Сколько ты отдашь?

      Саске поставил на журнальный столик бутылку виски и два стакана. Наруто, сидевший на диване с поджатыми под себя ногами, лишь громко вздохнул: у него не получилось убедить Учиху в том, что нажраться в честь успешной операции Этьена — не лучшая идея. Выйдя из палаты, Саске впервые с момента аварии позволил себе выдохнуть и расправить плечи. Тревога и напряжение, что грызли его все эти дни, будто остались там, за дверью. По сжатым кулакам и упрямо вздернутому подбородку было видно, что он все еще винит себя за произошедшее, что считает себя ответственным и обязанным все исправить. Наруто не пытался его переубедить — Учиха всегда был глубоко убежден, что мир вращается исключительно ради него. Главное, что обреченность в его взгляде сменилась упрямой решимостью, на щеках появился румянец, а в голове — новая цель. В эту минуту Наруто понял, что самое страшное наконец позади. В груди развязался тугой узел, позволяя сделать первый со дня аварии глубокий вдох. Упрямый и решительный Учиха — это привычная норма. А значит, все будет хорошо.       Окрыленный маленькой победой и угрюмой уверенностью, что все можно исправить, Саске потащил Наруто в магазин со словами, что нужно отпраздновать и расслабиться. А алкоголь, по его мнению, был в этом лучшим помощником. Наруто никогда не был большим поклонником спиртного: он быстро пьянел, после чего хотел спать и всегда мучился жутким похмельем. Но Саске переубедить было сложно, и потому Наруто молча смотрел, как Учиха закупался виски и чипсами. Саске допустил ошибку, спросив, что Наруто хочет на закуску, и теперь им предстояло виски закусывать хрустящим фастфудом. Не самый полезный набор, но им было всего по двадцать три, они могли позволить себе вечер в компании вкусного холестерина.       Саске вернулся из кухни, отвлекая Наруто от мыслей. В одной руке он держал большую миску, доверху наполненную чипсами, в другой — ведерко со льдом.       — Твоя кислая физиономия портит мне настроение, — объявил Учиха, ставя посуду на стол.       — Просто думаю о том, как лечить тебя от алкоголизма.       — Лечить? — вскинул брови Саске, на его губах появилась ехидная усмешка. — У меня есть несколько идей.       Наруто закатил глаза и засунул горсть чипсов себе в рот, избегая ответа. Саске лишь усмехнулся и налил щедрые порции виски в стаканы. Он добавил пару кубиков льда и вручил напиток Наруто.       — За Этьена! — провозгласил Учиха и, стукнув полные до краев стаканы друг о друга, расплескал виски вокруг, а затем залпом выпил.       Наруто удивленно замер с поднесенным ко рту стаканом.       — Ты точно на пути к белой горячке, — предупредил он Саске, сделав один аккуратный глоток. Виски неприятно обожгло горло заставив поморщиться от горького привкуса.       — Это оправданный риск, — отмахнулся от него Учиха, закусывая чипсами.       — Оправданный? — с сомнением повторил Наруто, опуская стакан на столик и запуская руку в миску.       — Оправданный, — подтвердил Саске, а затем резко схватил Наруто за ворот футболки, развернул его и притянул к себе. Миска с грохотом завалилась на пол, рассыпая чипсы повсюду, но Наруто этого уже не заметил. Его внимание полностью было приковано к теплым, немного соленым губам, что настойчиво и властно накрыли его рот.       Саске не церемонился, не спрашивал разрешения. Наруто в считанные секунды оказался в горизонтальном положении, прижатый к дивану, с нахальным языком во рту, засунутым по самые гланды. Наглые руки пробрались под футболку, они блуждали по коже, оставляя за собой след из мурашек и заставляя кожу гореть. Поцелуй был горько-соленым от чипсов и виски и по-настоящему жадным. Наруто не мог представить ничего идеальнее. Зубы клацали друг о друга, царапая губы, а ногти впивались в кожу, оставляя следы. В нем не было ни намека на нежность и ласку, только голодная, неприкрытая нужда и острое, словно бритва, желание обладать. Этот поцелуй был так похож на них двоих, такой предсказуемый и правильный, что в голове лишь бесконечное «наконец-то», и мозг отключается, потому что думать невозможно, потому что от чувств разрывает.       