он не приглашал этих двоих сегодня. Но больше всего его тревожило не это, а собственная разбитость из-за нескончаемых кошмаров, где они все-таки не успели. Эти ролики, записи, поход в больницу приземляют, дают опору. Так он знает, что Юджи жив. На кухне Сатору приготовил каждому кофе, а себе чай с большим количеством молока и сахара. «Вкусы не поменялись», — с облегчением подметили оба. Устало приземлившись на стул, мужчина в ожидании уставился на друзей.       — На днях Сёко разговаривала с Нанами, — начал Гето, пристально следя за его реакцией, но лазурные глаза оставались такими же холодными, — тебя зовут на съемки в Осаку.       — Тебе нужно отвлечься, — дополнила Иери. — Неизвестно сколько еще…       — Да, ты права, — перебил ее Годжо, — поэтому я остаюсь.       — В принципе я так и знал, — хмыкнул с улыбкой брюнет, отпивая кофе. — По одному твоему виду понятно, что ты решился все-таки.       — Ах, мой мальчик так быстро вырос, — делая вид, что вытирает слезу, пролепетала Сёко.       — И вы только для этого пришли? — скептически спросил Сатору. То есть все было очевидно, но все равно решили проверить его? Немыслимо. Кажется, в нем постепенно нарастало раздражение.       — Не только, — мужчина постепенно терял терпение. — Недавно ко мне приходил Сукуна… Так вот, он собирается оформить Юджи недееспособность в связи с его состоянием и последним инцидентом.       Годжо чертовски ненавидел, когда друг переходил на подобную лексику. «Инцидент»? Что это за описание такое? Это, блять, катастрофа. Его самого разрывает на части каждое посещение в больницу. А от осознания того, что сказал Гето, он просто выпал из реальности. Перед глазами пронеслось чрезвычайно решительное и одновременно мрачное выражение лица Рёмена в последний визит. Они всегда друг другу кивали, если пересекались, а в тот раз он даже усмехнулся.       Иери с Гето обеспокоенно обменялись взглядами. Реакция Сатору была никакая, точнее «отрешенная». Пустые голубые глаза глядели в пустоту, а потом где-то резко в глубине вспыхнул сметающий все на свете гнев.       — Он не имеет права сделать это без присутствия Юджи, — ровным голосом отозвался мужчина, напрягаясь всем телом, чтобы не сорваться с места и не найти этого уебка. — Когда он очнется, то точно будет против этого.       — Думаешь, он никого не купит, а Итадори-куна не убедит в собственной невменяемости? — Годжо оскалился.       — А кто сказал, что и я на это не способен? — пауза. — И я не оставлю Юджи, так что ему придется постараться.       Сатору встал со стула, так и не допив чай, и направился в комнату, где стал медленно переодеваться. Сёко с Сугуру не знали, как себя вести с таким мужчиной — непредсказуемым, тихим. Нет, тот всегда был словно черт из табакерки, но никогда не пугал до холодного пота.       — Ты куда? — спросила Иери, потому что у Гето ком встал в горле.       — К Юджи, — безапелляционно заявил он, натянув черную толстовку. К слову, в последнее время его гардероб пополнился черными кофтами, джинсами, масками.       — Но ты же вчера там был, — обреченно выдохнула женщина, — тебе скоро закроют доступ в больницу такими темпами. Тем более сейчас уже восьмой час!       — В таком случае Сукуны там больше нет, а деньги решают даже такую небольшую проблему, — Годжо очевидно не собирался отступать от намеченного курса.       Им оставалось лишь молча наблюдать за разворачивающимся безумием, потому что оба актера очевидно не дружат с головой.

