Между прошлым и настоящим I

      Конец октября.       Над Стохесом красовалось солнце, не дарящее своими лучами тепла. Лишь изредка оно выглядывало из-за облаков, будто дразня, и снова скрывалось. До зимы больше месяца, но и она уже заявляла свои права.       — Погляди.       Мужская рука оттянула белый полупрозрачный тюль, открывая вид из окна.       Тонкая корка льда покрыла стекло после ночных заморозков, поблёскивая под солнечными лучами, и не скрыла, как на ветру раскачивались и опадали снежинки.       — Первый снег, — ахнула Ева, поспешно поманив рукой подругу, которая колдовала над блюдом у кухонной тумбы. — Мария, посмотри, как красиво!       Девушка опустила ложку в кастрюлю с варёным картофелем и прошла за спину Евы, сидящей за столом. Склонилась ниже, заглядывая в окно, и тихо рассмеялась, ведь в этот же момент соседские ребята пробежали мимо низкого забора, ловя высунутыми языками снежинки.       — Солнце сегодня всё же решило выглянуть, — отметила Мария и выпрямилась.       — Как символично… Солнышко с нами…       Ева задумчиво опустила глаза к столу, но услышала за спиной, как Мария недовольно пропыхтела. Тогда Ева глянула на противоположную сторону стола, где Ривая не оказалось. Он уже стоял у кухонной тумбы, берясь прихватками за кастрюлю и выкладывая всё в большую тарелку. Поймал момент.       — Я же сказала, что сама, — возмутилась Мария, проходя к Риваю, и подняла столовые приборы.       Ева подавила смех, понимая, что был бы кто-либо другой на месте Ривая, Мария со своим строптивым характером, скорее всего, уже пырнула бы нахала в её доме. С беременностью она стала строже и непокорнее. Пока Ривай спорил с Марией, убеждая стальным голосом, что ей не стоило вовсе готовить так много и браться за тяжёлые кастрюли, Ева в очередной за день раз поймала момент, пока Мария стояла к ней боком, и любовалась увеличившимся животиком. Он по-настоящему очаровывал Еву, но Мария уже уставала от внимания многих к её положению и была рада тому, что в это время года и с небольшим животиком она могла его хотя бы на улице скрывать под тёплой одеждой. Больше она верила во время беременности, что счастье любит тишину. Потому Ева поглядывала на него молча, со стороны, и боролась со слезами то ли счастья, то ли удушающей скорби. Она была осчастливлена мыслью, что весной на свет появится маленький лучик, и погибала от осознания, что этот малыш никогда не увидит отца — самое яркое солнце. Не будет обласкан отцовской любовью, Майкл не поможет своему малышу сделать первые шаги, не услышит его первое слово.       Майкла больше нет, а малыш ещё даже не родился.       «Твой папа был тебе так рад, с самого начала, как только узнал о тебе, — не видела ничего плохого Ева в том, чтобы в мыслях вести диалог с животиком Марии, пока она с Риваем накрывала на стол. — Он был бы самым лучшим на свете отцом, малыш».       — Чего приуныла? — слегка щёлкнул Еву по носу Ривай, наклонившись над столом.       — Переживаешь? — спросила Мария, сев по правую сторону от Евы.       Ривай сел обратно на свой стул, напротив возлюбленной.       — Ничуть, — покачала головой Ева. — Я хотела этого дня так долго… Не могу дождаться.       — Поешь пока, — потребовал Ривай и немного осуждающе глянул на Марию, почти и ей приказав: — ты тоже. Обе набегались с утра пораньше.       В девять утра Ева с Риваем прибыли в Стохес и Мария встретила их в центре. Наступил обед, когда они дошли до дома, так как помогли Марии с долгожданными покупками для дома. Своих пожилых родителей Мария никогда не просила таскать для неё тяжёлые сумки, и Ривай с Евой сами настояли на том, чтобы она дожидалась их приезда, так как после визита к Трою они всегда приходили к ней.       — Как скажете, капитан, — нарочно резанула слух Ривая Мария, лязгнув ложкой по тарелке. Перестав быть солдатом разведкорпуса, она явно осмелела, что даже позабавило пару у неё в гостях.       