Венгерская рапсодия

— А помните, помните, как Шото выступал на школьном концерте в первом классе? — воскликнул Мидория, пока Очако, с любовью наблюдая за энергичностью мужа, клала ему в тарелку мелко покрошенный салат. Кухня, минималистично обставленная в японском стиле, излучала уют. На светлых стенах в рамках висели небольшие фотографии со свадьбы Урараки и Мидории, на дубовых кухонных тумбах, стоящих поодаль от стола с едой, уединился низенький бонсай, и прямо за спиной Изуку виднелось широкое панно со снежными горными вершинами. — Тогда еще все выступление испортил Монома из параллели, громко крикнув, что все это полная чушь и любой из его класса может лучше… Тодороки поежился, вспоминая тот день. Это был первый дебют, на который пришел полюбоваться его отец, и тогда маленький Шото очень переживал за то, что может перед ним оплошать. Поэтому, когда Нейто выкрикнул ту фразу, внутри мальчика все сжалось до мелкой точки и еще больше уплотнилось под давящим взглядом Энджи Тодороки. Видимо, мнение даже незнакомого ему Мономы имело какой-то вес, ведь вечером того же дня, зайдя к Шото в комнату, Энджи сказал: — Либо ты играешь так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в твоем мастерстве, либо не играешь никак. Возможность того, что у Шото заберут его музыку, угнетала так сильно, что репетициям и оттачиванию своих навыков он стал уделять гораздо больше времени. Даже слишком много, потому как времени на что-то по-наивному детское и ребяческое у него не осталось совсем. — Шото, но я должен сказать, что играл ты тогда просто замечательно! — приободрил поникшего мужчину Мидория. — Для семи лет так виртуозно исполнить «Полет шмеля»… — Спасибо, Изуку, — благодарно произнес Тодороки, встречаясь взглядом со старым другом, настолько старым, что, к своему стыду, Шото успел позабыть о нем. И теперь только виновато улыбался, пока смотрел в изумрудные глаза. Веснушки на лице мужчины все еще выдавали в нем ребяческий задор и оптимизм, может, именно поэтому в итоге он стал детским терапевтом, да еще и возымел такой успех на этом поприще. Что-то Шото подсказывало, что лечил детей Изуку не только лекарствами, но и своей искренней теплотой по отношению к ним. Кто знает, возможно, не переехав семья Мидории в другую страну, тому удалось бы вылечить и самого Тодороки. Раздался громкий хлопок и тихое шипение. Уже вторая бутылка шампанского за вечер была наконец-то вскрыта, и Момо тихо засмеялась, уткнув лицо в плечо сидящей рядом Очако и заражая ее таким же беззвучным смехом. Сейчас, слегка подвыпив, она невероятно расслабилась. Стальной взгляд покрылся нетрезвым влажным блеском и засиял — Момо перестала излучать тот черный траур, который явно ощущался от нее тогда, в консерватории. Очако же, хоть и разделяла радость подруги, но совсем не пила, и Тодороки, покорно заразившийся всеобщей ненапряжной атмосферой, поинтересовался: — Очако, почему ты не пьешь? Тоже не любишь шампанское? Девушка перестала смеяться, сохраняя на лице выражение полного счастья. — Я сейчас любой алкоголь не люблю. — В плане? — не понял Тодороки и потянул руку к бутылке кальвадоса, которую он купил по дороге сюда. Кажется, именно этот вид бренди так нравился Бакуго. Очако выдерживала интригу и довольно улыбалась, положив руку на живот. Изуку вторил ей своими счастливыми глазами, и только Момо, казалось, поутихла. — Мы с Изуку ждем малыша! — радостно оповестила Очако, и рука Шото замерла, так и не обхватив бутылку. — О-о… — пораженно протянул он. — Поздравляю, Очако! Изуку… — Тодороки перевел взгляд на гордого отца, посылая тому свои поздравления и попутно растворяясь в эмоциях. Что он чувствует сейчас? Радость за заново обретенных друзей? Переполняет ли его счастье, даже несмотря на то, что оно чужое? Ответы терялись в смешанных ощущениях, и Шото только бестолково улыбался, пытаясь проникнуться восторгом остальных. — Момо, а ты знала? — вдруг спросил он, заметив, что лицо его жены ни капельки не изменилось от такой новости. — Да, я ей уже рассказала! — ответила за подругу Очако, все еще удерживая руку на животе. — Только имя еще не придумали, — почесал волосы на затылке Изуку и растерянно улыбнулся, — может, Шото, как думаешь? — Что? — спросил Тодороки, подумав, что к нему обращаются. Мидория рассмеялся и прижал к себе жену, бережно обхватив ее плечи. — Может, если будет сын, то назвать его Шото? — Ну да, можно, наверное, — стушевался Тодороки, который все-таки не мог