Ghost of the future

Весь оставшийся вечер в пабе, сразу после выступления Югёма, прошёл для меня как в тумане. После такой многозначительной «тишины», которая произошла между мной и Лиамом, я никак не мог прийти в себя. Нет, я не витал в облаках и не был скованным, как это происходило обычно. Как раз наоборот. Эта странная, опьяняющая магия между нами не отпускала меня, вызывая во мне всё больше желания. Я безотрывно следил за Лиамом, его движениями, его мимикой, трепетом ресниц и дёргающимися уголками губ. Лишь за один вечер я смог узнать, что когда он очень рад, то в его глазах появляется задорный блеск, благодаря которому можно прочесть всё, что он чувствует. И наоборот, каждый раз, когда он злился, то я улавливал, как слегка кривятся его губы, а пальцы впиваются в кожу или одежду, сжимаясь в кулак. Удивление или же любопытство — наклон головы в сторону. Беспокойство или волнение — быстрое моргание и дёргающиеся брови. А ещё мы много разговаривали. Даже когда мы разошлись по домам, я продолжал наш с ним разговор в телеграме, подкрепляя его какими-нибудь фотографиями или картинками. Мы говорили обо всём и ни о чём сразу, уделяя внимание каким-нибудь глупостям или же серьёзным, глобальным вещам. И пока я был подвержен этому воздушному состоянию, Югём, видя всё это, прекрасно понимал, что происходит, и именно поэтому не лез с расспросами. Однако, стоило мне отоспаться, и с первыми же лучами солнца, которые снова, как по волшебству, прорезались сквозь тучи, я столкнулся с его самодовольным лицом. Весь такой любопытный, со взглядом, в котором читалось «Я всё вижу», он сразу стал рассказывать мне, что наблюдал за нами со сцены. И слушая его рассказ, как человека со стороны, я поражался тому, насколько для окружающих, оказывается, всё очевидно. И если я уже смирился с тем, что выгляжу как влюблённый дурак, при этом молясь всем Богам, чтобы Лиам об этом не догадался, то услышать, что он выглядит точно так же, было сравнимо со взрывом атомной бомбы. Не веря словам друга о том, что, как ему показалось, Лиам смотрел на меня не менее влюблённо, чем я на него, я лишь махнул рукой, не желая чувствовать ложную надежду. С самого начала мне было понятно, что Лиам сам по себе такой человек, который не имел большой круг общения и именно по этой причине искал друзей. И так получилось, что он увидел друга именно в моём лице, просто случайно набрав по ошибке не тот номер. Это я и сказал Югёму, раздражаясь из-за того, что тот был твердолоб и убеждён в обратном, при этом заставляя меня чувствовать это маленькое, неумолимо быстро прорастающее чувство надежды. Я же, словно поражённый побочным эффектом всех этих чувств, ощущал, как с каждым днём во мне что-то продолжает неутолимо расти. Не только надежда, нет. Я чувствовал эти пронизывающие мои лёгкие ветви, распускающиеся на них бутоны и то, с каким рвением они опутывают моё сердце. Стоял в душе и с закрытыми глазами прикасался к коже на груди кончиками пальцев, испытывая лёгкую вибрацию при вдохе и резонанс с той энергией, что хранят мои руки. Я знал, что она принадлежит не мне, и испытывал от этого двойственное чувство, словно мне действительно отдали частицу себя и оставили на хранение. Я задыхался и кашлял, предполагая, что, возможно, у меня просто ангина или бронхит в запущенной стадии. Думал, что это не в груди так сильно тянет от тоски, а лёгкие страдают от вируса или холодного воздуха. Голова болит от температуры, а не от пылающего в ней жара, вызванного мыслительным потоком и пеплом воспоминаний. Но, вытащив градусник, я увидел привычные мне тридцать шесть и шесть заместо температуры под сорок. И открыв окно, я вдыхал воздух, не чувствуя першения в горле или тупой боли, которой отдавали бы лёгкие. Стоит мне наконец отмести все эти мысли, как я тут же, возвращаясь к образу уже любимого мне человека, чувствовал тянущую тоску. Тянущую, не острую и не тупую. Не резкую и не сильную. Она просто напоминала о себе, заставляя сходить с ума от тяги и желания оказаться как можно ближе к нему. К тому самому человеку, что затерялся где-то на улицах Лондона, пока я, по своим примеркам, бесполезно тратил время в университете. Внезапно меня посетила мысль, что во мне правда растут цветы и такое понятие, как «Ханахаки», действительно существует. Потом я стал думать о том, какие именно цветы подошли бы Лиаму, и остановился на васильках, таких же прекрасных, как и его глаза. Или же на ванили, чей запах впитали его волосы и тело. А может, всё вместе. Я не мог знать наверняка. Однако, при этом был уверен, что это очень поэтично и правильно. И даже когда мне задали вопрос, который я не услышал и с третьего раза, я больше верил не словам преподавателя о том, что я отбился от рук, а словам Югёма, характеризующим меня как «влюблённого дурака». Потом же мне пришло сообщение, которое будто вернуло мне жизнь, и я, закашлявшись от просыпающихся во мне бутонов, объявил другу: — Лиам позвал нас в гости к бабушке. Написал, что она и сестра хотят познакомиться с его новыми друзьями. Мгновенно воодушевившись, Югём хлопнул меня по плечу и в то же мгновение сказал: — Чёрт возьми, он уже зовёт тебя знакомиться с родственниками. — Поиграв бровями, он поправил