Позволить Саске контролировать поцелуй, разрешить его рукам нахально исследовать тело — это не слабость, это необходимость. Снова почувствовать это неконтролируемое, почти болезненное влечение, от которого в легких горит кислород, разум укрывает белая пелена, а в кровь поступает конская доза дофамина. Словно наркотик, но в тысячу раз лучше. Телу одновременно холодно и горячо, потому что он наконец-то здесь, так близко, что плавится мозг. Именно он. Саске. Ему можно подчиниться, ведь в конечном итоге в эту игру играют двое. Учиха подчинял, не замечая, как сам становится зависимым. Саске была необходима иллюзия контроля, он хотел быть ведущим в этом танце, и Наруто позволял ему. Потому что, получив желаемое, Учиха непременно вернется за добавкой, а потом еще и еще. Он будет возвращаться всю жизнь. Они играют в эту извращенную игру, в такое «перетягивание каната» еще со школы, словно двое одержимых азартом игроков. Никто из них никогда не признает поражение. Выйти из игры тоже не выйдет. Они не заметили, как запутались в канате, который тянули, и закрутили узлы, которые развязать невозможно.       Эта разрушительная связь сформировалась очень давно, в их самую первую встречу. Наруто прочел в обжигающем взгляде черных глаз, что это надолго, вероятней всего — навсегда. Где-то на подкорке сознания сформировалась мысль, что Саске никогда не останется для него просто знакомым, бывшим одноклассником, кем-то из прошлого. Эти черные глаза обещали оставить шрамы там, где их нельзя увидеть и невозможно вылечить до конца. Саске не мог быть посредственным. Он был ослепительно ярким, выделяясь, как бриллиант среди угля, гордым и принципиальным, настолько, что зубы сводило от раздражения. Его дерзкая самоуверенность и упрямство бесили и восхищали одновременно. Саске ни перед кем не прогибался, был верен собственным принципам, даже когда весь мир был против него. Он был воплощением противоречий, половину из которых Наруто искренне презирал, в то время как вторая половина его восхищала. Учиху можно было любить или ненавидеть, третьего быть не могло.       В школе Саске играл роль злодея и самодура, безрассудного и жестокого подонка, и эта его роль стала главной в жизни Наруто. Никто не мог сравниться с Учихой, никто не вызывал у Наруто такой сильной ненависти и отвращения. Когда он сменил черный плащ плохого парня на белый костюм заботливого и влюбленного идиота, он изменил лишь свой внешний вид, его роль в жизни Наруто как была, так и осталась главной. Теперь Саске достаточно было взглянуть на него, чтобы по телу бежали мурашки, а желудок спешил исполнить тройное сальто назад.       Ничего не изменилось даже спустя пять долгих лет. Сейчас внутри Наруто все кувыркалось, словно на американских горках. От сумасшедшего желания темнело в глазах, а ведь это был лишь поцелуй. Они были полностью одеты, но возбуждение чувствовалось даже сквозь две пары плотных джинсов. Пах к паху, под идеальным углом, и кажется — даже этой едва ощущаемой близости достаточно, чтобы прийти к исступленной, долгожданной разрядке.       Саске вжимал его в диван, покачиваясь вперед-назад, дразня и заставляя тело болеть от желания. Его губы спустились на шею Наруто, где Саске методично и властно оставлял дорожку из засосов на коже. После всего, что случилось, после их сложного и болезненного расставания Учиха словно пытался пометить его. Убедить всех и прежде всего себя, что теперь Наруто действительно принадлежит ему, что он не уйдет, не исчезнет. Наруто прогнулся, откинув голову назад, предоставляя Саске больше места. Пусть.       Собственническая натура Саске всегда граничила с помешательством, но Наруто находил в этом какое-то извращенное удовольствие. Никто и никогда не хотел его так, как Учиха.       Эта неистовая, хаотичная и одуряющая прелюдия длилась целую вечность. Саске избавлял его от одежды быстро и последовательно, но при этом никуда не спешил. Он изучал тело Наруто миллиметр за миллиметром: целовал, едва касаясь губами, обжигая горячим дыханием кожу, а потом резко прикусывал, заставляя шипеть от боли. После этого Саске, словно извиняясь, обхватывал губами место укуса, засасывая травмированную кожу, лаская ее языком.       