Ghost of the future

За любое счастье всегда нужно платить — это я усвоил ещё в свои подростковые годы, когда после школы возвращался к себе домой вместе со своим лучшим другом. Ди был замечательным. Полной противоположностью моей натуры. Улыбчивый, с вечно озорным взглядом, человек, смотря на которого ты никогда не подумаешь, что он несчастен. Разве может быть страдальцем тот, кто постоянно улыбается? Конечно, нет. Тот, кто постоянно шутит глупые шутки и сам же над ними смеётся? Нет. Человек, что, заместо того чтобы плакать над фильмом о Хатико, предпочтёт посмеяться от души и посмотреть «Мальчишник в Вегасе»? Конечно же, нет. Но всё это ложь. И, как бы печально это ни звучало, мне пришлось самому в этом убедиться. Именно поэтому я ненавидел привязываться. Всегда предостерегался, учился быть осторожным и заведомо подготавливал себя к тому, что любой человек в моей жизни может исчезнуть, как по щелчку пальца. Избегал знакомств, но, если же подобное происходило, как это было с Югёмом, я всегда был готов ко всему. К предательству, к внезапным издёвкам, к тому, что он решит сменить круг общения или просто-напросто переедет. Я ненавидел те чувства, когда ты лишаешься чего-то поистине дорогого. Того, благодаря чему ты мог быть, может и не всегда, но счастливым. Когда из твоей груди словно вырвали кусок и ты стоишь с распахнутой душой, не зная, что делать с этим дальше. Примерно то же самое я стал испытывать, когда подъезжал к больнице. Меня потихоньку начинало потряхивать, а бесконечное беспокойство вызывало ноющую боль где-то в районе желудка. И становилось тяжелее дышать. Я изгрыз все свои губы и перешёл на пальцы, не представляя, как успокоить собственные нервы. Когда же машина остановилась и я на автомате отдал деньги, уже на улице я понял, насколько ватные у меня ноги. Я испытывал искренний страх. Грудину всё сильнее сдавливали тиски, а сердце будто бы готовилось выскочить прямо через горло. Настолько мне было плохо. И всё же, взяв себя в руки, я собрал последнюю волю в кулак и побежал в стены этого ужасного, неприятно пахнущего медикаментами здания. Внутри я быстро нашёл ресепшн и уже там, не успев обратиться к работающей у стойки медсестре, услышал зов Лизы, что всё это время ждала моего приезда. — Я н-не знаю, как именно это произошло, — вновь расплакавшись, начала повторно рассказывать девушка, пока мы вместе поднимались на нужный этаж, — бабушка позвонила, сказала, что пришла на кухню, а он там… — тут она, не выдержав, уткнулась лицом в ладони и разразилась рыданиями. И без того чувствуя себя так, что вот-вот упаду в обморок от страха, я достаточно резко перехватил её за локоть и прижал к себе, обнимая. Не прошло и пары минут, как мы достигли нужного этажа и Лиза, судорожно произнеся: «Идём», повела меня дальше по коридору. Издалека я уже видел облокотившегося о стену со скрещенными на груди руками Югёма и сидящую на скамейке бабулю, что то и дело вытирала слёзы платком. Когда мы подошли ближе и друг наконец заметил нас, он окинул меня тревожным взглядом и, перехватив за руку, отвёл в сторону. Лиза тем временем подошла к бабушке и села с ней рядом. — Я ничего не понял, — сразу же признался я, — что случилось? По какой причине он упал в обморок? Югём, скосив взгляд сначала в сторону женщин, выдержал недолгую паузу и лишь тогда, вновь посмотрев на меня, произнёс: — Я не знаю подробностей, так как они мне не говорят, — видя, как я в недоумении округляю глаза и уже готовлюсь вылить на него новый поток вопросов, он тут же продолжил: — Я знаю только, что он сильно ударился головой и врачи предполагают сотрясение. — В какой он палате? — оббежав друга, сразу поинтересовался я. — Почему мы не идём к нему? Схватив меня снова за локоть и притянув к себе, Югём всмотрелся в моё лицо и тихо ответил: — Лиам сейчас в реанимации, нас к нему не пустят. И тут я окончательно впал в ступор. Реанимация? Какая ещё реанимация? Что с ним случилось? Он же просто упал в обморок и ударился головой! Неужели всё настолько серьёзно? Почему никто ничего не хочет говорить? Почему я чувствую себя так, будто меня хотят сделать дураком или конченным идиотом? Но ступор мой продлился недолго, так как буквально в следующую же секунду меня одолел не только невероятный ужас, но и безостановочный гнев. Резко вырвав руку, я достаточно громко, чтобы меня услышал не только друг, но и остальные, воскликнул: — В какой, к чёрту, реанимации? — Видя, как Югём вновь хочет что-то мне сказать, я отскочил в сторону и, грубо его оборвав, обратился уже к родственницам своего парня: — Почему из-за какого-то сотрясения его забрали в реанимацию?! У меня было сотрясение: потошнило, голова покружилась, немного полежал в больнице — и меня выписали долечиваться домой! — только после этой длинной и эмоциональной тирады Лиза подняла на меня полные беспокойства глаза. — Что с ним случилось?! По какой причине он вдруг упал в обморок?! — Мэтт, успокойся… — попросил меня друг ровным голосом. Не собираясь не то, что следовать его совету, а, даже наоборот, намереваясь закатить настоящую истерику, я только было открыл рот, как из самой ближайшей к нам палаты вышел врач. Сидящая до этого и обнимающая бабушку Лиза тут же подскочила с места, подходя к нему вплотную. — И так… — обратился он к ней, очевидно заведомо уже зная, что она именно та, с кем стоит вести разговор, — как давно у Уильяма в последний раз случались обмороки? Впервые услышав полную формулировку имени своего мальчика, так ещё и в подобном ключе, я моментально покрылся колючими мурашками. Однако, даже это не смогло меня отвлечь от главной темы, что поднималась в вопросе врача. Какие ещё обмороки? О чём он говорит? — Полтора года назад, — как ни в чём не бывало, отвечала Лиза. Врач, что-то записав в свои бумажки, вновь поднял на неё глаза и поинтересовался: — Головокружение, головные боли, одышка? Лиза, внезапно замявшись, опустила взгляд в пол и неожиданно стала выглядеть так, будто ей только что дали пощёчину. Её лицо стало покрываться пятнами, а в глазах появился блеск, говорящий о том, что она из последних сил сдерживает слёзы. — Он… Понимаете, мы не живём вместе, я не могу сказать точно. Уильям практически никогда ни на что не жалуется, — наконец-то тихо ответила она. Врач, поправив сползшие на кончик носа очки, несколько раз моргнул и начал монотонно, будто разжёвывая, говорить: — На данный момент мистер Деверё находится в более-менее стабильном, но слабом состоянии. У него лёгкое сотрясение и ушибы, но это всё дело поправимое. В первую очередь меня волнует причина, по которой он упал в обморок. Как только ему станет получше, мы сразу же сделаем эхокардиограмму, и тогда я точно