свой рюкзак и переместил гитару с одного плеча на другое. — Это ли не знак?! Закатив глаза и быстрым шагом спустившись по лестнице, я выскочил из университета на улицу и, вдохнув прохладного воздуха, ответил: — Во-первых, он позвал не только меня, а нас обоих, а во-вторых, — сделав паузу, я, улыбаясь как последний дурак, что мне не свойственно, добавил: — Я уже понял, что болен Ханахаки. Как обычно закуривая после пар, Югём, чуть меня обогнав, дабы посмотреть прямо в глаза, спросил: — Чем-чем болен? — Ханахаки, — уже с меньшим энтузиазмом ответил я, — это когда из-за того, что влюблён безответно, внутри тебя начинают расти цветы. Друг, внезапно поперхнувшись и начав судорожно кашлять, следом громко рассмеялся, напугав при этом проходящих мимо него студенток. Хватаясь за грудь, он громко спросил: — Боже, Мэтт, и ты скрывал от меня это?! Смущаясь того, что Югём слишком сильно шумит прямо посреди улицы, я, не до конца понимая, что он имеет в виду, ответил вопросом на вопрос: — Что именно? — То, что ты, оказывается, такой романтик… — уже слегка успокоившись, ответил Югём. — Почему вместо того, чтобы предположить, что Лиам может чувствовать по отношению к тебе то же самое, ты уже причислил себя к неизбежно больным? Ещё и болезнь такую приписал, которой не существует! Слишком красиво для тебя, не думаешь? — Думаю, — не стал препираться я, — но это не отменяет того факта, что он ко мне ничего не чувствует, кроме дружбы. Снова засмеявшись, Югём внезапно остановился перед ларьком с цветами и задумчиво затянулся. Не понимая, что он делает, я встал рядом с ним и стал ждать, пока он выдаст очередную умную мысль, которая, я уверен, зарождалась у него в голове в эту самую минуту. — Так, раз уж мы идём в гости, то я думаю, нам нужны цветы, — сказав это, он резко повернулся ко мне и выставил руки. — Что? — непонимающе пробубнил я. — Денег дать? — Какие деньги?! — возмутился Югём. — Цветы! Плюй давай! Мгновенно вспылив, я замахнулся и дал другу смачный подзатыльник, после чего пыхтя развернулся и пошёл в сторону общаги. Правда, уйти далеко мне не позволила быстрая хватка Югёма, сконцентрированная на капюшоне моей толстовки. Остановив, он заставил меня вернуться и действительно выбрать цветы, которые впоследствии мы должны были подарить бабушке и сестре Лиама.

***

И так всё и должно было быть… Если бы не тот факт, что я, по собственной инициативе, как полный кретин, купил три маленьких василька. Поражаясь тому, что они в принципе оказались в той странной лавке, где, как потом мы поняли, продавали в основном простые цветы и травы в горшках, я просто не смог их не купить. И теперь стоял вместе с Югёмом у двери в квартирку бабушки Лиама, держа их в руках и не представляя, как именно буду их дарить. Как можно было вообще до такого додуматься?! Купить и подарить цветы парню. Немыслимо! Но всё это быстро отошло на второй план, стоило двери перед нами отвориться и показаться тому самому человеку, из-за которого я скоро начну плеваться этими самыми цветами. Уставившись на него во все глаза, я не сразу услышал его голос, обращённый к нам обоим, не сразу заметил мельтешащую в ногах овчарку, что громко лаяла, оповещая, что мы зашли на запретную территорию. Всё это померкло, стоило мне увидеть улыбку Лиама и такую неприкрытую радость в его глазах. Но, благо со мной был Югём, что, как и всегда, быстро привёл меня в чувство, долбанув по спине. — А, да, п-привет, — замямлил я, чуть опустив голову вниз и пряча за чёлкой глаза. — Вы её не бойтесь, — держа собаку за ошейник и оттаскивая в сторону, тем самым пропуская нас внутрь, произнёс Лиам, — она с виду такая грозная, на деле очень ласковая. И правда, стоило парню с васильковыми глазами произнести пару успокаивающих слов и провести по голове собаки ладонью, как она тут же умолка. Высунув язык и виляя радостно хвостом, она прижалась к его ногам и с любопытством осматривала незнакомых людей. — Как зовут? — поинтересовался Югём, быстро снимая обувь и вешая куртку в шкаф. — Афина. Но лучше просто Афи. Внезапно появившаяся в проходе девушка, чей голос и произнёс имя собаки, мгновенно привлекла наше внимание. Псина, к слову, тут же среагировав, оторвалась от Лиама и перебежала к ней, садясь рядом и буквально говоря всем своим видом: «Вот мой хозяин». — В честь древнегреческой богини, — добавила та самая хозяйка, поднимая на нас свои глубокие карие глаза. Я же, с полным недоумением опуская руки по швам, выпучиваю глаза в немом шоке, пока та, увидев меня, делает тоже самое. — Твою мать… — выдаёт она, заулыбавшись и тыкая в меня пальцем, — ты же этот… ну тот парень… — задумавшись, она несколько секунд судорожно соображала, а потом резко прокричала: — Босх?! — А ты Пикассо, — не менее удивлённо произнёс я, поражаясь тому, что при таких странных обстоятельствах повстречал ту же девушку, с которой провёл свою первую попойку. Девчонка, будто бы дико обрадовавшись моему появлению, буквально вся засветилась и в два быстрых шага оказалась рядом со мной. Обхватив меня руками, она крепко сжала меня в объятиях, отчего я чуть не выронил несчастные васильки на пол. Продолжая пребывать в замешательстве, я даже на мгновение забыл о том, что всё это происходит в