разделить всеобщего энтузиазма. Он никогда не задумывался о том, какого это — иметь детей, и теперь, пусть и не напрямую, но столкнувшись с этим, он заметно растерялся. Собственное детство покоилось в недрах его памяти, в голове смутно всплывала только одна картинка, ценная и безмерно дорогая, но такая размытая, что Шото иногда казалось, что он сам придумал ее. От воспоминаний оторвал неуверенный вопрос Очако: — А вы… — она обхватила руку Момо, тоже погрузившуюся в свои раздумья. — А вы когда планируете детей? За столом повисла тяжелая пауза, и только тихое шипение пены в бокалах разбавляло эту угнетающую тишину. Изуку положил вилку на стол и буравил анализирующим взглядом Тодороки, который окончательно выпал из реальности. Блиньк. Блиньк. Блиньк. Блиньк. Блиньк. Уведомления о приходящих сообщениях градом посыпались на телефон Шото. — Извините, наверное, что-то срочное, я отойду. — Внутренней благодарности Тодороки тому, кто так вовремя заспамил его спасительными сообщениями, не было предела. Хотелось немедленно покинуть кухню, раствориться в так и не утихающей метели за окном, лишь бы не ощущать на себе три пары разных глаз, смотрящих одинаково требовательно, снова и снова возлагающих на Тодороки непосильную ношу. Шото ненавидел такие взгляды, потому что привычно воспринимал их как осуждающие, упорно выискивающие в нем недостатки, фальшивые ноты или ошибки. — Да ладно тебе, сейчас уже шесть часов вечера, надо и отдыхать от работы, — попытался разрядить напряженную обстановку Изуку, переводя взгляд с Момо на Шото. — Блиньк. Блиньк, — доносилось из карманов, и Шото снова неловко извинился, удаляясь в соседнюю комнату. Это была просторная гостиная, в которой мужчина свет решил не зажигать, словно собирался делать что-то незаконное и запретное, такое, что никто не должен был увидеть за вечерней, февральской темнотой. Когда он достал телефон, то опешил от количества сообщений. Двадцать пять уведомлений пришло с незнакомого номера, но, судя по их содержанию, Тодороки явно знал этого человека. «Половинчатый». «Придурок». «Ну и где ты». «Мать твою». «Находишься???» «Мы же договорились». Дальше шла бескрайняя череда вопрошающих «А?», «А?», «А?» и фотография, разом отметающая все догадки об отправителе, кроме одной. На темном изображении покоился знакомый до боли рояль. Снизу подпись: «Я тут уже целую вечность торчу, тащи свою задницу сюда». Шокированный Тодороки присел на кровать, пытаясь разобраться в сложившейся ситуации. «Это же… Бакуго? Он что, передумал?» Пальцы заскользили по гладкому экрану, закрывая диалог и открывая приложение такси. «Я просто посмотрю, сколько по времени ехать в гостиницу», — убеждал сам себя Шото, пока адресная строка наполнялась знакомым набором букв. «Сорок минут», — тут же рассчитали ему время, и Шото мелко затрясся, понимая, что решение, которое он может принять в данную секунду, имеет необратимый итог. — Шото, ну что там? — позвал мужской голос из кухни. — Мы ждем тебя! «Ты че игноришь», — мелькнуло на экране новое сообщение и озарило взволнованное лицо Шото. Сердце Тодороки бешено колотилось, пока гул чужих голосов вокруг нарастал. — Шото! — теперь звала Очако. — Все в порядке? «Ну охуеть теперь». — К тебе прийти, Шото? «Я тогда пошел». — Нет, — наконец ответил Тодороки, — мне нужно уехать. Пальцы снова приложились к экрану, быстро составляя предложение: «Дай мне сорок минут». — Куда? — подала удивленный возглас Момо, и Шото, услышав ее голос, пропустил удар под дых. «А что еще тебе дать?» — Это по работе, что-то случилось с пианино, на котором я сегодня играл… «Принеси виноград», — в то же время печатал Тодороки. — … и руководство думает, что это я его сломал… «Какой же ты все-таки кретин». — … в общем, поеду разбираться, — бесстыдно завершает свою тираду Шото и прислушивается к шепчущимся голосам за стеной. — А ты потом вернешься? — спустя время уточнила Очако, когда Шото уже натягивал на ступни черные туфли. — Гостиница ближе к консерватории, ты же знаешь, — уклончиво объяснил Тодороки и, так и не заходя на кухню, чтобы не получить новый непосильный груз на свои плечи, попрощался: — Спасибо за ужин. Всем пока. Хлопнула дверь. Быстрыми, широкими шагами Тодороки убегал от старой реальности, от высасывающей всю энергию жизни. Он знал, что еще тысячу раз пожалеет о принятом решении, но какой был смысл в этих сожалениях, если будущее наступит не скоро, а настоящее так манит громкими взрывами и дикой неизвестностью.