смогу сказать, нет ли каких-либо обострений, связанных с его заболеванием. — Каким ещё заболеванием? — в полном недоумении спросил я, смотря прямо на врача, что тут же перевёл взгляд на меня. Однако вместо ответа, он снова посмотрел на присмиревшую Лизу и произнёс: — У Уильяма также присутствует выраженная форма аритмии и сопутствующее ему неестественное сердцебиение. Мне нужно как можно скорее узнать, не прекращал ли он медикаментозное лечение и какие именно препараты он принимал. Поэтому было бы неплохо, если бы вы в ближайшее время предоставили мне всю историю его болезни. Несколько раз кивнув, девушка скомкано поблагодарила врача, и тот уже намеревался развернуться и уйти, но я, не позволив ему этого сделать, громко спросил: — К нему можно зайти? Врач, остановившись и снова к нам обернувшись, смерил меня строгим взглядом и точно таким же голосом ответил на мой вопрос: — Прямо сейчас мистер Деверё спит и его лучше не беспокоить. Вы можете навестить его завтра. Точное время посещений пациентов вы можете уточнить в регистратуре на первом этаже. И, не дождавшись ответа, ушёл. Меня же словно окатило ледяной водой. Я никогда не был глупым парнем и тем более человеком, до которого всегда долго доходит какая-либо информация. Без лишних вопросов и разговоров, из самого контекста услышанного диалога я моментально усвоил одну, очень важную и душедробящую вещь — Лиам болен. Где-то на периферии мелькали голоса и разговоры обеспокоенных Югёма и Лизы. Отголосками в ушах отдавался и знакомый голос заплакавшей бабушки. Но для меня всё это было так, словно прямо сейчас, в эту самую минуту я нахожусь под толщей ледяной воды. Я погружался на дно всё глубже и глубже, не замечая ни мельтешащих возле меня людей, ни их ко мне обращений. Всё, что слышал и видел я перед собой, — так это мелькающие обрывки воспоминаний, что касались минувших меня дней. Наши объятия, поцелуи, наша любовь. Наши встречи, первые касания, то, как мы узнавали друг друга и привыкали. Взгляды, запахи, звуки собственных перебивающих друг друга голосов. Всё это целой мешаниной пролетало перед моими глазами, а в груди спирало так, будто бы те самые в лёгких мифические цветы пытались отравить не только моё тело, но и душу. Мне было больно. Настолько, что я не мог сделать вдох. И возможно, так бы и грохнулся в обморок, если бы не подоспевший ко мне Югём, одним своим касанием к моему плечу вернувший в реальность. — Идём, Мэтт. Мы завтра обязательно вернёмся, — произнёс он успокаивающе, аккуратно подталкивая меня в сторону лифтов. На еле передвигающихся ногах и продолжая находиться в некой прострации, я позволял другу вести себя. Пока у открывшихся перед нами дверьми лифта не застыл, ощутив, как меня неутолимо тянет назад. Я не хотел уходить и бросать Лиама одного. Югём, заметив моё состояние, также остановился, внезапно заглянув мне в глаза таким полным сострадания взглядом, что я не выдержал и… расплакался. Весь содрогаясь и ощущая текущие по щекам слёзы, я только и смог вымолвить: — Почему он мне не рассказал о том, что болен? — Инстинктивно переведя взгляд на Лизу, я увидел, как та резко, будто бы боясь заплакать в голос, прикрыла рот рукой. — Почему вы не рассказали? На этот раз чуть вперёд вышла бабушка и, взяв меня бережно под локоть, с грустной улыбкой произнесла: — Идём. Сейчас выйдем на свежий воздух и всё тебе расскажем. Получив хоть какую-то надежду на то, что я наконец-то узнаю ответы на все свои вопросы, я послушно последовал за остальными в лифт. Уже внизу, как только мы вышли на улицу и Югём достал из кармана своей джинсовки сигареты, я наблюдал за тем, как каждый находящийся рядом со мной человек постепенно собирает себя по частям. Непозволительная роскошь. Часть меня же осталась в той одинокой палате. — Я не стану рассказывать всё в подробностях, — внезапно воинственно произнесла Лиза, заставив меня вздрогнуть от грубости её голоса, — так как это касается непосредственно Лиама. Если он захочет, то расскажет тебе обо всём, о чём ты его попросишь. — Я не прошу делиться со мной его секретами! — чуть ли не в отчаянии прокричал я. — Просто скажите мне, что с ним! Я что, так много прошу?! Ситуация казалась мне до безумного абсурдной. Что может быть такого таинственного в том, что касается человека, которого я люблю?! И ведь каждый, что находится сейчас здесь, прекрасно знает о моих чувствах! Так какого чёрта мне просто не ответят на мои вопросы?! Сильно сжав кулаки, я попытался взять себя в руки, мысленно пресекая рвущиеся из меня слёзы. Момент с истерикой лучше оттянуть, чтобы узнать всё самое важное. Потом уже можно решить, плакать или сразу идти и бросаться с чёртового моста. Я ведь ему так и сказал. Попроси — и я спрыгну. — В этом то и суть, — горестно произнесла девушка, — это и есть его секрет, о котором он просил не рассказывать. — То, что он болен? — тут же спросил я, недоумевая. — Но что в этом такого? Выдержав короткую паузу, Лиза, внезапно подойдя ко мне вплотную, резко схватила меня за руку и потащила за собой прямо по улице, никому ничего не сказав. Заведя меня в какой-то проулок, она с силой толкнула меня в стену первого попавшего здания и начала говорить: — Ты совершенно его не знаешь, хоть и ведёшь себя так, будто бы вы уже самые близкие друг другу люди. Думаешь, если бы он хотел или мог, он бы не рассказал тебе? Или стал бы просить нас всех молчать? Спрашиваешь: что в этом такого? Действительно, что может быть такого в серьёзном заболевании, от которого зависит не только будущее, но и жизнь в целом. — Тут Лиза, очевидно заметив, как сильно я побледнел от услышанного, слегка смягчилась. — Но я не виню тебя. На самом деле, как бы прискорбно это ни звучало, но даже мы не знаем по-настоящему, кто такой Уильям Деверё. Он всегда был замкнутым и очень тихим. Редко когда можно было бы вывести его на эмоции. Всё, что он любил выставлять на показ, — так это капризы. В этом он мастер. И будто бы потонув в собственных воспоминаниях, Лиза печально улыбнулась, а после наконец-то произнесла: — У Лиама врождённый порок сердца. Точное название я тебе не назову, так как никогда не могла его запомнить, — тут я подмечаю, что она врёт, но не перебиваю, радуясь хотя бы тому, что она уже решилась рассказать самое важное, — он не хотел, чтобы ты узнал об этом по одной простой причине… Чувствуя, как в груди у меня постепенно образовывается дыра, я с огромным трудом сдерживался, чтобы не взвыть. Стараясь, чтобы голос не выдал моей рвущейся из меня боли, я очень тихо спросил: — Какой? И прежде чем уйти, оставив меня одного между давящих на меня стен стоящих позади и передо мной домов, Лиза скомкано произнесла: — Он боялся тебя потерять.