Ривай не дал одному уголку губ растянуться до ухмылки и сунул ложку с картофелем в рот.       — Ты здесь не замерзаешь? — поинтересовалась Ева, пока они неторопливо обедали.       — Ох, точно нет, — хмыкнула Мария. — Да и Кенни на прошлой неделе завёз мне целую повозку дров и двух парней припахал, чтобы всё разгрузили.       — М-м, миленько. — Глянула на безучастного Ривая Ева, понимая, что он уже знал об этом.       — Но я хочу продать этот дом…       — Почему? — Не показала удивления Ева.       — Не знаю, — выдохнула Мария, елозя ложкой по тушёному мясу. — Я люблю этот дом всем сердцем, но он… будто давит на меня. Папа говорит, что я как моя мама, когда она была беременна, не могу себе найти места и бешусь на пустом месте. Что это малыш меня тревожит и меняет настроение… Душа моя требует перемен, хотя я не отрицаю, что в данный период мне нужна стабильность, покой.       — Тебе одиноко? — Ева накрыла ладонь Марии на столе своей.       — И да, и нет. Но чего-то мне точно не хватает.       — Может дело не в доме, — предположил Ривай и отхлебнул морс. — Гадость… — Лицо почти сморщилось, как кислинка почти заставила его вздрогнуть, что Ева заметила это и молчаливо подала ему стакан воды, которым мужчина разбавил напиток.       — Подумаем об этом потом, всё, больше не хочу об этом говорить сейчас, — отмахнулась Мария, специально сунув побольше еды в рот, чтобы ни на что не отвечать. Он быстро пережёвывала, уткнувшись в одну точку на столе.       

***

      После обеда и недолго отдыха втроём они отправились к окраине города, почти до стены.       — Мы будем стараться приезжать чаще, — сказала Ева, держа Марию под руку. — Обещаю.       — Было бы прекрасно, — ответила Мария, идя с ней в одну ногу и поборов желание наступить на пятки Риваю, который шёл впереди.       — Честно. Эта осень оказалась такой дождливой. Я ещё болела. Зимой жизнь в разведкорпусе скучная, сама знаешь.       — О да. Жизнь словно замирала. Знаешь, я немного скучаю по тем временам, когда на острове только-только настало мирное время. Страх хоть и не угасал, но была надежда на лучшее. Именно это время было самым лучшим для штаба. Мы строили его собственными руками, знакомились с новым оружием, новыми людьми. Почувствовали тот самый вкус жизни, понимаешь? У нас появилась молодость, которую мы жили за всех, кто не дожил. Куда бы я ни отправлялась, кем бы ни стала, я всё равно оставила частичку души там: на территории штаба, в любимой столовой, тренировочной площадке, на нашей крыше.       — Ривай хочет перекрыть туда вход. — Указала подбородком на мужчину Ева.       — Ах! Нельзя! — Чуть не наступила ему на ногу Мария. — Вы отнимаете у ребят их место!       — Они отнимают у меня крепкий сон, — пробубнил Ривай. — И у себя тоже.       — Я так скучаю по тем ночам, тогда было так весело.       — Хочешь, мы выберемся куда-нибудь сегодня? — предложила Ева, зная, что Ривай не откажет, придерживаясь на ближайшие сутки выражения «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И работало оно с обеими девушками, нуждающимися в развлечениях. — Прогуляемся. Я ведь до сих пор по-хорошему не видела Стохес. Всё по делам да по делам.       — Только не слишком поздно, — единственное, что сказал Ривай о планах на этот вечер.       — Хм… — задумалась Мария. — Я на самом деле хотела, чтобы вы помогли мне сделать перестановку этим вечером.       — И это тоже сделаем, Мария. Смена обстановки в доме тоже не помешает. Сама заметишь, что даже от этого жизнь хоть немного станет ярче и интереснее.       По пути девушки распланировали каждый час данного им дня, ведь ночевать пара останется у Марии, на утро отправляясь в штаб. Максимум, что Риваю не понравилось, это идея зайти к родителям Марии за дополнительным одеялом для них с Евой. Но он помалкивал, кивая на каждую идею.       