доме бабушки Лиама. И это значит… его старшая сестра?! Та самая девчушка, с которой я базарил за искусство и распивал пиво?! — Я потом так злилась на своих друзей! — наконец отлипнув от меня, произнесла она. — Утащили меня раньше, чем я узнала твоё имя. Вспоминая, насколько мы были пьяны на момент нашего расставания, я даже не удивился, что она не успела спросить моё имя. Ей явно было не до этого… Да, как и мне, в общем-то. И именно в этот момент, развернувшись, дабы напомнить Югёму, что кроме моих дурацких васильков в нашем арсенале ещё целых два букета, я буквально застываю. Мой друг, крепко сжимая цветы ромашек вместе с маленькими розочками смотрел на девушку рядом со мной такими глазами, будто она самое настоящее восьмое чудо света. Поражённый до глубины души, так как вижу подобное в нём впервые, я на мгновение тушуюсь, но быстро беру себя в руки и решаю спасти положение. Так сказать, отплатить ему за всю ту помощь, что всё это время оказывал он мне. Тяну его за локоть и произношу: — Цветы, к слову, вам… Мда, без алкоголя я не такой разговорчивый, однако девушка, словно и не замечая разницы или просто-напросто не обращая внимание, тут же перевела взгляд на Югёма. Затормозив буквально на мгновение, что показалось мне странным, она мило улыбнулась и, кивнув, протянула руки дабы забрать оба букета. — Спасибо большое… А ты? — как бы намекая на имя. Я же, подняв бровь, уставился на неё с недоумением, так как именно МОЁ ИМЯ она так и не спросила. — Югём! — мгновенно отмер мой друг, отвечая явно громче, чем нужно. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — тут же произносит девушка, — меня зовут Лиза. Видя, как тот нервно улыбается и несколько раз ей вежливо кивает, я, продолжая находиться в замешательстве от происходящего, наконец посмотрел на единственного человека, ради которого здесь нахожусь. Лиам, выглядя так, будто бы потерялся в лесу и не знает, где выход, сжимал и разжимал края своего персикового худи. Только сейчас обратив внимание на то, как именно он одет, я с лёгким удивлением отметил, насколько ему идёт обычный, домашний стиль. Весь такой уютный, в серых спортивных штанах и худи, с огромными от удивления глазами и губами в форме буквы «о». В мыслях мгновенно рождается жгучее желание обнять его, почувствовать это окутывающее тепло его энергетики. Заметив мой взгляд, Лиам тут же перестал выглядеть таким испуганным и потерянным, словно хватаясь за меня и передавая одними глазами: «Что здесь происходит?». И пока Лиза, обменявшись любезностями, забрала цветы и ускакала в неизвестном направлении, я, набравшись смелости, попытался его успокоить, сказав: — Я уже знаком с твоей сестрой, — конечно же, уточнять, точно она его сестра или нет, я не стал, так как это было понятно с самого начала, — мы пообщались в пабе, кхм. — Запнувшись, я испугался, что дальнейшие слова окажутся ему неприятными. Однако, понимая, что не расскажу я — расскажет сама Лиза, решив не тянуть, я всё же договорил: — Когда я впервые выпил. Тут наконец вернулся на землю и сам Югём, схватив меня за плечо и спросив: — Прямо в тот вечер? В пабе? Закатив глаза и посмотрев на него, я ответил: — Да, Югём. В тот вечер, в пабе. Удивлённо вытянув лицо, друг покачал головой и забавно произнёс: — Вот так тесен мир… Закончив наконец-то со всей этой ситуацией и окончательно разобравшись, мы последовали за Лиамом на кухню. Уже там мы увидели вполне молодо выглядящую бабушку, с которой в то же мгновение и познакомились. Улыбчивая женщина, завидев нас, подорвалась с места и стала обнимать нас по очереди, благодаря за цветы. Немного испытывая дискомфорт из-за неумения нормально контактировать с незнакомыми людьми, я сначала весь зажимался и старательно отводил глаза. Но стоило мне заметить, с какой радостью за нами наблюдает сам Лиам, я всё же выдавил из себя подобие улыбки и даже попытался пару раз поддержать диалог. Я никогда не умел находиться ни в компаниях, ни в семейных посиделках. Даже с собственными родственниками. Но сейчас мне казалось это жизненно необходимым, особенно тогда, когда Лиам выглядел счастливым и искренне улыбался. Примерно час мы общались на обычные темы, те, которые должны были дать первичную характеристику мне и моему другу. Мы рассказывали об учёбе в университете, о том, чем любим заниматься в свободное время, и я был искренне удивлён, когда заместо того, чтобы восхищаться Югёмом и его талантом к музыке, они начали больше расспрашивать меня об искусстве. И я отвечал. Скомкано, конечно, и, возможно, скупо, как может показаться на первый взгляд, но я действительно старался. В любом случае, я говорил явно больше, чем когда-либо до этого. Это подметил даже Югём, в один момент, когда вся семья Лиама переключилась на то, чтобы налить каждому чай и положить по куску приготовленного бабушкой пирога. Нагнувшись ко мне, он тихо похвалил меня за моё раскрепощённое поведение и вновь переключился на Лизу, наблюдая за её мельтешащей фигуркой. Высокая, с длинными ногами и в спортивной одежде, она походила больше на парня, чем на девушку. Однако, благодаря её спортивности и миловидному лицу, было видно, что она, хоть и не вполне женственна, но всё же красива. Просто по-своему. И именно