***

Что было со мной дальше, я не помнил. То, как Югём нашёл меня и дотащил до дома, тоже. Я мог вспомнить только одно — моя безостановочная паника, разрывающая на части боль и сплошной поток жалости. К Лиаму, к себе, к нашей жизни.

***

На следующий день нас отвели в другой корпус, сказав, что «Уильям уже чувствует себя намного лучше». Доведя до обычной одноместной палаты, медсестра зашла первая, тут же с дружелюбной улыбкой обращаясь к пациенту, сидящему на постели с совершенно отрешённым видом и смотрящим в окно. Она что-то говорила и говорила, поправляя выбившуюся с одной стороны простынь, то и дело смотря на моего мальчика, будто бы пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. Но так и не дождавшись даже ответа, она быстро объявила, что к нему пришли посетители и удалилась, оставив всех нас вместе с ним в одной палате. Лиза и его бабушка сразу же стали уточнять его самочувствие, спрашивать о том, хочет ли он, чтобы ему принесли что-то особенное, но тот, словно бы никого не замечая вокруг, продолжал смотреть на открывающийся ему вид из окна. Я же не мог оторвать взгляда с огромной синей гематомы на левой стороне его лица и повязки, что скрывала пораненный висок. Подсвеченная естественным светом, его кожа казалась мне ещё светлее обычного, а губы, заместо цвета спелой вишни, стали отдавать синевой. Даже вечно шумный и шутливый Югём боялся как-то подступиться к нему, просто оставаясь стоять в углу помещения. Я чувствовал на себе его внимательный и изучающий взгляд, но никак не отвечал ему, продолжая прожигать в Лиаме дыру. Я смотрел на своего мальчика и мне было всё так же больно. Мне не нравился окутавший его фигуру холод, и именно это сподвигло меня наконец-то сдвинуться с места и, обойдя постель, сесть прямо напротив него. В это же мгновение я и понял, что тот, на самом-то деле, не смотрит ни в какое окно. Серая пелена, что застилала его глаза, давала понять, в каком он сейчас находится состоянии. Он не заметил моего присутствия или же попытался сделать таковой вид, продолжая смотреть сквозь меня. В помещении стало тихо благодаря другу, что, быстро смекнув, увёл остальных, дав нам остаться наедине. Спустя каких-то жалких пару минут я, продолжая смотреть прямо на Лиама, хотел было взять того за руку, но он не позволил, резко отвернувшись. Заместо такого желанного мне контакта, он холодно спросил: — Помнишь, как я однажды сказал: «Здоровье до того перевешивает все остальные блага жизни, что поистине здоровый нищий счастливее больного короля»? — Я помнил, и от осознания, насколько был глуп тогда, даже ничего не заподозрив, мне стало в разы хуже. — Ты тогда ответил, что я стал королём в твоей жизни, даже не предполагая, что попал в точку. Лиам замолчал, а я сгорбился, ощущая, как груз вины от сказанных тогда мною слов, хоть и не имеющих подобного контекста, навалился на мои плечи. Я же не знал. Я не мог знать. Сдерживая рвущиеся из меня слёзы, я больно сжал челюсти, повторно пытаясь взять парня за руку, но тут же получая новый укол прямо в сердце: — Мне не нужна твоя жалость, — я ощутил, как в мою фигуру упёрся ледяной взгляд, выворачивающий душу наизнанку. Не осмеливаясь посмотреть на него в ответ, так как боялся увидеть то, что заставит меня наконец разреветься, я тихо спросил: — Почему ты не рассказал? — А какой в этом смысл? — Усмешка. — Кому нужен больной калека? Услышав последние слова, я судорожно выдохнул и, ощущая, как горло сдавливают тиски, наконец-то поднял на него глаза. — Мне, — мой голос был пропитан отчаяниям, — и ты не калека. — Не обманывайся, — вновь отвернувшись, уверенно произнёс Лиам, — у тебя ещё целая жизнь впереди. Зачем тебе я в виде бесполезного груза? Сжав пальцы в кулаки, я всё же не справился с эмоциями и, сдавленно застонав, расплакался. Мне было ужасно стыдно за свою слабость, что я таким идиотским образом проявляю. Я ненавидел пускать слёзы и всегда старался держаться стеной, которую невозможно было бы пробить. Но одна лишь колкая, казавшаяся мне неуместной фраза Лиама в одночасье разбила все преграды. Я плакал, а он даже не смотрел на меня, лишь с силой сжимая одеяло руками, видимо предполагая, что я этого не замечу. — Если бы ты рассказал, я бы не отвернулся от тебя, — сквозь сдавленные всхлипы, произнёс я, теперь же болезненно желая, чтобы он вновь посмотрел на меня. — Все отворачивались, и ты бы сделал то же самое. — Я не все! — воскликнул я, заставив наконец-то Лиама неуверенно скосить на меня свой взгляд. — Чёрт возьми, я же люблю тебя! До такой степени, что задыхаюсь каждый раз, как вижу тебя! Я готов выполнять каждый твой каприз, пылинки с тебя сдувать! Как ты можешь говорить мне подобные вещи?! Закончив свою эмоциональную тираду, я испугался, что из-за моего поведения Лиам может разнервничаться и поэтому, зажмурившись и сделав глубокий вдох, попытался успокоиться. И каково было моё удивление, когда, вновь открыв глаза, заместо холодной и отстранённой статуи я увидел маленького, напуганного мальчика с потеплевшими, искренними васильковыми глазами. Его нижняя губа затряслась, а по щекам потекли крупные слёзы, которые делали мне только больнее. — Прости меня… — сквозь нарастающие всхлипы, промямлил он, — мне так жаль, прости меня… Теперь увереннее потянувшись, я вместо того, чтобы взять того за руку, обхватил его хрупкую фигуру и притянул к себе. Чувствуя, как его слёзы постепенно промачивают мою футболку, я терпеливо ожидал, пока тот придёт в себя и мы наконец-то нормально всё обсудим. Вдыхая его привычный аромат с нотками ванили, теперь я стал чувствовать вместе с ним ещё и запах лекарств.