Тёмный металлический забор встретил их у конечного пункта.       Ривай держал Еву под руку, когда они вошли через распахнутые ворота, перед этим пропустив скорбящих людей с опущенными головами, явно похоронивших в этот день дорогого человека. Там же у ворот стояло несколько карет, к которым шли эти люди.       — Всё хорошо? — тихо спросил Ривай Еву, пока Мария отвлеклась и поздоровалась со сторожем.       — Всё хорошо. — Кивнула Ева ему, огладив ладонью изгиб в локте, за который взялась.       По узкой дорожке Мария шла первой, ведя до нужного ряда. Ева оглядывалась, каждый раз жалея о содеянном. Никогда не любила такие места, где воздух будто становился тяжелее, а по земле идти было гораздо сложнее. Сколько слёз было пролито на эту землю, сколько тел лежало под ней.       Ева видела ухоженные могилы. Их наверняка часто навещали, заботились. Тосковали по тем, кто отдан был земле. И были такие, что зарастали сорняком, а на плите можно было и не разглядеть имени из-за слоя пыли. Забытые.       От дат рождения и смерти некоторых у Евы волосы вставали дыбом. Сколько совсем молодых ребят погибло. Детские могилы были самыми маленькими и жуткими. Как же так?.. И погибали люди не от одной главной угрозы жизни на Парадизе. Болезни, несчастные случаи. Ева ссутулилась, когда они прошли мимо оградки, за которой молчаливо сидела женщина лет сорока. Она сидела на корточках и неподвижно глядела на гранитный камень, на котором выгравировали личико ещё совсем маленького мальчика. А эпитафия не скрывала, что ещё несколько лет назад он утонул. Насколько судьба беспощадна, подумала Ева, раз забирала даже самых маленьких, кто уж точно не заслужил мучительной смерти.       Ева не стала больше оглядываться, и только глядела в спину Марии.       Через минуту, заворачивая на перекрёстке, их шаг замедлился.       Мария остановилась у ограждения.       — Здравствуй, любимый… — Со вздохом оглаживая зону живота, Мария прошла на территорию и дошла до могильного камня, касаясь его.       А затем отошла в сторону, оглянувшись на Еву, что неторопливо, почти не мигая, вошла за ограждение. Она остановилась, ибо выгравированное имя на камне поставило точку в её пути, после которого она полностью примет реальность. Что нигде больше она не сможет встретиться с Майклом, кроме снов и его могилы.       

Майкл Джонсон

9 сентября 826 г. — 4 июля 854 г.

Ты был рождён для небес, и они забрали тебя слишком рано, солнечный парень

      Эпитафия вызвала печальную улыбку на лице Евы. Ей хватило одного взгляда, направленного на Ривая, чтобы понять, что именно он позаботился о нужных словах, пока она не была в состоянии заниматься этим и похоронить Майкла. Чтобы даже если Ева не могла поучаствовать в захоронении, на могиле осталось что-то связывающее Майкла с его родственной душой. Ноги будто вросли в землю, Ева оглядела могилу, видя, как много цветов было усыпано на ней и вокруг.       — Вы постарались, — тихо сказала Ева, намекая на ухоженность могилы.       — Это, можно сказать, коллективный труд. Посмотри, — обогнула взглядом Мария могилу и цветы. — Я даже не знаю, кто и как часто захаживает к нему. Сколько цветов, мне даже не хочется их убирать, хоть они и высохли. Думаю, кто его навещает, тот сам и уберёт, если захочет.       — Летом земли не было видно от количества цветов, — тихо добавил Ривай, оставшись за спиной Евы.       — Мы с мамой приносили, Кенни… товарищи по работе. И ты. — Кивнула на Ривая Мария, он ответил таким же кивком. — В следующем году думаем высадить гортензии, когда земля окончательно осядет.       — Хорошая идея, — ответила Ева, не отрывая взгляда от камня, хоть и заметила краем глаза, как подруга раскрыла засушенный букет в руке, убрав газету.       — Если ты тоже хочешь как-то поучаствовать в этом, говори. Я же не против. Никто не против. Я ведь тут, — как сказать-то, — не хозяйничаю. Думаю, Майкл был бы рад, если бы ты почаще его навещала.       Ева едва нахмурилась, опуская глаза. Мария ахнула, исправляя свои слова:       — Я имею в виду, что теперь ты, наверное, будешь чаще сюда приходить, и можешь делать, что захочешь.       — Я поняла, Мария, — тихо посмеялась Ева, пройдя ближе и присев к ней.       Мария провернулась и похлопала Еву по колену.       — Непривычно?       — Да. А ты привыкла? Я о том, что приходишь ли сюда уже без слёз?       — Когда как. — Пожала плечами Мария. — Мы с Майклом много любили болтать, очень много и о всяких глупостях. И сейчас я хожу к нему, болтаю… иногда что-то накатывает, но я слёз не держу. Он же не любил, когда кто-то от него что-то скрывал, да? Свои эмоции. Всегда он шутил, что его плечо неизменно готово к соплям.       — Ага… — хмыкнула Ева и, не боясь грязи, опустила ладонь на холодную землю.       — Я даже дома иногда с ним болтаю… Ев?       — М? — Снова повернулась на Марию девушка.       — Просто знай, что не обязательно приходить к нему на могилу, чтобы пообщаться с ним и подтверждать, что ты его не забыла. Всякое бывает, я тоже не всегда могу приходить к нему сюда.       Ева бы очень хотела рассказать, что никогда его не забывала, думала о нём каждый день и сделала своеобразный уголок в шкафу для Майкла. Но промолчала, через минуту спросив:       — Почему ты это говоришь?       — Просто подумала, да и на лице написано, что тебя немного мучает совесть за то время, когда ты не была здесь. Его нет уже почти четыре месяца, а ты здесь первый раз. Наверное, я сужу по себе, потому что чувствовала то же самое, когда почти три недели к нему не заходила. А ты тоже его близкий человек. Вот и всё.       — Спасибо…       Мария повернулась на Ривая, который безмолвно стоял у входа к могиле и наблюдал за девушками. Затем подтолкнула Еву локтем.       — Может, тебя оставить ненадолго с ним? Я любила приходить одна, чтобы поболтать. При родителях или Кенни это не выходило.       — Да, спасибо.       Ривай прошёл к Еве и тихо прошептал:       — Останемся за поворотом, недалеко.       — Хорошо.       Ева дождалась, когда Ривай и Мария выйдут за ограду и пропадут за множеством других надгробий.       Она никогда не была на могиле отца, а кладбище вовсе не посещала по другим поводам. Может до этого она не осознавала слова Марии в полной мере, но, сидя в одиночестве, поняла, что имела в виду подруга: почему язык будто немел, за что Ева чувствовала себя неуверенной, а неловкость не давала ей сдвинуться с места.       Одиночество было слишком оглушающим, что непривычно, ведь Ева пришла к Майклу. А тишина — антоним её лучшего друга, того заводного парня, души компании.       Она привыкла болтать с ним, стоя у своего шкафа и видя его лицо на спрятанном снимке. Улыбка присутствовала на фотографии. Жизнью пропитан был снимок, надеждой, самой приятной ностальгией. А могильный камень так незнаком, сер и холоден. От него веяло смертью, унынием и потерей.       Сказать хоть что-то было невыносимо трудно. Ева глядела на выгравированное имя, не понимая, как же такое возможно. Как их мечты о жизни до старости, по соседству, с внуками превратились в пепел. Как Майкл мог погибнуть так рано и так жестоко.       Слеза прокатилась по щеке Евы, которую она не смахнула. Шмыгнув носом, Ева сглотнула и поддалась желанию коснуться камня. Обветренные руки обожгло будто льдом.       — Ты очень холодный… — Практически пропищал голос Евы от накатывающих слёз. — И действительно мёртвый… Майкл…       Дрожащие пальцы примкнули к поджавшимся губам, Ева отвела взгляд в сторону, теряя себя в скорби.       — Наверное, это к лучшему, что я не была на твоих похоронах… Я бы не выдержала… Я бы не смогла видеть, как твой закрытый гроб опускают в яму. Слышать, как земля ударяется о крышку гроба, а ты… — Ева зажмурилась, еле всхлипывая: — навсегда уходишь…       Она, не глядя, сунула руку в карман, вытягивая платок, который настоятельно попросил взять Ривай, чуть ли ни сунув ей его в пальто.       — Я не знаю, что мне тебе говорить… — призналась Ева, прижав к носу платок. — Когда мы болтали часами напролёт ты постоянно меня перебивал. А что говорить, если я даже ответа не получу? Если ты навеки молчишь…       Ветер подхватил волоски, не скрытые головным платком, и пощекотал кожу лица Евы. По земле пробежали тени облаков, ведь выглянуло солнце, немного ослепляя. Ева подняла голову и печально посмеялась.       — Привет…       Солнце не грело, но Ева могла поклясться, что ощутила некое тепло и как под солнечным светом её одиночество испарялось. А язык словно развязался.       — Мне тебя так не хватает… — оглядела Ева цветы, до сих пор не веря, что под ними, под землёй лежал гроб с её Майклом. — Как ты погиб, время стало идти слишком медленно. Ощущение, что прошла целая жизнь без тебя, очень холодная и серая. Хотя, наверное за целую жизнь можно привыкнуть к утрате, но у меня не выходит… Может быть станет чуточку легче, когда Мария родит. Хах… Ты бы знал, как я жду этого малыша, Майкл. Мне надо запастить силами… нам всем нужно запастись силами и терпением, потому что это будет ребёнок своего отца. Очень энергичного отца, и мама у малыша с характером…       Ева тяжело вздохнула, размяв ноги, но продолжила сидеть у камня.       — К тебе много кто приходит, — отметила она по цветам. — Сумел найти друзей в полиции?.. Неудивительно, Майкл…       Девушка немного помолчала, вытерев лицо и поправив платок на голове.       — Здесь намного тяжелее, морально. Я борюсь с желанием рассказать Марии о фотографии, но это вызовет вопросы — только это меня сдерживает. На самом деле, ей бы не помешала фотография с тобой. Я бы хотела в будущем показать ребёнку фото, но, скорее всего, не решусь… Он или она никогда не узнает, кроме рассказов, каким красивым был отец…       Ева только захотела заговорить о другом, очень требующем излиться, но мимо прошла пожилая пара. Ева замолчала, подождав, когда они пройдут мимо и достаточно далеко. А затем тихо заговорила:       — И я бы хотела поделиться, что мне снятся сны, наверное, с тобой. Из прошлого, но я ничего не помню… Ривай это так называет — снами, — но я считаю, что это видения, которые дарит мне… кто? Жизнь?.. Я не знаю. Но единственное, что в них хорошего, это крошечное облегчение после сна, которое быстро испаряется, и мне становится дурно. Облегчение, будто я только повидалась с тобой. А потом окутывает паника, потому что… я ничего не помню, забываю. И дело не во сне, а в прошлой жизни… Почти месяц назад Ривай признался, что ему снилось моё детство. Я знаю, что он видит что-то ещё и скрывает, я не выманиваю из него. Мы как-то постоянно обходим эту тему, и, скорее всего, потому что Ривай старается как можно меньше напоминать о тебе. Но потом он заговорил о моём отце, меня будто пушечным ядром снесло. Знаешь почему? Я подумала об отце, и в голове он был безликим. Майкл… — Задрожал голос Евы от волнения. — Я забываю!.. В ближайшую неделю после того разговора я старалась думать о той самой жизни и… забываю лица тех девочек, которым преподавала, лицо собственного отца я так и не вспомнила… Я забыла, как звучал голос моей матери, не помню одногруппников, ребят из тех огромных компаний. Я не помню, какой породы был твой пёс, и даже города — сплошной белый лист… Мне страшно, потому что все мои попытки вспомнить, оказываются расплывчатыми картинками, размазанными слайдами. А что, если это значит, что каждый сон не что иное, как прощание с тем, откуда мы? Это прощание?!.. Что будет, когда они закончатся? Я полностью отдамся новой жизни? И воспоминаниями, и телом? Ничего не останется, и я вовсе забуду, что было на самом деле, кроме фактов, наподобие появления на побережье? Что будет через пять лет, если прошло только полтора года? У меня есть фото с твоим лицом, но вдруг я забуду и твой голос…       Ева раздосадовано покачала головой, нервно потерев лицо ладонью.       — Ты — единственный, из-за чего я цепляюсь за прошлую жизнь, Майкл, ничего хорошего там не осталось. Я полностью признала эту жизнь, но только там ты был жив, потому прошлое ещё осталось в моём сердце. А теперь я так боюсь… Боюсь, что потеряю тебя даже в мыслях. Что и ты станешь белым листом, потому фотография стала моим сокровищем. Тем, что не позволит твоему лицу, улыбке забыться. Я не забуду твой голос и смех, не забуду походку и манеру речи. Почему-то я всё равно считаю, что ты останешься… И даже готова отказаться от прошлого, лишь чтобы ты остался. Пускай сны мучают меня, пускай забирают воспоминания, но те секунды после видений с облегчением, будто после встречи с тобой, стоят того, моя родственная душа.       С тропинки доносились голоса Ривая и Марии. Ева тут же ощупала лицо и стёрла влагу со щёк.       — Я обещаю, что не забуду тебя и буду приходить почаще, приносить тебе цветы, и разговаривать, мой болтун. Я люблю тебя, солнышко.       В уголке глаз Евы остановились два силуэта, и она обернулась. Ривай обеспокоенно, как и Мария, оглядел Еву, попытавшись понять её самочувствие. И Ева улыбнулась им, разгоняя тревогу.       — Нет, вот со стороны эти тоже уже надо выбросить, — прицыкнула Мария, с прищуром оглядев могилу и подняв два сухих букета.       Ева выпрямилась и размяла затёкшие ноги.       — Ты как? — Подошёл к ней Ривай, перед этим забрав у Марии букеты.       — Полегчало. — Повела плечами Ева. — Но оказалось труднее, чем я думала.       — Тогда уходим…       Стемнело, когда втроём они вернулись к дому. Ривай и Ева плюхнулись на скамейку на козырьке дома теперь уже Марии и наблюдали, как она почти что воевала с соседскими мальчишками за забором.       — А ну дайте сюда, я тоже пну! Жадные маленькие чёртики! — Расстроилась она, когда ребята не давали ей возможности поиграться с ними в мяч.       — Вы уже большая, тётя Мария!       — Ах! А ну не называть меня тётей, даже из-за вежливости! Я ещё молодая!       — Все беременные такие? — Скривился Ривай, глянув на Еву рядом.       — Не думаю, что дело в беременности, — рассмеялась она.       Ривай промолчал, шумно выдыхая, и опустил задумчивый взгляд в пол.       — А вот что с тобой весь день, я понять не могу.       Тогда Ривай откинулся на спинку, помедлив перед тем, как сказать:       — Ты видела количество букетов?       — Много, Майкла не забывают.       — Красные розы, почти бордовые лежали за камнем.       — М? — Брови Евы насупились.       — Три больших букета, разной свежести лежали за камнем, на склоне ещё не осевшей земли. Был случай, я тебе не говорил, и Мария это не застала, когда вся могила Майкла была усыпана цветами… Полотно бордовых роз, что земли не видать. Кенни опросил всех, кто мог заходить к Майклу, и никто из них не приносил эти розы. Сторож тоже никого не видел. Мы убрали всё, оставив знакомые букеты. Больше тех роз не было. Мария больше трёх недель не была на могиле Майкла, я и Кенни тоже. И сегодня при Марии я специально не предал значения трём букетам, которые заметил за камнем. Но они там были. Опять. Но у нас, на Парадизе уже такие не растут…       

