Ахматовскими стихами

Ты выдумал меня. Такой на свете нет. Такой на свете быть не может.

Точно меня с кем-то попутал. Наверное влюбился в образ из телевизора, в сильную женщину, девушку… Девочку. Наверно. Нет, такого не может быть. Во мне годами не видели девочку или я просто очень сильно себя в этом убедила. За красной помадой не видно же девочки Тани! Не видно её боли, искусанных губ и ночных истерик. Правда? Скажи, что влюбился в образ, а не в душу, мне легче так будет отпустить. Прошу скажи это сейчас. Именно сейчас, чтобы я развернулась и не о чем не жалела.

Мы встретились с тобой в невероятный год, Когда уже иссякли мира силы

Когда перестала верить в то, что смогу ожить. Когда перестала ждать своей весны. Когда уже окончательно замёрзла. Когда потоки слёз были объемом больше мирового океана. Когда начали шептала в пустоту «Ну не может быть так больно! Не может человек столько чувствовать боли и одновременно ничего… не чувствовать» Когда все, что спасало — часы с сыном. Иногда сцена. Когда давили стены дома и тонула в холодных простынях. Я никогда никому не кричала о помощи. Никогда никому не смотрела в глаза. Ведь никто не ставил целью меня спасти от бездны. Да, я странная, но и ты не такой… Ты просто… Ты просто впервые увидел мой внутренний ливень. Ты просто единственных, кто готов падать в мою бездну вместе со мной… Просто для того, что бы спасти от падения ниже. Будь я обычной, не шептала бы в темных коридор «прошу спаси». Не ждала бы твоих касаний, несмотря на установки, что недозволительно для тебя докосаться меня. Моя душа начала доверять тебе быстрее, чем я её тебе открыла. Только ты меня уже прочитал. Будь я обычной, не выбегала в ночную тьму Киева в истерике и не брела куда глаза глядят. Не желала бы, что бы ты меня нашёл. Не вызывала бы такси, потому что ни ноги, ни каблуки, ни кроссовки не выносят мою жизнь. Не спускалась бы к Днепру с желанием затопить великую реку собственной солью, чтобы больше никто не нашёл. Была не в силах кричать. Просто плакала на берегу… не надеясь, что ты найдёшь. Я до сих пор не знаю, было ли это галлюцинациями больной от слез головы, промерзшее тело или там действительно был ты. Твой силуэт.

Без фонарей, как смоль был черен невский вал, Глухая ночь вокруг стеной стояла… Так вот когда тебя мой голос вызывал! Что делала — сама еще не понимала.

Не Нева, но тоже холодная. Да и я не Анна Ахматова… А я действительно вышла там, где погасли фонари. Дрожащим, охрипшим голосом разрываю ночной мрак: - Дан… И думаю… это же правда ты? Это же ты, я же не ошиблась своим ужасным зрением, да? Прошу, скажи хоть что-нибудь? Но чуда не произошло… я это осознала когда силуэт спускался по лестнице. Не твои черты лица. Не твои тёплые янтарные глаза. Это, черт возьми, не ты. А бежать не куда. Впереди лишь корка льда… Прошу, услышь меня! Ты говорил, что ненавидишь ноябрь. Я в тот момент, была готова назвать апрель любимым месяцем, если эта вера спасёт мне жизнь. Тонкий ноябрьский лёд хрустел под ногами. Ты говорил, что чувствуешь меня. Я молилась, что бы сегодня это было так. Тихо шла, ожидая тебя. Услышав шорох сзади, со страха иду быстрее. Кажется, уже забыла, что до дрожи боюсь темноты. — Таня! Оборачиваюсь резко… неудачно. Слышу как подо мной с треском ломается лёд. Ничего не помню после.

***

Дан срывается с места, предварительно размотав шарф. Доползает до лунки за секунды и видит её огромные от страха глаза. Она едва ли не зубами держится за лёд, чтобы не быть течением снесенной. Завязывает петельку, что бы она смогла за неё взяться. — Держи крепко. Тань, держи, мы справимся. Судорожно хватает шарф и сжимает окоченевшими хрупкими пальцами. Лишь глазами моргает ему, что готова. Осторожно тащит, боясь причинить ей боль, но ещё сильнее боясь, что она замёрзнет. Вытащив её на берег, был схвачен её тонкими руками и слышал всхлип в грудь. — Ну все, девочка… все в порядке. Поехали домой, родная. Ответа не слышит Она не дышит

***

Очнулась от его сильного шепота с мольбой «задышать». — Таня, родная, ты сможешь, ну же. Не знаю сколько прошло времени, но мечтала увидеть в темноте его глаза. Благодарила за то, что сейчас меня спасал. Набираю в легкие ледяной воздух. — Ты смог, спасибо. — Малышка, — сжимает в объятиях и быстро пересекая ступени подходит со мной на руках к машине. Аккуратно усаживает, снимая с меня мокрый свитер отдаёт свитер из машины, сверху одевает пальто и кутает ноги в клетчатый плед. — Ты не представляешь, как я за тебя переживал, — согревает в объятиях, крепче сжимая. — К тебе? — Пожалуйста… Выходит с заднего сиденья и усаживаясь смотрит на меня в отражении. — Тот силуэт был не я. Мне жаль, что из-за какого-то придурка я чуть не потерял тебя, а ты чуть не потеряла  жизнь...— а после молчали до светофора. — Тебе надо что-то горячее? — Только дома, пожалуйста. — Хорошо. Тебе тепло? Поспи, я донесу если что. Могу лишь смущаясь шептать тебе: — Спасибо.       Не скажу за что именно. Но за все. Спасибо, что побежал искать меня, как только увидел пустую гримерку. Спасибо, что вспомнил мой любимый спуск к Днепру. Спасибо, что сказал пьяному человеку, что в ночью в реке ночевать не удобно и его не было на тот момент, когда ты второй раз за ночь спасал. Спасибо, что без раздумий пополз по ноябрьскому льду, потому что для тебя важнее была я. Спасибо за то, что в три часа ночи везёшь меня в твоей одежде ко мне домой, хотя к тебе было бы быстрее и комфортней. Спасибо за то, что донёс меня до постели и сутки, не смотря на собственную усталость, от неё не отходил, отпаивая чаем с мёдом и с нашей любимой пихтой и рассказывая сказки. Спасибо. За то, что оживил. Позволил дышать. И позволил снова видеть мир. и я сейчас не только про реку

И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом, По осени трагической ступая, В тот навсегда опустошенный дом, Откуда унеслась стихов сожженных стая.

А ещё за то, что стены этого дома снова услышали мой и детский смех.