***

Несколько последующих дней моей жизни были полностью посвящены движению. Просыпаясь с раннего утра, заместо того чтобы идти в университет, я на всех парах летел в больницу, успев заранее зайти в какое-нибудь приятное кафе и прикупить чего-нибудь вкусного. Сам выпивая лишь стаканчик кофе, я врывался в палату с широкой улыбкой, дабы ни в коем случая не дать Лиаму повод думать, что посещать его для меня в тягость. Он, конечно, моей радости не разделял, обычно сразу отчитывая меня за мои пропуски в университете и прося не тратить так много своего времени на то, чтобы сидеть с ним в больнице. В течение дня я ходил с ним на процедуры, которые сопровождались вечно сердитыми репликами его лечащего врача. И если сначала я думал, что просто не нравлюсь ему, то уже спустя какое-то время я понял, что тот подобным образом проявляет присущую ему, как медику, заботу. За эти два дня мы, конечно же, успели познакомиться, и тот, каждый раз видя меня рядом с Лиамом, произносил: — Господин Матитьягу, мне достаточно пациентов в больнице! Не хватало, чтобы вы ещё свалились с переутомлением! Я обычно на это скомкано улыбался и энергично уверял, что ничего подобного не произойдёт, не замечая ни того, каким скептическим взглядом одаривал меня врач, ни того, как обеспокоенно выглядел сам Лиам. Меня даже пытались прогнать медсёстры, объясняя, что я должен приходить исключительно в определённые часы. Впервые мне пришлось воспользоваться всем своим обаянием, какое у меня только было и талантом, которым я никогда не пользовался в подобном ключе. Пока Лиам даже не подозревал об этом, я ночами рисовал заказанные мне мед. персоналом картины совершенно бесплатно. Просто портреты или же картины в подарок друзьям, родственникам, да кому угодно. Я готов был на это пойти, лишь бы мне позволили и дальше сидеть рядом с моим васильком. Но у всего, как всегда, есть свои последствия. Конечно, я игнорировал Артура. Все эти дни, пока я привыкал к больничной жизни со своим любимым человеком, я не связывался с ним. Не отвечал не то, что на его письма, но и даже не звонки. Каким образом до него дошла информация о том, что я за бесплатно растрачиваю свой талант, я не знал. Но факт оставался фактом: Артур был зол. Настолько, что сам лично однажды приехал в больницу, разыскав меня, видимо воспользовавшись собственными многочисленными связями. — Матитьягу Гроссман! Услышав этот властный тон, я испуганно вздрогнул прямо у входа в палату с очередным пакетом сладостей. Резко отпрянув от двери, я обернулся, увидев надвигающегося на меня Вуда с таким убийственным выражением лица, что, клянусь, по-настоящему испугался. Нет, не так, как раньше. Тогда он вселял в меня страх, но тот, что испытываешь перед человеком выше тебя по статусу. Сейчас же я был уверен, что он, не постеснявшись даже того, что мы находимся в больнице, просто-напросто мне врежет. Как минимум. Максимум, изобьёт. Не желая, чтобы всё это увидел Лиам, я сорвался с места и пошёл Артуру навстречу. Уж лучше принять свою судьбу и сразу получить по лицу, чем лишний раз нервировать парня, у которого и так проблемы с сердцем. — Не кричи, пожалуйста, — первое, что я произнёс, когда подошёл к Вуду вплотную, — мы в больнице, а не у тебя в офисе. Ожидая, что прямо в это же мгновение на меня обрушится кара, я невольно съёжился, но Артур, будто бы удивившись моей реакции, спросил: — Что с тобой? — А потом, окинув меня взглядом, с ещё большим удивлением отметил: — Какого чёрта? С выставки прошло чуть больше трое суток, а ты выглядишь так, словно мы не виделись несколько месяцев. Не особо понимая, почему вместо того, чтобы отчитывать меня за моё ужасное поведение, Артур говорит о таких вещах, я ещё больше опешил, услышав: — Боже, Мэтт… Ты похудел. Что случилось? Уловив в его голосе нотки искреннего волнения за мою персону, я растерянно стал хлопать глазами, не зная, что сказать в ответ. Мне не было дела до того, как именно я выгляжу, и тот факт, что я успел каким-то образом схуднуть, меня волновал в последнюю очередь. Всё, что меня действительно беспокоило, — так это Лиам и его самочувствие. И как по закону подлости, стоило мне о нём подумать, как тот вышел из палаты, тихо меня позвав: — Матитьягу? Продолжая стоять как остолоп и смотреть в глаза Артуру, я, сам того не желая, стал невольным свидетелем его реакции. Посмотрев мне за спину, Вуд, тут же всё осознав, сначала опешил, но практически сразу взял себя в руки. — Здравствуйте, Господин Вуд, — со странной интонацией произнёс Лиам, — всё в порядке? — тут же добавил он, явно не понимая, что подобный человек делает сейчас в стенах этой больницы. Наконец отмерев, я быстро обернулся и, окинув Лиама взглядом, чуть не испустил дух от одного только его вида. Растрёпанный, с заспанными глазами, в пижаме и одних носках, он стоял передо мной, обнимая себя руками, будто стараясь таким образом согреться. Испугавшись, что он может заболеть, я подорвался с места и, подлетев к нему, заговорил: — Почему ты не надел тапочки? Тут же холодные полы! — Положив ему на спину ладонь, я стал подталкивать его обратно в палату, — немедленно ложись в постель, я сейчас подойду — и, не дождавшись ответа, снова вылетел в коридор. Как назло, именно в этот момент со спины ко мне подошла одна из медсестёр, что делала заказ накануне. Понимая, что выбора нет, я залез в свой рюкзак и прямо на глазах у Артура передал ей её собственный портрет. Под возгласы восхищения и благодарность, я быстро раскланялся и вернулся к Вуду, сжимаясь под его пристальным, полным серьёзности взглядом. — Так… У меня сразу два вопроса, — тут же холодно заговорил он. — Первый: что за хрень я только что увидел? А второй… — Тут он замялся и с какой-то странной интонацией договорил: — Его синяк на пол лица не твоих же рук дело? Задохнувшись от возмущения, я, даже не отреагировав на услышанное из его уст ругательство, тут же воскликнул: — Чт… Что?! Конечно, нет! — Видя, что моя реакция явно застала его врасплох, я ещё недовольнее добавил: — Я бы никогда в жизни его не ударил! Выставив передо мной руки в примирительном жесте, Вуд сразу же попытался меня успокоить: — Ладно-ладно… Мне просто надо было уточнить. Можешь не рассказывать, что именно случилось, так как это не моё дело. Лучше скажи, зачем ты раздаёшь работникам больницы свои картины? Закатив глаза и испытав