Путы

      У него расплывается все перед глазами. Он ощущает мелкую дрожь в руках. Пальцы сами сжимаются все сильнее, чуть ли не разрывая лист бумаги. Строчки слились с белым. Щеки обжигают соленые слезы. Он не думал, что это станет правдой. Одно дело подозревать, слышать от других, другое — столкнуться лицом к лицу.       — Юджи… — голос знакомый. — Юджи!       Итадори крупно вздрогнул, сморгнул слезы и резко повернулся на звук. Обеспокоенный взгляд Мегуми немного отрезвил. Прикосновение казалось обжигающим. Он не заметил, как от новости резко похолодели конечности.       — Я… не хочу, — пробормотал он, тряся блядским уведомлением. — Почему все так?!       — Он думает, что ты все еще в коме, что ты не узнаешь, — нахмурился Фушигуро. — Без твоего присутствия на суде он бы с легкостью смог оформить опеку над тобой.       Юджи поморщился от фантомной боли на запястьях. Очередной треск ударил по ушам. Картинка перед глазами дрогнула. Шмыгнув носом, он вытер почти высохшие слезы. Стоило ли ожидать другого? Он видел эту странную привязанность, некоторую одержимость им, но ничего не сделал с этим…       — Это моя вина, — если бы… — я слишком долго был беспомощным и это отразилось на нем.       — Идиот, — грубо отрезал Мегуми, — он с самого начала зависел от тебя. — Но это началось только…       — После первой твоей попытки? — тот кивнул. — Сукуна больной, у него привязанность изначально была нездоровой. Просто отрицание у него затянулось.       Итадори нервно усмехнулся этому жесткому и саркастичному тону друга. Если бы кто-то такой появился в его жизни намного раньше, то вряд ли бы все стало настолько… сложным. После всего произошедшего у него будто забрали часть эмоций. Его то бросает в истерику, то в полное безразличие. Пару минут назад в нем пылали ярость и боль, а теперь — выжженная пустошь. От таких скачков он быстро устает, но Сатору магическим образом придает сил и успокаивает одним присутствием.       Однако Годжо весь их диалог подозрительно молчалив. Несмотря на то, что его глаза скрывали черные линзы очков, Юджи каким-то образом знал — тот не моргал с того момента, как пришел Фушигуро. В палате будто на несколько градусов упала температура. Это странно.       — Мегуми… — он судорожно выдохнул. — Могу ли я это… как-то остановить?       — К сожалению, я не совсем могу оценить степень его помешательства, — брюнет поднялся, поправляя больничный халат. — Мы сейчас работаем над твоей защитой. Позже Нанами-сан познакомит тебя с адвокатом.       Итадори уставился расфокусированным взглядом на свои руки. Дрожь не проходила, а уведомление давно превратилось в сжатый ком. И снова он бесполезен? В горле образовался ком, мешающий дышать. Как до такого все дошло? Может, стоило довести дело хоть раз до конца?       — Юджи? — он резко вскинул голову и наткнулся на обеспокоенный взгляд лазурных глаз из-под черных линз. — Тебе плохо?       Юноша слышал все так, будто в его уши протолкнули вату — до боли, до рези, до больного скрежета глубоко внутри. В животе его ножи, насекомые копошатся и сжирают органы. Под кожей черви, а на стенах бесчисленные глаза, скрытые под штукатуркой. Горячие большие ладони легли на его лицо и ощущения резко пропали. Он чересчур громко слышал собственное судорожное дыхание, а Сатору оказался чересчур близко, чуть ли не дыша ему на ухо. Но это не пугало, а по-странному успокаивало. Но когда это произошло? В какой момент? Юджи скосил взгляд в сторону и увидел хмурого Фушигуро.       — Ч…что? — непонимающе моргнул он. Разве Мегуми сидел так далеко? Почему такой яркий искусственный свет? Шторы задернуты, сейчас уже глубокий вечер. Но солнце еще светило, когда они разговаривали. Ведь так?       — Очевидно тебе стало хуже, — тихо начал мужчина, опуская его на подушку. — Из-за интоксикации и плохих анализов тебе перестали давать препараты, поэтому ты не ощущаешь приступы и не помнишь их.       — Я… будто слышал это уже… — зажмурился Юджи от пронзившей висок боли.       Сатору мягко улыбнулся, поправляя одеяло, и спокойно сказал, что они об этом говорили сегодня утром, что это нормально для его состояния, что не стоит переживать, что нужно отдохнуть и ему снова подберут нужные препараты. Мегуми на это молча кивнул.       На Итадори навалилась резкая усталость: от истерики, от приступа, от избытка негативных эмоций. Кажется, его начал бить озноб. Боковым зрением он уловил момент, когда Годжо проколол мешок с раствором и залил туда какой-то препарат.       — Мегуми, — прошептал Юджи, — а если все-таки я встречусь с Сукуной? Скажет ли он мне в лицо то, что в этом уведомлении?       Взгляд парня застыл на Сатору, который ставил ему капельницу. Он не мог не заметить, как резко напрягся актер, на пару секунд замирая.       — Сомневаюсь, но ты прав, — так как все внимание парня принадлежало Годжо, острый, ледяной взгляд, брошенный на Фушигуро, пропустить было невозможно. — Мы не сможем долго держать его в неведении, Годжо. Ты и сам это понимаешь.       Чужой рот изогнулся в горькой усмешке, а длинные, чересчур горячие пальца погладили его запястье. Он будто пытался себя заземлить. На Итадори эти манипуляции действовали как успокоительное, или это лекарство… Постепенно их разговор начал казаться таким далеким, размытым, а тьма с радостью приняла его в свои объятия. И уже все стало не таким уж страшным и тревожным. В голове, в животе и под кожей нет никакого копошения.       Пока Итадори не уснул окончательно, никто больше не проронил и звука. Мужчина поправил очки, окончательно закрывая глаза от посторонних.       — Годжо, надеюсь, ты не собрался бежать? — скептически хмыкнул брюнет. — А то вид у тебя не лучше подбитой псины.       — Ты как всегда умеешь прибодрить, Мегуми-чан, — зло ухмыльнулся Сатору.       — Итадори-куну не нужен слабый партнер, — что ж, атмосфера явно накалилась еще больше. — Хочу убедиться, что ты серьезен.       — Насчет этого не волнуйся, — градус враждебности резко упал.       Фушигуро на это лишь кивнул и, пожелав спокойной ночи, покинул палату. Им еще нужно будет подготовиться к суду и собрать информацию.       Годжо с хлопком двери резко сорвал очки и бросил их куда-то на тумбу. Внутри все кипело от бешенства, нездоровой тревоги. Он пытался три часа вывести юношу из ступора, стараясь вести себя хладнокровно, чтобы не испугать его. Мегуми же помогал растирать конечности, потому что в таком состоянии Юджи будто каменел — даже чтобы разогнуть пальцы и вытащить клочок бумаги, надо было попотеть.       Его раздражает чужое недоверие, но одновременно он осознает, как же чертовски прав его бывший ученик. Эта ноша тяжела. Сатору с трудом брал ответственность за себя, но тут полностью посвящал тело и душу заботе о другом человеке. Сугуру правильно сказал, что он сошел с ума. Его не раздражал Юджи, а собственное бессилие. Годжо готов караулить здесь каждый божий день, ставить капельницы, уколы, что сейчас и требовалось. Взял несколько дней отпуска за свой счет, чтобы словить очередной приступ и предотвратить последствия. Но сам он не совсем трезво мог оценить свое состояние.       Однако Сатору волновало не это. Больничная рутина отвлекала, само присутствие парня даровало умиротворение. Идея встречи парня с братом просто выбивала из равновесия. Хладнокровие и напускное равнодушие умирали в зачатке, как только в голове возникал даже намек на подобный сценарий. Перед глазами мелькали воспоминания, каким образом Сукуна прикасался к Юджи. Мужчина способен по памяти проследить руками все оставленные следы, и каждый чертов раз его разрывают внутренние черти. Ревность толкает его измученное сознание из крайности в крайность, будто тот нежный, трепетный поцелуй открыл ящик Пандоры, ключ от которого есть только у души его. Но сейчас она была в смятении, болезни, требовала заботы и помощи, поэтому закрыть его не мог никто. Паранойя обострялась особенно в те моменты, когда кто-то приходил в палату. Каждое слово могло стать триггером в нынешнем состоянии. Сугуру бы за подобное поведение разбил ему челюсть, вправил мозги и приказал забыть о собственном эгоизме. Однако Годжо понимал, что от Рёмена едва отличается — он каждый раз незаметно проверяет пульс Итадори. Только благоразумия больше ему отсыпали, видимо.       Сатору медленно моргнул, устало потер переносицу и перевел взгляд на спящего юношу. Губы сами расплывались в умилительной улыбке, а лицевые мышцы расслаблялись. Мужчина хмыкнул и прижал ладони к лицу, думая, что хотя бы так сможет удержать свой образ. Но для кого? Непонятно. Он уже достаточно натворил дел, чтобы все были в курсе его небольшой помешанности. Особенно огорчала осведомленность Рёмена. Знал бы об обстоятельствах, никогда бы в жизни не вел себя так открыто. Теперь Сатору стал одним из рычагов давления на Юджи. Это особенно выводило из себя. Экран телефона мигнул. Годжо нахмурился, подмечая знакомый контракт. Сообщение от Сукуны? С какого перепугу он ему пишет?