это, как мне показалось, смог в ней распознать Югём. — Слушайте, — обратилась она к нам, стоило всем снова рассесться за стол и приняться за тот самый бабушкин пирог, — приходите ко мне на днях в студию. Покажу вам, что такое настоящий хип-хоп. — Ты танцуешь? — тут же спросил Югём, буквально глотая каждое её слово. Девушка, жадно откусив кусок пирога, залпом осушила почти половину кружки, лишь одним чудом не ошпарившись. Несколько раз сильно кивнув, отчего её короткие каштановые волосы следом за головой трепыхнулись одной большой копной, она сказала: — Ещё как. Могу научить некоторым движениям. И тут я увидел то, что повергло меня в шок даже больше, чем всё остальное до этого. Югём только что, прямо на моих глазах… по-настоящему покраснел! Боже, а ещё меня чудным называет! О чём ты думаешь, дурак?! Она говорит о танцах! — Так странно… — внезапно спокойнее произнесла Лиза, — вы познакомились при таких забавных обстоятельствах. — Окинув меня любопытным взглядом, а потом Лиама, она, лишь помедлив мгновение, обняла его за плечи и добавила: — Так рада, что у братишки есть друзья. Отведя взгляд в сторону и явно смутившись, Лиам слегка толкнул девушку в бок локтем и тихо пробурчал: — Лиза… — Ну а что? — тут же воскликнула она. — Он обычно дома любит сидеть, в своей этой высотке, — тут она уже обратилась к нам, — а сейчас, смотрите, приехал наконец-то нас навестить. Явно же не просто так! На этих словах Лиам уставился на неё широченными глазами, а всё его лицо стало похожим на спелый помидор. — Помолчи, дурёха! — вмешалась бабушка, слегка дав Лизе подзатыльник. — Зачем смущаешь нашего Лиама? Косо на меня посмотрев и в ту же секунду встретившись с моим взглядом, слегка удивлённым от услышанных разговоров, Лиам, то ли от смущения, то ли от переполнивших его эмоций, внезапно встал и, что-то пробормотав под нос, вышел из кухни. — Ну вот! — стоило ему скрыться, тихо возмутилась бабушка. — Сколько раз говорила, чтобы ты следила за тем, что говоришь! Лиза, мгновенно поникнув, лишь произнесла, что не хотела никого смущать или тем более обидеть. На кухне сразу образовалась тишина, и я, снова вспомнив о своих, уже на данный момент слегка повянувших трёх васильках, судорожно втянул воздух. Радовать и делать так, чтобы он улыбался… Правильно? Собрав всю свою волю в кулак и поборов огромную волну смущения, я, сжав эти несчастные цветы в руке, молча, под любопытные взгляды окружающих, вышел из кухни. Я слышал, что стоило мне уйти — Лиза снова с присущей ей энергией стала что-то тихо говорить, но, что именно, для меня уже не имело значения. Вместо этого я, с замиранием сердца, медленно ступал по коридору, пытаясь разобраться, где именно может находиться Лиам. И когда мой взгляд поймал одну единственную приоткрытую дверь в чью-то комнату, я медленно прошёл к ней, внутренне уговаривая себя собраться и не нервничать раньше времени. В конце концов, я иду его поддержать и успокоить, а не казнить и обсмеять. Подойдя ближе и заметив сгорбленный силуэт, что сидел на застеленной кровати и прятал лицо в ладонях, я, дабы не было эффекта неожиданности, аккуратно постучал в дверь. Лиам, мгновенно среагировав, поднял на меня чуть покрасневшие глаза, и я, испугавшись, что тот плачет, стоял застывшей статуей лишь пару секунд, пока не понял, что это не так. Он выглядел опечаленным, но слёз в глазах не было, и это меня успокоило. Испуганно подорвавшись, он выпрямился и, выглядев так, будто я поймал его за чем-то непристойным, стал поправлять и без того аккуратно сидящий на нём худи. Не дождавшись разрешения зайти, я молча сделал два шага в комнату и медленно прикрыл дверь, чтобы, если что, наш диалог никто не смог подслушать. — Я не такой затворник, как она сказала, — внезапно стал оправдываться он, опустив глаза в пол, — просто… — Я не считаю тебя затворником, — резко оборвал его я, не дав договорить и тем самым заставив наконец посмотреть мне в глаза, — ты показал мне столько прекрасных мест в Нью-Йорке. Продолжая испуганно вглядываться мне в глаза, Лиам лишь мгновение спустя, будто несколько раз прокрутив мои последние слова в голове, немного расслабился. Это было видно по его опустившимся плечам и распрямившейся, аккуратной осанке. Его губы дёрнулись в скромной улыбке, а в глазах появилось уже знакомое тепло, в котором читалась благодарность. Я же, лишь от одного такого проявления чувств ощутил, как лёгкое пробил новый, только что распустившийся бутон. Выдохнув, Лиам снова сел на кровать и, посмотрев на меня, хлопнул ладонью рядом в приглашающем меня жесте. Лишь на пару секунд смутившись, так как второй раз за всё время оказываюсь с ним наедине, так ещё и, по всей видимости, в его комнате, я с очередным приступом аритмии, присел рядом. Внутри всё натянулось тугой струной, буквально грозясь лопнуть и позволить прорваться всему спектру чувств, что я испытывал в эту самую минуту. Очередное лёгкое покалывание в пальцах вернуло меня в более-менее нормальное состояние, напомнив, что та самая энергия, что успела на них сохраниться, ярким пятном сидит и сияет рядом. Чутка повернувшись в его сторону и случайно задев коленом, из-за чего я чуть не подавился воздухом, я заставил себя набраться смелости и