раздражение, я, не особо желая вдаваться в подробности, кратко объяснил: — Я не раздаю свои картины, а беру их на заказ… — Зачем? — не унимался Вуд. — Чтобы меня не выгоняли из больницы и разрешали торчать здесь столько, сколько я этого захочу! Доволен?! — в очередной раз взвился я. Мне не хотелось это обсуждать, да и в целом тратить время на подобные диалоги, так как меня неописуемо сильно тянуло к Лиаму. Кроме того, я не хотел, чтобы тот после увиденного лишний раз волновался. — Нет, я не доволен, — произнёс в ответ Артур, никак не отреагировав на мой эмоциональный взрыв, — раз такое дело, то я поговорю с администрацией больницы. Испуганно ахнув, я застыл на месте, не веря собственным ушам. Не предполагая, что он может так со мной поступить, я мгновенно забыл о своей гордости, практически начиная умолять: — Нет! Пожалуйста, не делай этого, — схватившись за лацканы его пиджака, я в отчаянии стал смотреть в его расширившееся от удивления глаза, — его должны вот-вот выписать, поэтому скоро всё это закончится и я больше никогда тебя не ослушаюсь… Только пожалуйста, не жалуйся на меня! Явно опешив, Артур внезапно стал выглядеть таким обеспокоенно печальным, что мне самому стало дурно. Опустив руки на мои плечи, он очень мягко, казалось впервые, так ласково заговорил: — Дурной что ли? Я не собирался на тебя жаловаться. Я хотел им заплатить, чтобы они не трогали тебя. — Проведя успокаивающе по моим предплечьям, он чуть наклонился ко мне и тише добавил: — Кроме того, твоё творчество принадлежит исключительно тебе и никому более. Я не вправе распоряжаться им, даже если мне этого очень хочется. Выдохнув с облегчением, я несколько раз моргнул, словно бы смахивая с себя наваждение. Только теперь понимая, насколько близко нахожусь к Артуру, я впервые увидел в его взгляде вместо привычного холода самый что ни на есть полыхающий огонь. Резко отпрянув, будто бы действительно мог обжечься, я прочистил горло и с благодарностью произнёс: — Я всё верну. Улыбнувшись на мои слова, Артур сразу же произнёс: — Не стоит. Мне не так нужны твои деньги, как нормальный, здоровый вид, — усмехнувшись и убрав одну руку в карман брюк, он встал в полуобороте и, уже не смотря на меня, тише добавил: — Поэтому старайся нормально питаться. Я не хочу, чтобы когда ты вернулся к работе, то выглядел как ходячий труп. И ушёл, больше ничего не сказав. Честно признаться, подобное поведение с его стороны ещё больше заставило меня сомневаться в наших и без того натянутых отношениях. Что во мне такого, что он так старается мне помочь? Откуда в нём столько желания проявлять по отношению ко мне заботу? Я не знал. Но и быть неблагодарным я тоже не планировал, намереваясь в ближайшее время написать ему длинное сообщение с кучей извинений. Ну, а пока, надо объясниться перед Лиамом. Наконец-то зайдя в уже такую, на вид родную палату, я всё так же широко улыбался, смотря на всё ещё взъерошенного и слегка бледного василька. Не ответив на мою улыбку своей, он внимательно следил за тем, как я прохожу внутрь и ставлю на прикроватную тумбочку уже остывшую выпечку. — Ты же не бросил из-за меня работу? — прямо в лоб спросил он, даже не пытаясь скрыть беспокойство. — Он же не поэтому приходил, правда? Почесав неловко затылок, я, не зная, какие лучше всего подобрать слова, неуверенно произнёс: — Я не бросал работу, просто… У меня не было времени, чтобы с ним связаться и объяснить причину отсутствия. Видя, что от моих слов Лиаму совершенно не стало легче, я мягко перехватил его ладонь и, притянув к себе, поцеловал её тыльную сторону. Моментально вспыхнув, парень тут же покрылся смущённым румянцем, но руку вырывать не стал, вместо чего одарил меня наконец тёплым взглядом. — Не беспокойся, совсем скоро тебя выпишут — и всё наладится, — приободряюще произнёс я, — будем с тобой каждый день ходить гулять, а ещё я буду поить тебя гранатовым соком. Говорят, полезно для сердца, — последние слова я произнёс максимально тихо, заметив, как от них поморщился Лиам. Замолчав, я уже по привычке стал внимательно рассматривать своего василька, дабы не упустить ни одного малейшего изменения не только в его внешнем виде, но и в настроении. Я прекрасно видел, что стены больницы давят на него не меньше, чем на меня самого, но и сделать я с этим, к сожалению, ничего не мог. Я почти всегда держал его за руку, старался как можно чаще обнимать и время от времени оставлять лёгкий поцелуй на щеке или лбу. И всегда, безукоризненно прислушивался к температуре его тела. Я замечал, что тон его кожи стал на оттенок светлее, а сам Лиам достаточно часто вздрагивал и прикрывался одеялом, словно бы замерзая. Так же было и сейчас, отчего я, стараясь не подавать виду, что меня это беспокоит, залезал внутрь тумбочки и доставал плед. Под внимательный, немного усталый взгляд василька, я аккуратно положил его сверху, после чего вытянул руку и ласково провёл пальцами по его щеке. Только я хотел было поинтересоваться, как тот провёл ночь, смог ли выспаться, как в палату вошёл уже знакомый врач, тут же дежурно возмущаясь: — Боже правый, вы мне уже надоели, честное слово! — Махнув недовольно в мою сторону рукой, он подошёл к Лиаму и тут же спросил: — Ну что, мистер Деверё, вам уже лучше? Лекарство подействовало? Посмотрев вопрошающе сначала на врача, а уже потом на Лиама, я заметил, как тот, словно ещё сильнее побледнев, стал старательно избегать моего взгляда. — Подействовало, — практически неуловимо ответил он, смотря вниз на одеяло. — Что-то случилось? — сразу же поинтересовался я, прекрасно понимая, что Лиам сам ни за что не станет мне рассказывать. Врач, присев на стул с другой стороны кровати, прямо напротив меня, несколько раз кашлянул, после чего, полностью меня проигнорировав, задал новый вопрос, адресованный васильку: — И часто вас мучают приступы стенокардии? Смотря пристально на уже сгорбившегося Лиама и видя, насколько неприятны ему эти вопросы, я терпеливо, как и врач, ждал его ответа. Однако, если в постели выдержка у меня, по моим меркам, титаническая, то в обычной жизни не дотягивает даже до середнячка. — Время от времени. — Что это? — вклинился я, получая в ответ только гневный взгляд от мужчины в белом халате. — Нехорошо… — пробурчал он, а после поправил очки и заговорил тем самым голосом, каким разъяснял важные моменты Лизе в тот самый злополучный