Это было похоже на пытку. К тому моменту, как Саске стянул с него джинсы, Наруто трясло от возбуждения, а яички болезненно ныли, требуя разрядку.       — Саске, заканчивай эту игру, я больше не могу, — прошептал Наруто, когда дыхание Учихи обожгло его член, сквозь ткань черных боксеров.       Саске поднял голову и посмотрел на него. Его глаза неестественно блестели от возбуждения, черные волосы торчали во все стороны, губы опухли от поцелуев, а обычно бледная кожа горела румянцем. Наруто в жизни не видел ничего красивее.       Саске усмехнулся, дернул за резинку трусов и одним уверенным движением стянул их вниз до колен. Он помог Наруто вытащить одну ногу, после чего полностью потерял к ним интерес. Боксеры остались болтаться на левой ноге, но Наруто тут же забыл об этом, потому что губы Саске наконец оказались там, где он больше всего хотел их почувствовать.       Саске не стал брать в рот сразу, он долго водил кончиком носа по члену, вдыхая запах и дразня своим дыханием. Наруто не решался говорить. Он находился на грани. Все тело напряжено, словно тетива, готовая вот-вот спустить стрелу. До боли хотелось разрядки и в тоже время хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался.       Наруто поднял руку, зарываясь в темные волосы, сам до конца не понимая, что собирается сделать: надавить на макушку, чтобы наконец-то кожа к коже, или же отстранить, чтобы эта пытка закончилась, и они наконец перешли от прелюдии к делу.       Саске решил за него. Теплые губы накрыли головку, язык скользнул по уздечке, чертя цифру восемь, заставляя пальцы на ногах сжаться от наслаждения. Саске не спускался ниже, дразнил лишь головку, но даже этого было достаточно: Наруто уже давно находился на грани оргазма. Он подался вперед, чувствуя, как тело сковало напряженное предвкушение, еще немного и…       Крепкая ладонь сжала член у основания, и Саске, выпустив головку изо рта, с нахальной усмешкой посмотрел на Наруто. Узумаки ошарашенно таращился в ответ, не понимая, что происходит.       — Кто был восьмой, Наруто? — голос Саске звучал сипло, а глаза пугали, в них было что-то совершенно безумное.       — Восьмой? — ошарашенно переспросил Наруто, не понимая, почему они вообще разговаривают. Болтать ему хотелось сейчас меньше всего.       — Ты сам сказал, что был еще один, о ком я не знаю. Кто? — ладонь на члене сжалась сильнее.       Наруто не сразу понял, о чем говорит этот сумасшедший, но, когда его затуманенный возбуждением мозг наконец сложил два и два, он едва сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. От приступа истерического смеха его сдержала лишь недружелюбно настроенная ладонь на члене.       Саске действительно был психом с явными маниакальными наклонностями, и Наруто никогда в своей жизни так сильно никого не любил, как этого больного придурка. Эта мысль, такая ясная и ошеломляюще честная, пронзила мозг красной, пульсирующей нитью. Она заполнила собой все, коснулась каждой клеточки тела и растворилась, осев где-то глубоко, в самых костях.       — Ты сумасшедший псих, и я не понимаю, за что тебя люблю.       Слово вырвалось невольно. Пять минут назад он не мог даже подумать о нем, не то что произнести вслух. Но как только губы закончили выводить второй слог, на душе стало тепло и спокойно, а в груди разрасталось что-то настолько прекрасное, что всеми прилагательными в мире не описать его красоту. Это слово словно уничтожило все сомнения и тревоги, стало решением всех проблем.       На лице появилась дурацкая улыбка, Наруто чувствовал ее и не мог ничего с ней поделать. Мышцы словно парализовало, превратив его в полоумного дурачка. Безумно хотелось смеяться, а лучше ржать во весь голос, так чтобы соседи с перепуга стали стучать в потолок. Потому что он впервые в жизни сказал это слово, и чувство, растущее внутри с каждой секундой, наполняло эйфорией, пьянило и лишало рассудка.       Саске смотрел на него не моргая. Он завис, словно старый компьютер, пытающийся справиться со сложной задачей. С широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, он выглядел так, словно его огрели чем-то тяжелым и отбили способность мыслить.       