посмотреть ему в глаза. — У меня тут есть кое-что… для тебя, — стараясь звучать уверено, произнёс я тихим голосом. Было такое чувство, что моё собственное тело предаёт меня и больше не хочет меня слушаться. Организм от столь интимной обстановки и нахождения рядом с Лиамом будто сошёл с ума, перестав нормально функционировать. Сердце стучало о грудную клетку так сильно, что любой, кто попытается прислушаться, сможет это услышать, а лёгкие от недостатка воздуха продолжали сдавливаться, словно их держали в тисках. Чётко понимая, что такими темпами у меня начнётся мигрень, я попытался закончить то, ради чего пришёл. Подняв руку и наконец показав грустные васильки, я сразу же уловил в глазах Лиама искреннее удивление. Посмотрев сначала на цветы, а потом на меня, он спросил: — Это мне? Кивнув, я протянул ему, как мне показалось, самый позорный подарок, что может только существовать. И пока тот, забрав цветы, стал перебирать их пальцами, я медленно провёл взглядом по обстановке самой комнаты. Нужно было отвлечься, чтобы окончательно не слететь с катушек. Уютная, в тёплых тонах, с кучей книг, которые были расставлены практически на каждой полке и даже валялись в углах на полу, она была воплощением чистоты и творческого беспорядка одновременно. В некоторых местах прямо рядом с книгами лежали ещё и скомканные исписанные листы, почерк на которых был плавным и с небольшим наклоном влево. Когда-то я слышал, что подобный наклон может быть только у злых людей… Какая же глупость. Я видел несколько потрёпанных временем книг уже известных мне Канта, Шопенгауэра, Ницше. Каждая из них была выцветшей и изношенной, словно их хозяин постоянно перечитывал их и оставлял какие-то свои пометки. Забавное наблюдение и такое важное, что я оставил себе мысленную галочку, чтобы позже расспросить его о любви к философии. Откуда зародилась в нём эта любовь и, главное, откуда в нём столько ума, чтобы понимать все эти книги. — Спасибо… — голос Лиама вернул меня на землю, заставив тем самым снова посмотреть в его сторону, — мне нравятся васильки. Внезапно поднявшись, он подошёл к одной из полок и, достав книгу, что показалась мне смутно знакомой, он раскрыл её и вложил туда три маленьких голубых цветка. Аккуратно закрыв, он бережно провёл по корешку книги пальцами и, шумно вдохнув, поставил её обратно. Так и не вспомнив, откуда мне знакома эта книга, я также встал с кровати и подошёл к письменному столу, дабы разглядеть, что именно написано на всех этих многочисленных листах. Однако, стоило мне приблизиться, как Лиам, резко сорвавшись с места, оказался передо мной и преградил путь. Испугавшись, я тут же отпрянул и, выставив руки перед собой, уверенно произнёс: — Извини, я не стану читать, если нельзя. Несколько раз судорожно вдохнув и проморгав, Лиам, будто бы придя в себя, сам сделал шаг назад, впечатавшись в стол. Снова опустив взгляд в пол, он смущённо улыбнулся и проговорил: — Всё в порядке, просто там… личное. Кивнув, я словил странную, непонятную для себя эмоцию тревоги и ревности, но, быстро её отогнав, попытался отвлечься на что-то другое. Увидев, как из-под одной из книг торчит совершенно пустой и лишь слегка помятый лист, я, сам не зная, что меня на это сподвигло, подошёл к нему и медленно вытянул. Специально тянул время, дабы понять, разозлится ли в этот раз Лиам, и когда я понял, что он не станет вырывать его из моих рук, я уже подошёл к нему, чтобы взять со стола лежащий там карандаш. Когда я приблизился, то в то же мгновение увидел, как мой знакомый, слегка вздрогнув, стал наблюдать исподлобья за моими действиями. Я же, продолжая буквально испытывать в себе все прелести внутреннего цветения, тихо спросил: — Какие у тебя любимые цветы? Подняв на меня голову, он продолжил странной статуей стоять у письменного стола, будто бы, если он сделает шаг в сторону, я в ту же секунду попытаюсь украсть его рукописи. Посмотрев на меня с лёгким удивлением, он выдал самый ожидаемый ответ: — Ваниль. Хмыкнув и присев обратно на кровать, я схватил рядом лежащую на полу книгу и, подложив её под лист, произнёс: — Я так и думал. Сильнее вперив в меня свой взгляд, он спросил: — Почему? Но ответ я ему так и не дал, полностью сконцентрировавшись на бумаге и на образе, что в ту же секунду возник в моей голове. Делая быстрые линии, я неожиданно испытал приятное воодушевление, которое в ту же секунду вселило в меня чувство смелости, уверенности и того, будто бы я способен на всё, что угодно. Оставаясь под влиянием этого чувства, я разогнался так, словно моя рука знала заведомо раньше мозга, что именно нужно рисовать. И даже закрой я глаза, я больше, чем уверен, что мне удалось бы воссоздать то, что я видел в своём сознании. Поэтому, когда спустя пять минут я вышел из транса, а моя рука, оставив быструю подпись, резко оторвалась от бумаги, я не сразу понял, что всё это время практически не дышал. Медленно выдохнув и сильнее всмотревшись в рисунок, я увидел на нём юношу с закрытыми глазами, устремлённого лицом слегка вправо. В его чёрные волосы были вплетены те самые цветки ванили, что каким-то чудом смог вспомнить мой затуманенный разум. Россыпь родинок на лице выдавала в этом юноше самого Лиама, и тогда, когда в