день. — Сам факт наличия подобных симптомов говорит нам о том, что заболевание прогрессирует. Пришёл результат эхокардиограммы, который также не выглядит утешительным. Я сравнил с предыдущим результатом… Врач всё говорил и говорил, а мой мозг, будто бы желая отгородить меня от ещё большего стресса просто… отключился. Я смотрел перед собой, но не видел ровным счётом ничего. В ушах стоял гул и постоянно повторяющиеся, как заведённая шарманка, слова. Заболевание прогрессирует. Результат не выглядит утешительным. — …примерная выживаемость составляет пять лет, — вновь уловил мой слух обрывок затянувшегося врачебного монолога, благодаря которому я резко, словно меня ударили по голове, пришёл в себя. Ч… Что? — Мы, конечно, можем ещё обновить результаты ЭКГ и Рентгенографии, но в вашем случае это уже не имеет никакого смысла. Медикаментозное лечение на данном этапе развития заболевания также ни к чему, поэтому лучшим решением будет начинать подготавливаться к оперативному вмешательству. Наступила тишина, которую разрывали только завывания ветра за окном и бьющие в него капли дождя. Много лет меня не настигали приступы панической атаки. Научившись их избегать, я смог приноровиться и даже избавиться от них, как мне казалось, навсегда. Не навсегда. В твоей жизни, видимо, ничего не бывает «навсегда». — Господин Матитьягу? Голос врача эхом отдавался где-то на периферии, пока я медленно вставал со своего места и так же медленно выходил из палаты. Делая шаг за шагом, я чувствовал, как грудь постепенно начинало сдавливать в тисках, а дыхание, участившись, отдаваться ноющей болью в лёгких. Но даже это не было сравнимо с тем, что я чувствовал в сердце. Ускоряясь, я постепенно перешёл на бег, уже оказавшись в первом попавшемся мужском туалете, я позволил себе сползти на пол и, крепко зажав рот рукой, взвыть в голос. Мы только что обсуждали его скорую выписку. Буквально двадцать минут назад я пообещал Артуру, что скоро вернусь к работе. Что всё это должно закончиться. Но ничего не заканчивалось. Всё только начиналось. Слёзы градом текли по моим щекам, как и холодный пот. Я стал ощущать приступы наступающей лихорадки и накатывающую тошноту. Мне было плохо. Чёрт возьми. Мне было не просто плохо. Мне было адски больно. Но самое страшное заключалось в том, что я не знал, как это остановить. Я любил его так сильно, так безмерно и бесконечно, что сам шанс его потерять казался мне невыносимым. Мне казалось, что мир остановится, если я больше не смогу держать его за руку. Случится конец света, если я больше никогда не увижу его глаз цвета грозовых облаков. Его улыбки. Или всё вместе. Меня обнаружила забежавшая в помещение перепуганная медсестра, очевидно услышавшая мои вопли снаружи. Но не успела она что-либо предпринять, как вслед за ней забежал уже знакомый врач, что, тут же подлетев, стал вместе с ней поднимать меня с пола. Я не сопротивлялся. — Что ж вы так себя изводите?! — внезапно воскликнул мужчина, сажая меня на первую попавшую в коридоре кушетку. — Говорил же не таскаться в больницу каждый божий день! В нос ударил резкий запах какого-то лекарства, вслед за чем меня буквально насильно заставили это самое лекарство выпить. Продолжая в панике задыхаться, я с огромным трудом смог проглотить лишь половину, остальное же содержимое стакана успешно стекло по подбородку, впитавшись в надетую сегодня плотную толстовку. Не знаю, сколько прошло времени, когда я наконец-то смог сделать нормальный вдох. Сердце ещё продолжало отбивать болезненный ритм, а в голове пульсировала боль, когда я начал потихоньку приходить в себя. — Он умрёт? — сорвалось с моих губ самое страшное. Врач, окинув меня серьёзным взглядом, внезапно сжал пальцами переносицу, тем самым приподняв очки, и шумно вздохнул. Выдержав короткую паузу, он наконец-то вновь посмотрел на меня и ответил: — Да, — видя, как я вновь начинаю вздрагивать из-за подступающих рыданий, он поспешно добавил: — Но только в том случае, если его состояние продолжит ухудшаться. Именно поэтому мы и будем в скором порядке подготавливать Уильяма к оперативному вмешательству. — Это ему поможет? — с надеждой спросил я, уже боясь верить в лучшее. — Если операция пройдёт успешно и показатели не будут превышать критических отметок, то мистер Деверё пойдёт на поправку. Однако, даже несмотря на наилучший исход, Уильяму нужно будет продолжать наблюдаться у кардиолога и следить за своим здоровьем. Не сказал бы, что его слова смогли меня успокоить, но хотя бы помогли отрезвить мой мозг и вселить маломальскую веру хоть в какое-то призрачное будущее. Смотря на свои дрожащие руки и вдыхая едкий запах лекарства, что источала горловина толстовки, я, еле передвигая ногами, встал с кушетки. Стянув с себя испорченный атрибут одежды, я медленными, тихими шагами направился обратно в сторону палаты под пристальным взглядом врача. Мужчина сказал что-то ещё, но я его уже не слышал. От одного осознания, что Лиам, скорее всего, догадается по моему внешнему виду, что я не ради веселья решил побегать по больнице, мне становилось ещё хуже. Стараясь как можно скорее взять себя в руки, я обтёр толстовкой лицо и, зачесав пальцами выбившиеся падающие на лоб пряди, дрожащей рукой стал тянуться к ручке. Умоляя себя внутренне вновь не расплакаться только от одного увиденного мною родного лица, я медленно выдохнул и наконец-то приоткрыл дверь. Мой василёк стоял прямо у окна, но как только тот услышал мои шаркающие шаги, то тотчас обернулся и явил мне своё встревоженное и заплаканное лицо. И стоило мне захлопнуть за собой дверь, как он сорвался с места и, подлетев ко мне, крепко обнял, словно мантру нашёптывая мне слова о том, как ему жаль. — Я не хотел впутывать тебя в свои проблемы, — с новой порцией слёз проговорил он, тыкаясь носом мне в шею, — не хотел, чтобы ты так страдал. Прости меня. Бросив толстовку на пол, я как можно крепче обнял его в ответ и, оставив на виске мягкий поцелуй, хрипло произнёс: — Я буду с тобой, и мы со всем справимся. Вместе. И этого было вполне достаточно, чтобы действительно поверить в лучший исход. Ведь мы действительно были друг у друга, и, даже если наша связь делала нам обоим больно, это ещё не значило, что любовь закончилась. Как бы ни было тяжело, сколько бы времени ни прошло, всегда должна была наступить белая полоса. И она наступит… Верно?