Выражение его лица было так не похоже на коронную-лицо-кирпичом-мину Учихи, что сдерживать смех стало невыносимо, и Наруто расхохотался. Трясясь всем телом, он привстал на локоть, схватил Учиху за ворот футболки и потащил на себя. Саске не сопротивлялся, и Наруто воспользовался его временным оцепенением, стянул с Саске футболку и ловко поменял их местами, подмяв Учиху под себя.       Устроившись на бедрах Саске, он наклонился так низко, что они касались кончиками носов, а затем, четко чеканя каждое слово, смотря в черные распахнутые глаза, произнёс:       — Ты ревнивый придурок, Учиха...       И не давая возможности отреагировать, поцеловал Саске так, как не целовал никого и никогда. Этот поцелуй кричал о том, что он не решился произнести во второй раз: «...но я все равно люблю тебя», — ощущалось в каждом прикосновении, в жарком вдохе и выдохе, в крепко зажмуренных глазах и дрожащих руках.       Саске наконец-то очнулся, его пальцы судорожно вцепились в бедра, оставляя синяки. Руки скользнули на спину, и он прижал Наруто к себе до хруста в ребрах. Наруто недовольно замычал, пытаясь прервать поцелуй, но Саске упрямо накрывал его губы своими. Целуя, словно в первый и самый последний раз. Задыхаясь от нехватки кислорода, до звона в ушах и черных кругов перед глазами. В этот раз за контроль боролись оба, жадно, грязно, с надрывом, пытаясь завладеть, поглотить.       Руки на пояс, звук расстёгнутой молнии, и наконец ничего не мешает. Первое прикосновение кожа к коже, и из гортани вырывается стон. Невольный, глухой и протяжный, на выдохе, один на двоих.       — Хочу тебя, — грубое, властное, словно приказ, но между строк нежность и неприкрытая нужда. Саске не может сказать ему «люблю» в ответ, но это «хочу» словно кричит о чем-то большом, о пугающе необъятном.       Вытряхнуть смазку из смятых джинсов не так уж легко. А если не прерывать поцелуй, одной рукой и не глядя? Кажется, невозможно, но у них получается.       Скользкими пальцами по нежной бархатной коже, от яичек и ниже к тугому колечку мышц. Прикосновение нежное, аккуратное, словно они не спешат, словно их не раздирает животная, невыносимая похоть.       И в этой нежности столько всего, о чем Саске молчит, что крышу срывает, и Наруто толкает его руку в сторону, потому что они не дети, потому что он не сахарный, потому что нужно здесь и сейчас.       Тянуть себя неудобно: он корчится в странной позе, торопится, чувствуя, что завтра будет об этом жалеть. Один палец, через секунду второй, пару грубых движений — третий. Саске пытается его остановить, возразить, но Наруто все еще сверху.       Резинку на член привычным движением, и в глазах Саске недовольство. Снова читаются мысли о тех, кто был «до», и хочется врезать ему за тупость и, черт возьми, лицемерие, потому что его «до» почему-то не имеют значения. Наруто сдержался, не врезал, но укусил больно, до крови, чтобы не отвлекался.       Аккуратно сесть на головку, через силу расслабиться, выдохнуть и спуститься чуть ниже. Внутри все горит, но это не важно, потому что он ждал пять гребаных лет.       Сесть глубже, опуститься чуть ниже и наконец коснуться яичек. Позволить себе лишь минуту. Минуту на то, чтобы насладиться чувством заполненности, впечатать в память черные от желания глаза и распухшие от поцелуев губы. Отпустить пять лет тоски и сомнений, потому что теперь это не имеет значения, и позволить себе наконец быть здесь и сейчас.       Движения хаотичные, резкие и глубокие. Боль смешивается с удовольствием, и с каждым новым толчком наслаждение побеждает, укрывает, снося крышу. Этот секс далек от идеала: грязный, со сбивчивым ритмом и хлюпающий из-за большого количества смазки. В нем не может быть ничего нового, все давно исследовано и открыто до них, и все же это не просто способ получить удовольствие. В нем что-то глубокое, что-то, что задевает душу и наполняет каждую клеточку тела желанием жить. В нем мурашки по телу от чужого дыхания, и страшно смотреть друг другу в глаза, потому что там правда, голая и неприкрытая. Пугающая.       