***

«Самолет завтра в 12:00. Я приеду к десяти, чтобы забрать вещи», — сообщала Момо в открытом на телефоне диалоге. Шото смотрел на плывущие перед глазами буквы и отвечал машинально, прислушиваясь к ровному гудению двигателя автомобиля. «Хорошо, буду ждать». Экран погас, и мужчина устало прильнул горячим лбом к холодному стеклу. Ворохом кружащийся снег, окрашенный в персиковый свет фонарей, оседал на широких проспектах, гипнотизировал и вводил в какое-то подобие транса. На душе вроде даже стало легко — Шото сделал то, что хотел, и разве это не есть показатель правильности выбора? Долгое время он принимал решения иначе, руководствуясь известным словом «должен». «Должен-должен», — вспоминает Тодороки передразнивания Бакуго и чувствует, как покрывается испариной. — Выключите обогрев в машине, пожалуйста, — вежливо просит он, не отрываясь от снующих прохожих, которые пролетали мимо на него на большой скорости. — А он и не работает, мсье… — виновато оправдался водитель, выкручивая руль и поглядывая на проложенный навигатором маршрут. — Можете открыть окно. Но Тодороки, поглощенный в свои мысли, уже не слышит его. Он продолжает наблюдать за чуть усмирившийся метелью и пытается среди общей массы снега разглядеть отделившиеся снежинки, будто в толпе других, а не по отдельности, они теряли свою ценность. Вдалеке уже виднеются острые шпили отеля. На самом пике мерцает и тухнет красный маячок, а само здание все так же украшено неоновой, алой вывеской «Étincelle» и еще не убранными новогодними гирляндами. — Ну вот и все. — Машина неожиданно тормозит в одном квартале от отеля. — Приехали! — Но мне не сюда, — возражает Тодороки. — Как же это, мсье! Вы указали именно эту точку. — Водитель протягивает свой телефон с навигатором Шото. И действительно: они приехали на заявленное место. Должно быть, Тодороки ошибся в номере дома, когда набирал адрес в приложении. Сразу смекнув, что пешком дойти до гостиницы будет быстрее, он прощается с водителем, выходит из салона и озирается по сторонам. К пункту назначения было два пути, прямо как в сказках: длинный и короткий, и, как полагалось любой истории, в которой главный герой несмотря на все опасности выбирает второй, Шото быстро зашагал через узенькую, тускло освещенную улочку. Снегопад успокоился и ушел, оставив белый, холодный Париж утопать в последствиях: тут и там виднелись неубранные кучи снега, шагать по которым было довольно затруднительно, но Шото старался не сбавлять темпа, поглядывая на время в телефоне. Вскоре тесный переулок закончился, оставалось пройти лишь сотню метров по прямому, широкому бульвару с каймой из тротуаров, и Тодороки будет на месте. Вдруг впереди показалась группа странных незнакомцев. Пятеро человек разной степени аккуратности стояли в ряд прямо у края тротуара, всматриваясь в поток проезжающих машин. Иногда автомобили тормозили около них, и тогда один из парней тут же подходил к опустившемуся стеклу и что-то сообщал водителю. Затем автомобилист либо ругал подошедшего на грязном французском, либо же сухо кивал и приглашающе открывал двери в салон. Когда Шото поравнялся с мужчинами, их осталось уже трое. — Куда идет такая куколка? — самый высокий из них — юноша в темном длинном тренчкоте со светлыми, зализанными назад волосами и впалыми щеками, широко улыбаясь, преградил Тодороки дорогу. — Развлечься не хочешь? Шото обдало запахом перегара и дешевой туалетной воды. Он стыдливо прятал глаза, стараясь избегать прямого столкновения. Было нечто во взгляде этого парня легкого поведения смущающим и сковывающим: либо та интонация, с которой он игриво протянул низким