***

В тот же день я наблюдал за тем, как услышанную мною утром новость узнаёт Лиза. Прикрывая дрожащими руками своё лицо, она так же, как и я, впала в отчаяние, а коридор больницы стал оглушающе разносить звуки её рыданий. Стоящий рядом с ней Югём, крепко держа в руках девушку за плечи, что-то старательно ей нашёптывал, очевидно желая помочь справиться с резко нахлынувшей истерикой. Позже, когда девушке стало более-менее лучше, она, собрав себя по кусочкам, с дурацкой улыбкой и красными от слёз глазами, вошла в палату к брату. Я сидел на коридорном полу, сгорбившись и обнимая себя руками, ощущая внутри до ужаса странную пустоту. — Ты в порядке? — обратился ко мне Югём, заметив меня до того, как войти следом за девушкой, и решив подойти ко мне. — Вполне, — сам не верю в свои слова, но вру, дабы не расстраивать друга. Югём, продолжая смотреть на меня сверху вниз ещё какое-то время, всё же сдвинулся с места и, подойдя ближе, так же сел на пол рядом со мной. — Ты правда его так сильно любишь? — очень тихо, практически шёпотом поинтересовался он. — Настолько, что готов бросить искусство, — без промедления ответил я, даже не замечая, каким взглядом в ответ одарил меня друг. В тот же день я сходил в университет и подал заявление с просьбой дать мне академический отпуск. Действительно написал письмо Артуру, но не просто с извинениями за своё поведение и долгое игнорирование, а с извинениями за предоставленные неудобства и новостью, что я бросаю работу. Вуд на моё письмо не ответил, чему я был даже нескончаемо рад. Больше всего мне не хватало сейчас слушать нравоучения или просьбу объяснить причину своего ухода. Теперь моя жизнь, каждый день, каждая утекающая с секундами минута, принадлежала одному Лиаму.

***

Спустя неделю нашего каждодневного адского круга, состоящего из попыток жить как раньше, нас настигло ещё одно испытание. Ну, а если быть точнее, то оно, скорее, настигло меня. Да так резко и неожиданно, что я, явно не готовый к этому, впал в состояние прострации и нежелания понимать происходящее. — Немедленно убрал руки от моего сына! Передо мной стояла женщина, которая являлась точной копией Лизы, только на порядок старше. С короткострижеными волосами каштанового цвета, ярко-карими глазами, в строгом, но элегантном брючном костюме и с длинными серьгами в ушах. Посмотрев на меня с отвращением, она перевела своё внимание на застывшего в моих руках Лиама. — Мама?.. — как гром среди ясного неба прозвучал его голос, заставив меня поражённо свести с неё взгляд и перевести его на парня. Сводив его на анализы, что требуются для составления примерного плана дальнейшего лечения и проверки готовности к операции, я помогал ему вернуться в палату. С утра ничего не евший и очень много потративший времени на все эти процедуры, он был явно утомлён и не готов к новым потрясениям. Поэтому руки я, конечно же, от него не отвёл. — Я что, непонятно разъясняюсь? — искривляя лицо в неудовольствии, вопрошала женщина, вновь обращаясь ко мне. — Мама, пожалуйста… — стал было говорить Лиам, буквально слабея у меня на глазах. — А ты замолчи! — строго прикрикнула она в его сторону. — Мало того, что ты не предупредил меня о своём состоянии, так ещё и связался не пойми с кем! Откуда именно она узнала о наших отношениях, я не мог даже представить, так как был почему-то уверен, что Лиза не стала бы так сильно подставлять своего брата. Однако, хоть меня и распирало любопытство, я не мог ему поддаться, почувствовав, как Лиам, внезапно крепко схватившись за ткань моей футболки, тихо проговорил: — О, нет… В следующую же секунду он потерял сознание, обмякнув в моих руках, вызвав у меня в то же мгновение бурю противоречивых эмоций и крик испугавшейся женщины. Уже и позабыв о неприязни, она подорвалась ко мне, стараясь притронуться к лицу сына, пока я молча, еле сдерживая поток мата, нёс его на руках в палату. Как только мы подошли к нужной двери, к нам на всех парах подлетела уже полюбившаяся мне медсестра, что с первых дней прониклась к Лиаму тёплыми чувствами. Я не злился и ни в коем случае не ревновал, понимая, что красота и излучающее тепло моего мальчика не могут не тронуть хотя бы одно сердце этой больницы. Я был благодарен ей за помощь и дружелюбие, которое она оказывала нам обоим, несмотря на очевидную симпатию только к одному из нас. И пока мать Лиама, причитая, бегала вокруг нас и просила немедленно привести врача, я аккуратно положил его на кровать и позволил медсестре привести его в чувство с помощью нашатыря. Резко вдохнув и открыв глаза, василёк закашлялся и стал тут же хвататься пальцами за ткань одеяла, будто бы боясь, что если не будет держаться, то обязательно упадёт. Медсестра сразу выбежала из палаты, видимо действительно направившись за врачом. Продолжающая же звать Лиама женщина, резко оттолкнув меня от кровати, стала гладить того по лицу, убирая со лба лишние пряди. Однако, стоило моему васильку более-менее прийти в себя, как тот, вытянув руку вместо того, чтобы что-то ответить собственной матери, произнёс: — Матти… Уже привыкший к такой уменьшительно-ласкательной кличке, я тут же сорвался с места и перехватил его ладонь, чтобы тот знал, что я рядом. Мать Лиама же, резко отпрянув, посмотрела с нескрываемым ужасом сначала на него, а уже после на меня. Замолчав, она просто наблюдала за тем, как я, подойдя к васильку вплотную, помогал ему выпить воды из стоящего на прикроватной тумбочке стакана. Ухаживая за ним, я быстро смахнул несколько скатившихся мимо рта капель, после чего помог приподняться и принять позу сидя. Всё время, пока я выполнял уже наизусть выученные действия, Лиам, словно бы боясь, что я уйду или испарюсь прямо в воздухе, держался за мою футболку, а после, стоило мне закончить, вновь крепко сжал мою руку. В это же мгновение в палату зашёл врач. — Ну наконец-то, — вновь подала голос женщина, — почему вас так долго не было?! Мой