Ладони на ягодицах, до синяков, заставляют насаждаться сильнее, вспотевшие плечи, по которым руки то и дело скользят, и широкие зрачки, почти закрывшие радужку. Рваное дыхание, выскакивающее из груди сердце и поцелуй, в котором так много языка и на удивление мало агрессии.       Это не секс, потому что секс только про удовольствие, это же нечто намного большее. Потому что он разрушает «тебя» и создает «вас». Это что-то на букву "л", что так страшно произнести.       Рука Саске ласкает член, быстро, уверенно, властно. Большим пальцем по уздечке, изогнув под нужным углом кисть, и становится невыносимо прекрасно, и в голове пустота, потому что вся кровь она там, внизу живота. И непонятно, да и вовсе неважно, кто из них кончил первым, потому что снова стон, один на двоих, и волна экстаза заставляет забыть, как дышать.       А дальше крепкие руки на голой спине и хриплое:       — Только попробуй утром сбежать.       Нет сил рассмеяться, только уткнуться в плечо и губами шепнуть:       — Не надейся. ***       Наруто вырубился практически сразу, обвив тело Саске, словно осьминог-переросток. Сперма неприятно липла к телу, но мысли о душе не посещали. Учиха лежал в темноте, поглаживая светлую макушку, и пытался унять взбудораженный мозг. Он верил, что Наруто никуда не денется, что останется с ним не только на утро, но как минимум на ближайшее будущее, что у них это самое будущее действительно может быть. Однако паранойя всегда была лучшим другом семьи Учиха, и Саске, видимо, не удалось избежать вызывающего ее гена.       Наруто не просто хотел быть с ним, он признался Саске в любви. Каждый раз, когда он думал об этом, сердце пропускало удар.       Это было далеко не первое признание в любви, что слышал Саске, не входило даже в первую сотню. Еще в школе наивные девушки торжественным голосом объяснялись ему в чувствах, говоря с придыханием и смотря прямо в глаза. Каждая считала свое признание особенным, ценным даром, величайшей привилегией. Были и мужчины, что шептали эти слова среди простыней, пытаясь задобрить и что-то получить. Но все они не имели для Саске значения, никто из них не знал его достаточно хорошо, чтобы любить. Они любили придуманного Саске Учиху, того кем он никогда не был.       Наруто же знал его самые темные стороны, знал так глубоко и досконально, как никто другой. И его сказанное невзначай, словно нечто обыденное, признание было ценнее тысячи самых напыщенных речей о любви.       Саске не был к нему готов, он догадывался, даже скорее надеялся, но никогда не думал услышать. Разговоры всегда были их слабостью. Картина, где Наруто с придыханием держит Саске за руку, заискивающе смотрит ему в глаза и признается в любви, было настоящим абсурдом. Учиха давно уже перестал обманываться насчет собственных чувств. Он знал, что его привязанность к Наруто имеет особый характер. Знал, что это именно то, о чем поют в песнях и про что снимают кино, знал, но никогда это не называл. Какая разница, если это только у него в голове?       Он никогда не собирался говорить Наруто об этом. А Узумаки сказал. Потому что он всегда был лучшим человеком, чем Саске.       Учиха вздохнул, хотелось курить, но не настолько, чтобы вылезти из-под спящего Наруто. Он не был уверен, что даже пожар сможет заставить его двигаться. Еще раз скользнув ладонью по мягким светлым волосам Саске закрыл глаза.       Быть может когда-то, лет через двадцать, он сможет сказать это слово Наруто в ответ. Главное, чтобы Узумаки захотел быть рядом так долго.       Саске уснул, как это часто бывает, не заметив подкравшуюся усталость.       Зато проснулся он очень даже сознательно: от мокрого языка и горячих губ на своем члене .       Наруто никуда не исчез, а наоборот, громко заявил о своем присутствии лучшим утренним минетом в жизни Саске. И дело вовсе не в технике, она была неплоха, но все же не идеальна, дело в светловолосой макушке, голубых глазах и похожей на солнце улыбке. Все дело в том слове, которое мозг упорно отказывался произносить. Но это не помешало Саске ответить взаимным минетом.