***

      Марлия. Кайлас       Центр города пестрил обилием заведений, административных зданий и зон отдыха. Но везде найдётся своё белое пятно. «Сердце» им и являлось.       Пятиэтажное, «Н» — образное здание открывало свои двери каждому гостю. Светлый, почти белый камень фасада контрастировал с внутренней отделкой из тёмного, будто чёрного дерева и с бордово-золотыми элементами интерьера. Гостей это место завораживало своей мрачностью и величием. Многие, кто побывал здесь один раз, предпочитали в дальнейшем именно это место для проведения торжеств.       Первый этаж встречал огромным залом для отдыха посетителей, выходом в ресторан. Лабиринт коридоров был на каждом этаже, а под окнами виды ухоженного сада с высоким фонтаном и клумбами, которым не было конца.       Только три этажа были открыты для гостей, а на четвертый и пятый не все имели доступ.       Выходя из кареты и сразу же поднимая глаза на высокие каменные ступени, ведущие к входу, мужчина поправил полы своего пальто. Забрал багаж и направился внутрь, минуя трёх охранников, склонивших перед ним головы.       Ему не нужно было подойти к стойке регистрации или поинтересоваться у обслуживающего персонажа, куда ему идти. Он служил этому обществу больше десятилетия.       Единственное, что напрягало мужчину по пути на самый верхний этаж, это отсутствие в коридорах тех лиц, которые и вызвали его. А это значило, что он опоздал.       Мужчина поднялся на пятый этаж, устав от приветствий подчинённым. Завернув в последний коридор, он по пути распахнул бордовый пиджак, демонстрируя плечевую кобуру на чёрной рубашке для двух охранников, ожидающих его у широких дверей. Дошёл до них, демонстративно поправил золотую брошь на лацкане.       Его впустили, распахнув двери, а увиденное ему подтвердило… он опоздал.       Длинный стол собирал у себя всех тех, кого он искал по пути. И кто с нетерпением его ждал.       — С возвращением. — С привычной ухмылкой, не сулящей ничего хорошего, встретил его мужчина во главе стола.       Только два стула пустовали за столом, один из которых принадлежал вошедшему мужчине, а другой — его племяннику, которого никто в этот день не ждал. И не собирался оповещать о том, что решит эта встреча.       — В чём дело? — произнёс он, ещё не дойдя до стула.       — Как успехи? — девушка, что сидела по правую руку от Главы, пропела своим голоском не самый конструктивный вопрос, покручивая от скуки клинок в руке.       — Европа, я провёл в пути два дня из-за письма, требующего моего возвращения, — произнёс мужчина, явно не заинтересованный в этой встрече, и сел на стул по левую сторону. Он перевёл взгляд на главу стола. — Ближе к делу…       Никто за столом не спешил со словами, что настораживало мужчину.       — Топоры уже заточены-ы… — Сиял акульей улыбкой парень с противоположной стороны, покачивая бокал в руке.       Мужчина проигнорировал провокацию в интонации парня, зная его слишком хорошо, но пожалел, что не проигнорировал полученное письмо. А оно того стоило… ведь он опоздал.       — Ладно. — Уронил ладонь на столешницу мужчина во главе стола и поднял взор голубых глаз, почти что льдинок, огибая присутствующих за столом. — Уже каждый знает о нерешённом вопросе с Бонеллями. А мне бы очень хотелось решить его.       — Я не буду в этом участвовать.       Бросок, и острие клинка вонзилось в спинку стула у плеча только пришедшего мужчины. Он вздохнул, вытащил нож из спинки, покрутил его в руке, рассматривая печать на ручке. И принял предупреждение, бросив клинок на середину стола и поднимая глаза на девушку. Она выпрямила спину и ответила взглядом, от которого мужчина первый отвёл глаза.       — Что ты собираешься делать? — обратился он к Главе. — Себастьян считал их своими приближёнными, а ты разрываешь связи, выстроенные ещё до тебя.       — Ты ошибаешься, — заговорил другой из присутствующих.       — Изуро.       — Европа, — ответил он тем же предупреждением, пихнув её ногой под столом. Он просил лишь терпения, но в ней закипал гнев и чувство несправедливости за предательство того, кто пожаловал к ним и сидел за столом с самым невиновным выражением лица. — Я напоминаю, — откашлялся Изуро, сцепив руки в замок на столе, — что ты Головорез, в первую очередь. — И этим всё было сказано.       — Без меня, здесь Головорезов достаточно.       — Как идёт посвящение? — спросила Европа невзначай, уже крутя другой клинок в руке, который до этого держала на бедренной кобуре под подолом облегающего платья. Готовила ещё одно последнее предупреждение.       Мужчина всё больше напрягался от молчания других за столом. Он всех знал слишком долго, а потому осознавал, что или случилось неладное, или дело было в нём. Но он опоздал.       — Прекрасно, — сухо ответил он.       — Уже продали?       — Два часа назад. Их готовят.       Глава поднялся со стула, медленно ступая вдоль присутствующих.       — Если они выживут, то я поручу им же отправиться к Бонеллям с выкупом. — Мужчина указал на только пришедшего. — И хочу, чтобы именно ты проследил.       — Нет.       Европа метнула в его плечо клинок и не промахнулась. Мужчина прохрипел и схватился за плечо, пока Европа встала с места и пошла к нему. Пиджак мужчины начал темнеть от пропитавшейся крови.       — Ты забылся? М? — произнесла она, наклоняясь к его плечу. Огладила волосы женственным движением ладони.       Присутствующие даже не отреагировали на выходку девушки, она была оговорена заранее, ведь мужчина сам сделал свой выбор не в их пользу ещё не в этот вечер. И подписал свой смертный приговор предательством.       Европа оттолкнула руку, которой мужчина пытался дотянуться до клинка, и сама накрыла рукоять. Прокрутила, чуть ли не ввинчивая острие в спинку стула. Мужчина попытался оттолкнуть её, но она надавила локтями на его плечи.       — Принесите топор, пожалуйста, — ласковым голосом обратилась она к охраннику у двери, и он вышел. А для мужчины в её руках это значило лишь приближающуюся казнь.       Европа отступила, дав место Главе, что подошёл к нему, хватая за щёки и задирая голову к своему лицу.       — Бонелли, — тихо произнёс он, почти касаясь дыханием лица предателя. — Я знаю. Только не хнычь.       В следующую секунду от удара ноги мужчина упал на пол. Присутствующие повставали с мест. Глава схватил за воротник предателя, заставляя встать на колени, и указал на настенные часы.       — Сколько время? — с пугающей издёвкой в голосе спросил он. — Ну же, мой старый друг, мой ве-ерный друг, скажи мне, который час.       — Без десяти… одиннадцать… — прохрипел мужчина, почти заваливаясь вперёд.       — Неправильно. Сейчас то самое время, когда твои же подчинённые сжигают склады, на которых ты подписывал договор и торговался моим товаром, моими людьми с Бонелли. Твои же парни, что для так грустно, оказались преданнее тебя, мой друг… Очень жаль, что ты оказался таким тупым. И опоздал.       Глава вырвал из плеча предателя клинок и полоснул по горлу.       Мужчина схватился за горло, удерживая потоки крови, и рухнул на пол.       В помещение занесли топор и передали Европе. Глава засучил рукава своей чёрной рубашки и пнул предателя ближе в круг Головорезов. Перед ним сел тот самый парень, который всю встречу только и делал, что злорадно скалился. Промолчал, снова блеснув зубами. И встал, уходя в круг. Европа глянула на Главу, молчаливо спрашивая разрешение.       — Разрешаю… — ответил он, стоя ближе всех.       Европа подкинула топор, ухватившись поудобнее. Вдохнула и замахнулась, нанося первый удар, целящийся в шею предателя. Удар, а за ним ещё один.       Через десять минут казнь завершилась, Европа утирала руки влажным полотенцем, стоя у окна. Глава подошёл к ней сзади, огладив заживающие шрамы на коже спины, не скрытой струящейся тканью её вечернего платья. И накрыл плечи ладонями, касаясь губами затылка.       — Видишь? — тихо спросил он.       — М? — В пол головы обернулась она.       — Первый снег за окном…       

***