голосом «куколка», либо насыщенно бордовые радужки вокруг мелкого зрачка. — Я спешу, — отмахнулся от блондина Тодороки и обошел его, чтобы продолжить путь до отеля. — Эй, погоди! Шото оборачивается, замечая, как незнакомец протягивает ему что-то в руке. — Хотел бы я тебя там увидеть, мон петит мину-у-у. — Тодороки поморщился оттого, что его назвали маленькой кошечкой. Без явного на то согласия, но и не встречая особого сопротивления, парень вложил в карман пальто Шото какую-то визитку. — Я Жан. Назови мое имя и тебя пропустят. — Мне это не нужно, — уже начал раздражаться Тодороки, поспешно уходя от странного парня и скользя взглядом по новым сообщениям в телефоне. Блиньк. «Я съел весь виноград». — Арэвуар! — донеслось до удаляющегося в смятении Тодороки, чьи пальцы в карманах нервно сминали клочок только что врученной бумаги.

***

— Извини, что опоздал, — коротко бросил Тодороки, снимая с себя верхнюю одежду и разуваясь у порога номера. — Меня задержали. Шото сначала просто мельком цепляет развалившуюся на диване фигуру и возвращается к шнуровке на туфлях, но уже спустя мгновение, осознав увиденное, снова переводит все свое внимание на гостя. Черная, тесная майка, будто бы нарочно купленная на размер меньше, чтобы подчеркнуть атлетичную слаженность, широкие, мятые темно-зеленые шорты, задравшиеся до самых бедер оттого, что ноги Бакуго свободно закинул на спинку дивана, но самое главное — светлое, гладко выбритое лицо портье. От знакомой щетины не осталось и следа — и теперь Кацуки точно нельзя было дать больше двадцати пяти. Неизменным оставался только взгляд — немного сонный, но все также пронизывающий до костей, и ухмылка — острая, едкая, как отравленная шпага. Наблюдать его в таком домашнем, непринужденном виде было непривычно, и Тодороки мог и дальше продолжать сканировать гостя удивленным взглядом, если бы не прилетевший в тишину вопрос. — Кто задержал? — в нетерпении интересуется Кацуки и, вспоминая элементарные правила приличия, опускает ноги к полу. Все то время, что ему пришлось проторчать тут в одиночестве, Бакуго дико скучал, и теперь его голодное до новых впечатлений сознание отчаянно жаждало что-то услышать. — Какой-то странный парень. — Что, постраннее тебя? — острит Бакуго и, гордый своей саркастичностью, довольно скалится. Но потом тут же настораживается и бдительно уточняет: — Че хотел от тебя? — Не понял, дал вот это, — Тодороки протянул визитку Кацуки и присел рядом с ним на стул, чтобы перевести дух. Взору предстала миска с тонкой веткой, на которой стоически одиноко держалась последняя крупная виноградинка. Кацуки тем временем лежал, подперев корпус локтями, и озадаченно вертел в руках бумажный прямоугольничек. — Volupté… Искусство развивает чувственность, — прочитал вслух он. — Что за бред?! В Тодороки, которому до этого было как-то все равно на странную визитку, взыграло любопытство. Вот-вот всплывет странная ассоциация, связывающая совершенно бессвязные события, но от пережитого за день в голове Шото так тесно, что он гонит все навязчивые мысли прочь, желая поскорее расслабиться. — Дай-ка сюда, — попросил он и неохотно потянулся вперед, наклоняя стул под собой. — Да погоди! Там еще на обороте… Кацуки не договаривает. Ловко извернув руки в локтях, он прижимает визитку к себе и победно смотрит на Тодороки, чья ладонь вначале просто безучастно повисла в воздухе, а затем со звонким хлопком шлепнулась на широкую грудь Бакуго. — Ты что делаешь?! — от холода, исходившего от чужих ладоней, Бакуго дергается и замирает, прислушиваясь к участившемуся из-за притока адреналина сердцебиению. Надо же, этому неуклюжему