сын упал в обморок, а вы таскаетесь непонятно где! Лиам, закатив глаза, устало посмотрел в мою сторону, словно бы одним взглядом прося прощения за поведение человека, что ему не подвластен. — Начнём с того, что у меня не один пациент в этой больнице и я не могу постоянно находиться в этом крыле, — совершенно спокойно ответил врач, — кроме того, раз вы мать Уильяма, то должны знать, что беспокоить его или тем более нервировать сейчас крайне нежелательно. На этих словах он подошёл к васильку и, присев рядом с ним на стул, стал внимательно осматривать его лицо и светить фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков. — Чайку бы ему сейчас сладенького, — произнёс он, скосив в мою сторону многозначительный взгляд. — Да-да, сейчас, — бросил я, сорвавшись с места и побежав к первому попавшемуся автомату, дабы приготовить нужный напиток. Спустя пять минут я вернулся в палату, но ни врача, ни матери Лиама в помещении уже не было. С улыбкой подойдя к васильку и протянув ему горячий чай, я сразу поинтересовался: — Как ты себя чувствуешь? Слабо улыбнувшись мне в ответ, Лиам сделал глоток и, поморщившись, сказал: — Уже намного лучше, — а после, сменив улыбку на более серьёзный вид, он отставил стаканчик в сторону и, посмотрев на меня, произнёс: — Прости за случившееся. Конечно, я не то, чтобы был удивлён появлением его матери, так как понимал, что рано или поздно, но она должна была прознать о происходящем и приехать в больницу. И всё равно, даже предугадывая это, я не был готов к знакомству, так ещё и в такой неприятной для всех нас атмосфере. — Если ты про свой обморок, то не говори глупостей, — успокаивающе произнёс я, прекрасно понимая, что Лиам явно имел в виду не это. — Я ей не рассказывал о нас, — будто бы оправдываясь, тихо сказал он, протягивая ко мне руку и ласково проводя пальцами по моей щеке, — не представляю даже, кто ей рассказал. — Интернет, — внезапно раздалось со стороны двери, отчего Лиам резко одёрнул руку и ошарашенно покосился в сторону говорящей. Я же, практически сразу заметив её присутствие, даже не поднял на неё взгляда, продолжая смотреть только на василька и беспокоясь о том, что может случиться новый приступ. Пока я размышлял, стоит ли мне остаться рядом с ним или же уйти и дать ему в интимной обстановке пообщаться с матерью, она, пройдя вглубь помещения, села на то же место, где недавно сидел врач. В её руках был платок, а в глазах стояли застывшие слёзы. Теперь и она знает. — Рисуешь ты, конечно, красиво, — иронично произнеся это, она скосила в мою сторону взгляд, — но это не отменяет того факта, что тебе лучше будет исчезнуть из жизни моего сына и оставить его в покое. Слова, словно нож, резали прямо по сердцу, но не вызывали ничего, кроме тупой и еле сдерживаемой ярости. На этот раз я всё же посмотрел ей прямо в глаза. — Мама, прекрати, — строго произнёс Лиам, однако, не оказав этими словами на неё никакого эффекта. Дверь в палату вновь приоткрылась, давая обзор на шокированную Лизу и не менее удивлённого Югёма. Видимо, появление данной особы оказалось неожиданностью не только для меня с Лиамом. Мой друг же, состроив моську с мигающим на лбу вопросом «Это кто ещё такая?», вообще не вписывался в атмосферу, выделяясь своей комичностью. — У Уильяма будет полноценная, длинная жизнь, в которой он женится на какой-нибудь прекрасной девушке и у него будут дети, — будто бы пытаясь убедить в этом, произнесла тем временем женщина, не сводя с меня пристального взгляда. Смотря на неё с вызовом, я хотел было уже психануть и высказать этой ненормальной всё, что думаю по этому поводу, но меня опередили: — Какая ещё полноценная, длинная жизнь, мама? — с болью в голосе вопрошал Лиам. — Я умираю. Будто бы резко придя в себя, женщина, значительно побледнев, медленно повернулась в сторону сына и с нескрываемым ужасом посмотрела ему в глаза. — И если мне осталось недолго, то я хочу прожить это время так, как сам того пожелаю, — строго договорил мой василёк, даже не представляя, насколько больно делает этими словами не только своей матери, но и мне в том числе. Шумно втянув воздух и зажмурившись, я кое-как подавил в себе накативший приступ, состоявший из слёз и очередной, пробивающей меня насквозь адской боли. Осталось только схватиться за сердце и попросить дать обезболивающего, но я вместо того, чтобы пугать Лиама своим нестабильным состоянием, просто встал и под внимательные взгляды остальных вышел из помещения. Уже в коридоре меня нагнал Югём и без лишних слов, просто притянул к себе, заключая в медвежьи объятия. Ощутив хоть какое-то подобие поддержки, я не стал сдерживаться и отдался накатившим на меня чувствам. Тем не менее, я не плакал, а скорее, просто внутренне боролся с самим собой, пытаясь не принять услышанные из уст Лиама слова как должное, а убедить себя в том, что это просто худшая вариация событий. — Он не умрёт, — серьёзно произнёс я, крепко сжимая руками джинсовку Югёма, — не умрёт. — Нет, конечно, — согласился со мной друг, — это он в сердцах так говорит. Просто, по сравнению с нами, ему сейчас намного тяжелее, вот он и отчаялся, — потрепав меня за плечи и чуть отстранившись, Югём всмотрелся мне в глаза и договорил: — Ему просто надо помочь и поддержать, а ты с этим, как никто другой, точно справишься. Несколько раз кивнув, я снова оказался в объятиях друга, так и оставшись с ним посреди коридора. И даже столкнувшись с отрицанием матери Лиама, я не желал опускать руки, вместо чего уже пытался распланировать наше ближайшее будущее. Я решил составить целый план из того, о чём нам ещё стоит поговорить, сделать, чтобы мой василёк даже не пытался заикаться о смерти. Мне было просто необходимо доказать ему, что наша жизнь будет наполнена только прекрасными красками и что весь тот кошмар, что мы переживаем прямо сейчас, является лишь небольшим испытанием. Я старался его в этом убедить. Я правда старался.