моём сердце пробился первый окровавленный бутон, я, продолжая верить в то, что поступаю правильно, протянул листок стоящему передо мной парню. Я знал, что всё время пока я творил, он следил за мной взглядом, поэтому был не удивлён, увидев в его глазах искреннее любопытство. А потом, когда я смог уловить то самое сияние, что так полюбили мои внутренние цветы, я испуганно распахнул глаза, внезапно поймав в своей голове очередной, новый образ. Улыбаясь и разглядывая рисунок, Лиам, ничего не говоря, просто мягко провёл по нему пальцами. В моей же голове взорвались все сдерживающие меня преграды, руки, задрожав, сильно сжались в кулаки — и я, не сдержавшись, подорвался с места. Я понимал, как глупо будет сбегать именно сейчас, ещё и оставив Югёма одного, не предупреждая. Однако… Я знал, что если не уйду прямо сейчас и не сделаю то, что должен, то потеряю этот образ навсегда. — В пятницу выставка, — довольно резко произнёс я, заставив Лиама тут же поднять на меня взгляд, — с часу дня. Приходи. Открыв было рот и явно желая что-то сказать или спросить, Лиам потянулся ко мне, но я, сорвавшись с места, побежал в коридор. Быстро схватив свою верхнюю куртку и надев кроссовки, даже толком не собравшись, выбежал на улицу, в то же мгновение поймав проезжающее мимо такси. Желая оказаться дома как можно скорее, я просил водителя ехать быстрее, параллельно игнорируя настойчивые звонки. Я знал, что, скорее всего, напугал Лиама и остальных таким поведением, так как адекватный человек никогда бы не стал срываться с места и убегать сразу после того, как позвал на какую-то выставку. Но я просто не мог терпеть, зная, что должен немедленно оказаться в своей комнате напротив холста. Поэтому, когда я, весь запыхавшийся, оказался дома, то, не медля и даже не разуваясь, первым делом схватился за кисти. Откинув в сторону свои старые работы, я тут же приступил к новой, практически не дыша и не делая пауз, лишь бы успеть запечатлеть именно то, что возникло во мне в тот самый момент, когда я увидел яркие лучи энергии полюбившегося мне человека. Я не знал, сколько времени прошло с того момента, как я начал работать. Не знал, когда закончил и вырубился прямо на полу. Не знал и когда вернулся Югём, и даже то, как оказался в постели. Однако было то, что я знал точно… Та самая картина, которая всё это время была глубоко во мне, запрятанная за множеством выстроенных мною стен, наконец-то нашла выход. И именно её я представлю на выставке, как доказательство принятия своих чувств.

***

Все дни до выставки прошли для меня как в тумане. Я ни с кем не разговаривал, не желая обсуждать ни свой побег, ни нарисованную мной работу. Я игнорировал Югёма, всем своим видом прося не трогать меня, пока жду эту самую выставку. Я видел, как тот волнуется и явно переживает за моё состояние, но я, чувствуя, как мне важна тишина, желал лишь уединения. Я менялся бесповоротно и с безумной скоростью, не до конца понимая, нравится мне это или нет. Но то, что началось это в момент, когда я впервые нарисовал Лиама прямо у него на глазах, не в тайне, не в своей комнате ночью, а прямо рядом с ним, я знал наверняка. Я сам запустил эту программу… Сам захотел и принял решение. Окончательное и бесповоротное. Поэтому, когда прямо за десять минут до представления художниками своих работ, я увидел медленно идущего и осматривающегося Лиама, я сорвался с места. Поймав его за руку ещё до того, как он поймёт, что это я, я лишь на пару секунд почувствовал сопротивление с его стороны. Тот, что-то у меня спрашивая и явно желая понять, что происходит, всё же последовал за мной, не прося остановиться. Быстро найдя единственную свободную аудиторию, я зашёл внутрь и, заведя его за собой, захлопнул дверь. Мне надо было убедиться в том, что моё такое ужасное поведение в прошлый раз не сильно расстроило или обидело его. Кроме этого, я также должен был подготовить его и, в первую очередь, себя, ведь точно знал: когда Лиам увидит картину, то в тоже мгновение всё поймёт. Он слишком умный и разбирается в философии, чтобы не понять, что именно я хочу ему передать в своей работе. — Матитьягу, вы меня пугаете, — внезапно тихо, но довольно нервно произнёс он, и я, мгновенно придя в себя, попытался поумерить свой пыл. — П-прости, я не хотел, — тут же отозвался я, — просто мне нужно было с тобой поговорить. Переведя дух, я поправил свою чёрную рубашку и оттянул дурацкий галстук, что так меня раздражал. Посмотрев на как всегда опрятного Лиама, с уложенными волосами, в белоснежном свитере и в знакомом мне пальто, я в очередной раз убедился, насколько меня к нему тянет. Видеть то, как от волнения он судорожно прикусывает свою нижнюю губу, было для меня невыносимо. — Прости, что так резко ушёл в прошлый раз… — не дождавшись ответа, снова заговорил я, — я знаю, что повёл себя бестактно, но мне нужно было уйти. Услышав мои слова, Лиам, наконец-то немного расслабившись, уже не выглядел таким испуганным и напряжённым, и мне это нравилось. Я не хотел, чтобы рядом со мной он испытывал подобный вид эмоций. — У вас всё хорошо? — с искренним беспокойством спросил он. И именно в этот момент я, не выдержав, усмехнулся и ответил: — Нет, Лиам. Снова наступила тишина, из-за