Суббота. 25 октября.

20:20 Надо поговорить. Завтра в 8. У станции Сибуя.       Зубы скрипнули от силы, с которой сжались челюсти. Казалось, телефон треснет. На лицо мужчины легла тень, лазурные глаза ядовито сияли от неожиданно охватившего бешенства. Никогда в жизни он не ощущал такую жажду чужой крови, чужих страданий.

***

      В небольшой однокомнатной квартире раздались осторожные шаги. Хруст под ногами вынудил нежданного гостя остановиться и включить свет. Мужчина зажмурился на короткое мгновение, затем посмотрел под ноги. Осколки с уже засохшей кровью раскиданы повсюду. На стенах и на полу оказалось намного больше следов. В помещении пахло пылью, таблетками, окисленным железом и… Юджи.       Сукуна прошел на кухню, открыл шкафчик с медикаментами, высыпал таблетки из вытащенной баночки и начал считать. Закончив, мужчина замер, облокотился о тумбу, а затем резким движением перевернул ее. С громким грохотом посыпались столовые приборы, кастрюли. Он… заметил. Тяжелое дыхание прервалось отчаянным стоном. Его взгляд зацепился за пустые баночки на полу. Старые препараты, которые Итадори выдавали после острого приступа психоза, но сменили из-за ухудшения результатов анализов. На ватных ногах Ремен зашел в комнату, где концентрация отчаяния выше. Разломанная мебель, такие же осколки, пустые баночки из-под таблеток, лежащее на полу окровавленное одеяло и порванные шторы. Тогда он не обратил на это внимание, но сейчас… Видимо, в некоторые моменты у Итадори были проблески осознанности. Он пытался согреться и уснуть. Сукуна с силой сжал челюсти.       В ванной Ремен старался не заострять уже внимание на беспорядок, потому что при взгляде на пол его сознание затуманивалось и в мозг протискивалось чужой переломанное тело. Он стащил дорогой пиджак, галстук и скинул на грязный пол. Достал из-под ванны ведро, тряпки, любимое масло Юджи. Брат всегда мыл все с ароматическими маслами. Особенно ему нравилось земляничное мешать с сандалом. Будучи одетым только в рубашку, брюки и туфли, он приступил к уборке. Особенно тяжело отмывалась кровь, потому что от ее вида хотелось склонить голову и позорно разреветься. Каждый раз он застывал на месте и делал короткие вдохи-выдохи. Сердце не на месте с тех самых пор. Его окружал запах Юджи, он мыл квартиру Юджи, отмывал его кровь, снова, он не мог спать без Юджи, он не мог существовать без него, дышать спокойно. Сукуна не видел его месяц — его не пускали, аргументируя ухудшением состояния. Радует, что блядский плейбой выглядел не намного лучше него. Такой же лихорадочный больной взгляд он не раз видел в зеркале, правда это было давно, ведь разбил его три месяца назад. Ремен не мог смотреть на себя, осознавая, что сделал. Предал единственное сокровище, манипулируя диагнозом. И вот к чему это привело. Однако то, что сидит глубоко внутри него, испытывает темное удовлетворение от одного факта — Юджи перейдет полностью под его опеку, официально станет принадлежать ему.       «Больше, больше, больше к нему никто не подойдет… эти черви не имеют права так нагло влезать в личное пространство Юджи…» — он одержим, это факт. Что с этим делать? К сожалению, Сукуна давно бросил попытки исправить себя, а младший с таким теплом принимал его. Он стал жаден до прикосновений, эмоций, близости. Именно с ним тактильный голод приобрел поистине чудовищные размеры, а еще питал его собственничество и ревность. Нахождение Годжо рядом с Юджи словно подняло эти чувство на новую ступень и позволило перейти точку невозврата.       Раздался звонок. Сукуна перевязал последний мусорный мешок и взял телефон, тут же отвечая с усталым вздохом. На улице уже глубокая ночь. В такое время может звонить только один человек.       — Итадори-сан очнулся, — Рёмен распахнул глаза, вспыхнувшие чем-то алым на дне зрачков.       — Когда? — мужчина не смог сдержать хриплого вздоха.       — Месяц назад, — холодный тон Ураюме тщательно скрывал напряжение, — очевидно здесь коснулась рука Годжо, босс.       — Ублюдок, — мрачно рассмеялся Сукуна. — И?       — Хигурума-сан отказался от сотрудничества и будет представлять интересы Итадори-сан, — после этого между ними повисла гробовая тишина. Мужчина судорожно вздохнул. Он знает. Знаетзнаетзнаетзнает… Перед глазами резко мелькнул пустой взгляд Юджи, когда тот вскрыл себе руки перед его глазами. Слезы, кровь… А потом он постепенно меняется в яростный, ненавидящий и ледяной. Родные губы с трещинками шепчут одно слово: «Убирайся… убирайся…». Одержимая решимость сменилась отчаянием и страхом. Ком в горле нарастал.       — Сукуна-сама? — раздалось обеспокоенное по ту сторону.       — Оставь меня.       Он сбросил звонок, открыл диалог с Годжо и хотел было высказать ему все. Этот ублюдок ограничил его от брата — не сказать, что он прям уж осуждает, балл за находчивость. Очевидно с его подачи подал встречный иск. Но, зная Юджи, такого не могло произойти без посторонней помощи. Он так хотел увидеть брата, обнять, поцеловать, но в связи с обстоятельствами тот вряд ли позволит приблизиться. Напечатав быстро сообщение о встрече, Сукуна только заметил как его трясет.       — Он бросит меня, — безумно улыбнулся мужчина и рассмеялся. — Бросит… господи, не бросай меня…