***

      Мужчина, стараясь сильно не шуметь, шел по длинному коридору, которому конца и края видно не было. В глаза словно засыпали песка. Через несколько минут он заметил, что в белых стенах проглядывались такого же цвета двери. Из-за мути и черных мушек перед глазами их не было почти видно. Сатору нахмурился, замедлился и остановился. Тело казалось тяжелым, неподъемным. Воздух с каждой секундой уплотнялся. Веки все сложнее поднимались. А потом он обернулся.       Ранее за спиной была тьма, а теперь такая же стена, но с вырвиглазной красной дверью. Годжо ощущал фибрами души угрозу и смертельную опасность оттуда. Однако сдвинуться с места он не мог. В голове набатом билась мысль: «Бежать!» Скрип в тишине заглушил даже бешеный стук сердца в ушах. Дверь медленно открылась, стукнувшись об стену ручкой. Тьма в дверном проеме поглощала взор, почти гипнотизировала. Оттуда резко показались руки, которые схватились за дверную коробку, оставляя глубокие борозды. Сердце Сатору пропустило удар. Он узнал эти ладони. Юджи… Тело само полностью повернулось в его сторону. Между ними расстояние в пятнадцать дверей. Оно стало ощущаться пыткой. Потом показалась оголенная нога, вторая и… Парень словно вынырнул из тьмы, резко опуская корпус вниз, все еще держась за выступы в дверном проеме. Весь Итадори был в какой-то густой темной жидкости, дышал тяжело. А потом он поднял на него взгляд и заговорил.       — Сатору… — мужчина ощущал, как его тело борется с желаниями сердца. Он хотел обнять юношу, поцеловать, утешить, а тело от страха тряслось и желало убежать вперед: туда, где будущее, свет, отсутствие Юджи. — Почему ты ушел от меня? Ты меня не любишь?       Глаза цвета синей лазури ошарашено распахнулись от абсурдности данного предположения. Он заставил себя сделать рывок. Ближе, ближе… Нет. Какого черта? Где он снова облажался?       — Мне всегда так одиноко… Там так холодно и больно. А я старался получить каплю тепла, поэтому не мог сказать «нет», — янтарь вспыхнул алым, сделав лицо Юджи ожесточенным и чужим. — А вы пользовались этим. Я такой наивный. Теперь из-за этого я погряз в себе и не могу выбраться. Это ваша вина.       С каждым словом Годжо хотелось биться в истерике все сильнее и сильнее, хотя они и звучали будто обрывки чужих мыслей, но он упорно шел к нему и тянул руки к любимому лицу. Ему до одури хотелось сказать: «Нет, ты не прав. Ты есть мой покой, будущее. Я просто не мог использовать тебя, потому что мне нужен только ты. Почему ты не хочешь принимать то, что я на самом деле…» А чем же он закончил эти слова? Признанием в любви? Но Сатору не понимает, что такое испытывать любовь. Ему только кажется, что, держа в руках Юджи, он уже держит ее. От нее тепло, волнительно, безумно приятно, больно до онемения во всем теле. Однако Годжо никогда не принимал ее полностью, только оболочку, а вот внутренняя сторона находилась перед ним. Она пошатнула опору и крепкие стены, вынудила встретиться лицом к лицу с горем и невыносимой болью, проверяла на стойкость.       — Если ты любишь, согрей меня.       Юджи всегда чем-то жертвовал, чтобы не причинять никому серьезные неприятности. Ставил рамки, потому что людям не очень интересны его проблемы. Даже для Сукуны он создал отдельный образ — маску — для собственного спокойствия. В глубине души он знает, что брат — это не тот, кому можно полностью доверять. Годжо только после произошедшего осознал данный факт. Нить натянулась настолько сильно, что треснула. В независимости от материала она рано или поздно разрушится под постоянным воздействием среды и лопнет, выпуская на свободу истину, обрушивая на окружающих все, что держалось на ней. Зная обостренное чувство вины, аутоагрессию Юджи, Годжо не смог предотвратить его саморазрушение. Это ранило большего всего. Абсолютное бессилие.       Чем ближе они были к друг другу, тем более израненным становилось тело Итадори. И вот он протягивает к окровавленному лицу дрожащие ладони, издает судорожный вздох, скользит по щекам, обхватывает шею и прижимается всем телом к нему. Обвинения, оскорбления затихают. Сатору облегченно выдыхает, когда ему резко становится легче двигаться. И делает выбор, наваливаясь всем телом на Юджи и падая во тьму.       Годжо резко подскакивает с футона, бешенным взглядом осматривая больничную палату, пока не натыкается на лежащего на койке Итадори. Простонав, мужчина упал обратно, зарывшись носом в подушку. Если бы сейчас не была глубокая ночь, то он бы взвыл от пронзившей его боли. Сатору преодолел желание разреветься, как маленький мальчик, и с тяжелой головой поднялся со своеобразного спального места. Он хотел уже пойти и купить кофе, но неожиданно за спиной послышался тихий хрип. Пульс на экране резко подскочил, а мир Годжо за эти секунды снова перевернулся, потому что на него с поволокой смотрели глаза цвета коньяка. Мужчина буквально упал на колени перед Юджи и схватился за слабо сжавшую его ладонь. У него не было ни единого слова, чтобы передать всю благодарность этому блядскому мирозданию за очнувшегося Итадори. Он мог лишь вызвать врачей и шептать, будто заведенный, одно лишь имя. Сатору широко улыбнулся несоображающему юноше и привычно прижался губами к тыльной стороне ладони, понимая, что окончательно упал со своего выдуманного пьедестала.