чего шум в коридорах стал неприятно оседать на периферии и напоминать о том, что выставка состоится с минуту на минуту. Понимая, что у меня практически нет времени, я, не дождавшись того, что на это ответит Лиам, снова заговорил: — Послушай, я не умею говорить какие-то красивые речи или правильно выражать свои чувства, — сделав паузу и заметив, как у моего слушателя дрожат руки, я сделал шаг в его сторону, — не знаю, как именно с ними справляться или контролировать. Всю свою жизнь я только и слышал, что являюсь холодным грубияном, не понимающим, как нужно общаться с людьми. — Но вы не… — начал было Лиам, но я, быстро и отрицательно замотав головой, дал ему понять, чтобы он меня не перебивал. Снова сделав шаг и оказавшись уже совсем близко к нему, я, переживая, что слишком сильно пугаю своим поведением, взял его за руки, мягко сжимая и успокаивая чужой тремор. В то же мгновение я буквально увидел, как эта самая энергия стала течь по моим венам и вселять некую уверенность в моих дальнейших словах. — Единственное, с помощью чего я умел показывать свои мысли и чувства, были мои картины. Поэтому, именно эта выставка стала для меня очень важной, одной из самых главных в моей жизни. Замолчав, я опустил взгляд на наши сцепленные руки, и именно это, такое обычное, но несущее в себе столько нежности действие, показалось мне настолько правильным, что я не смог не улыбнуться. Крепко держать его ладони, успокаивать и дарить собственное тепло — вот, что было самым важным для меня. Поэтому, когда я поднял взгляд и встретился с его васильковыми глазами, я не успел подумать, правильно я поступаю или нет. Возможно, я поддался эмоциям или окончательно слетел с катушек, слишком сильно поверил в себя или решил, что мои чувства найдут отклик… Я просто наклонился и слегка коснулся его губ своими, не надавливая, а лишь аккуратно прислонившись, дабы он понял, что я не требую от него чего-то взамен. Однако, всё это ощущение эйфории развеялось достаточно быстро, стоило мне почувствовать, как человек передо мной, выдернув руки, делает торопливый шаг назад. Оставшись застывшей статуей стоять на месте и держать руки в воздухе, прямо там, где только что были и чужие, я смог лишь судорожно вздохнуть. Боясь поднять голову и увидеть, что застыло в глазах Лиама, я просто резко развернулся и выбежал из аудитории. Летя на всех парах к своей картине, что стояла третьей по счёту, я всячески старался отогнать от себя это гнетущее чувство боли и отчаяния. Я понял, что меня отвергли, — и мне этого достаточно. Я уже не видел, вернулся ли вслед за мной Лиам и смотрит ли он на меня. Мне было уже всё равно, как именно он отреагирует на мою картину. Я даже не слышал зовущего меня из толпы взволнованного Югёма, который, явно заметив, что со мной что-то происходит, пытался узнать, что именно. Но я не стал даже пытаться что-то объяснить, так как в моих глазах застыли слёзы, а в груди разгорался пожар. Та самая энергия, что грела меня буквально пару минут назад, опаляла мои внутренности и сжигала расцветшие цветы, все, без остатка. Теперь я знал, каково это быть человеком с разбитым сердцем. Быть человеком, чьи цветы не приняли, а вырвали с корнем и скормили пламени. Ребята передо мной, будто бы по команде, стали один за другим представлять свои картины и получать поощрение зрителей. Когда же очередь дошла до меня, я, словно пребывая в какой-то прострации, затормозил, уловив тот самый белый свитер, что выделяющимся пятном находился лишь в паре метров от меня. Я не стал поднимать на него глаза, продолжая смотреть в это самое белое пятно и параллельно снимая покрывало со своего полотна. Стоило мне его сдёрнуть, как я понял, что окончательно и бесповоротно раскрыл всем на растерзание нутро своей души. Я слышал, как зрители, тихо выдохнув, стали восторженно шептаться и что-то говорить, но мне не было до этого никакого дела. Мне было глубоко всё равно. Я знал, что это конец, и должен был бежать… Но перед тем, как сделать это, я, прекрасно зная, что сделаю себе только хуже, не смог не взглянуть на свою работу в последний раз. На большом полотне была изображена раскрытая грудная клетка, в которой вместо органов цвели те самые васильки. Синими бутонами, они пробивались из-под рёбер, создавая некую мрачность и в то же время передавая нежность и ощущение расцветшей любви. Поверх же этих самых цветов были руки, что я изучал взглядом множество раз и восхищался, в идеале передав аккуратность и длину пальцев, на которых красовались те самые кольца, что были надеты на них в тот вечер в пабе. Руки были яркими, наполненными сиянием и той самой энергией, что несёт в себе Лиам. Они, будто бы освещая цветы, помогали им распускаться ещё сильнее и тянуться к этому самому свету. Завершали же мою картину маленькие цветки ванили, что пробивались из-за спины и, не доставая до грудной клетки, оберегали раскрытое на всеобщее обозрение тело, обвивая его вокруг. Запечатлев, так сказать, свою первую и неудачную любовь в памяти, я, ничего не говоря, сорвался с места и побежал прочь. И даже тогда, когда меня поймал обеспокоенный Югём, я не стал ничего ему объяснять, грубо вырвавшись и убегая, желая оказаться в своей комнате как можно скорее.

***

Дома, скинув с себя осточертелый мне галстук, я осел прямо посередине комнаты на пол, оказавшись окружённым остатками своей художественной деятельности. Хватаясь руками за раскиданные повсюду краски, я, сжимая их и выдавливая содержимое, пачкал в них руки, оставляя повсюду следы. Разбрызгивая её и сжимая в кулаках попадающую мне изрисованную бумагу, я внезапно вспомнил о спрятанном мною от Югёма альбоме. Достав его, я, уже не сдерживая судорожные рыдания, стал вырывать из него лист за листом, оставляя на них грязные отпечатки. Множество нарисованных рук, силуэтов, лиц и, главное, васильковых глаз одного и того же человека я окрасил во все цвета радуги. Кидая рисунки в разные стороны, я хватался руками за шкаф, письменный стол, за все попадающиеся мне под руку вещи. И самое главное, вновь упав на пол, я, глотая слёзы, стал начерчивать вокруг себя круг, дабы отгородиться от всего, что делало мне больно. А больно мне было адски. Притянув к себе ноги и спрятав в коленях лицо, я, не заботясь о том, что сам весь покрыт краской, вцепился пальцами в волосы. Так и оставшись сидеть, я, не прошло и десяти минут, услышал позади себя шаги. Предположив, что это не кто иной, а именно Югём, я тут же резко произнёс: — Уходи! Но шаркающие звуки повторились, из-за чего я, моментально вспылив, подскочил на месте и, резко развернувшись, прокричал: — Проваливай! Лишь пара секунд мне потребовалась, чтобы понять, что лицо передо мной никогда не принадлежало и не будет принадлежать Югёму. Вперив взгляд в испуганные, серо-голубые глаза, что смотрели на меня с ужасом, я моментально стушевался и на выдохе произнёс: — З-зач… Зачем ты пришёл? Лиам, стоя передо мной в одном своём белом свитере, казался каким-то эфемерным, особенно на фоне всего того беспорядка, что я устроил. Опустив руки вниз и сжимая нервно рукава, он выглядел по-настоящему напуганным и расстроенным, отчего внутри меня с новой силой разгорелся пожар. — Мне не нужна твоя жалость, — разочарованно выплюнул я, внезапно замечая, что надетая на мне рубашка порвана, а на груди, прямо там, где были лёгкие, теми же самыми красками, что я испортил, были оставлены пятна. Не помня, в какой именно момент своей истерики сделал подобное, я сию же минуту осознал, что впервые стою перед кем-то, кто мне нравится, частично голым. Это смутило меня, но не желая этого показывать, я не стал прикрываться, а, наоборот, сильнее расправил плечи. Кинув последний взгляд на перепуганного парня, я, желая снова от него отвернуться, быстро и уверенно произнёс: — Уходи. Но именно в тот момент, когда я, уже разворачиваясь, намеревался снова усесться в нарисованный мною круг, ощутил, как чужая хватка заставила меня остановиться. Замерев и выдержав паузу, я медленно развернулся и, посмотрев сначала на сцепленные чужие пальцы на собственном локте, перевёл взгляд на человека напротив. Что происходило в этот самый момент, я не знал, но понимал, что окончательно запутался. Запутался в собственных чувствах, эмоциях, что на подкорках сознания и прямо между рёбер заставляли чувствовать адскую боль. Боль утраты, когда я решил оставить самого себя и позволить растерзать чёртовым цветам. Боль от участи быть отвергнутым, что языками пламени истерзала эти самые цветы и заставила меня дышать пеплом. Боль от этой самой хватки, что уже отталкивающей для меня энергией передавала мне обманчивое тепло и заставляла мучиться ещё больше. А потом вместе с этой рукой появилась вторая, точно так же, словно затаскивая меня в клетку, обхватила мой второй локоть. Не понимая, что он делает, я с недоумением смотрел в его глаза даже тогда, когда он, приблизившись, оказался совсем близко. Не сводя с меня своего василькового взгляда, он, чуть наклонившись к моему лицу, внезапно повторил то же самое действие, что сделал я в той пустой аудитории. Оставив в уголке моих губ невесомый поцелуй, Лиам, одним лишь этим касанием, зародил что-то такое во мне, что я, даже не пытаясь контролировать, принял в ту же секунду, как почувствовал. Испытав целую гамму эмоций, я, сорвавшись со всех своих ментальный цепей, обхватил его лицо руками и впился в губы, проглатывая всю его энергию целиком. И хоть я делал это впервые, я поддавался запрятанным где-то глубоко внутри меня инстинктам, продолжая поцелуй и чувствуя, как вместе с судорожным дыханием Лиама, всё моё нутро распадается на атомы. Уже и позабыв о том, что весь перепачкался в краске, я обхватил его одной рукой за талию и притянул к себе, дабы впитать ещё больше такого нужного мне в это мгновение тепла. Лиам же, не сопротивляясь, лишь спустя минуту наконец-то ответил на поцелуй, так же неумело, как и я, приоткрыв рот и позволив мне его углубить. Что-то такое странное творилось во мне, что уже не отражалось тупой болью, а, скорее, наоборот, взрывалось чувством эйфории и переполняющего меня счастья. И ровно тогда, когда я услышал, как в мои губы пробился чужой еле уловимый стон, я понял, что именно происходит. Из пепла рождались новые, более уверенные в своей силе цветы.