идиоту удалось застать его врасплох и даже немного испугать таким неожиданным нарушением личного пространства. — Извини, я потерял равновесие, — оправдывается Шото, ощущая, как тепло чужих мышц приятно щиплет озябшие руки. От Кацуки снова пахнет сигаретами, и Шото улавливает в резком, грубом аромате нотки ментола. — Почему ты не в рабочей форме? — быстро сменил тему он, убирая руку с вздымающейся грудной клетки. Смущение, недавно накатившее на Шото еще на улице при встрече с Жаном, дало новый оборот: пусть Тодороки больше и не сомневался в своем решении, однако теперь, оказавшись один на один с последствиями сделанного выбора, он явно растерялся, ведь четкого понимания того, что именно они с Бакуго будут делать вдвоем, не было. До этого момента перед Шото, конечно, маячила перспектива быть частным преподавателем музыки, но все бесчисленные предложения он неизменно отвергал. — Мне дали отгул, — буркнул Кацуки и машинально спрятал визитку в кармане шорт. — Тогда почему ты не поехал выступать, как собирался? — с неподдельным интересом уточняет Шото и прослеживает взглядом движения парня. — Откуда ты… Черт, — осекается Бакуго. — Тебя это не касается, понял? — немного неуверенно огрызнулся он и скрестил руки на груди. — На чем ты играешь? — Тодороки упорно продолжал допытываться до строптивого гостя, с интересом фиксируя быстро сменяющиеся эмоции на его лице. — Могу попробовать отгадать. В глазах Бакуго вспыхивают красные азартные огоньки. Он бегло осматривает Шото с головы до ног, упирается руками в диван, продавливая его под собой, и недоверчиво шипит сквозь зубы: — Ну попробуй, половинчатый, хера с два у тебя получится. Даю три попытки. — Если я отгадаю, ты расскажешь, почему работаешь здесь. — Ты вначале отгадай, умник. Шото откидывается на спинку стула и задумчиво сверлит взглядом витиеватые узоры на потолке. Духовые, пусть и с легким сомнением, он отмел почти сразу — Бакуго, судя по вечно преследующему его сигаретному аромату, обладал слабыми легкими. Это, конечно, не проблема для любителя, но Кацуки — другой разговор, учитывая тот факт, что он иногда выступает на публику. Клавишные также отпадают по понятным причинам. Струнные? Очень может быть. Тодороки мельком озирается на объект своих размышлений, скользит глазами по острому, гладкому подбородку, чем заставляет Кацуки немного смутиться. «Не скрипка», — делает вывод Шото, зная, что у скрипачей со стажем со временем у подбородка появляются едва заметные «профессиональные» мозоли. — Гитара? — озвучивает свою догадку он и безотрывно следит за последовавшей реакцией. — Пф-ф, — тянет Бакуго и раздраженно стучит пальцами по коленке, — это было бы слишком просто. Послышался тихий разочарованный вздох: Тодороки снова запрокинул голову, и бело-красные пряди его волос заколыхались. «Не думаю, что это струнные, — продолжал размышлять он, — если бы он играл на них всерьез, то не заявлял бы, что все так просто. Но что тогда?». Комнату наполнил тихий хруст — Бакуго сел рядом с Шото за стол, сорвал с ветки последнюю виноградину и в знакомой манере, игнорируя мелкие косточки в ней, быстро расправился с несчастной ягодой. — Ты долго еще там? — нетерпеливо уточнил он. — Мы, вообще-то, еще на рояле играть собирались. Раздалась ритмичная мелодия, и тут же утихла, когда Бакуго достал телефон из оттопыренного кармана и с недовольным лицом сбросил вызов. Неожиданно лицо Шото озаряется догадкой. Он выпрямляется в спине и требовательным тоном обращается к Бакуго: — Дай левую руку. Явно не ожидавший такого напора, Кацуки кладет телефон на стол и тянет нужную ладонь к Шото, все еще не понимая, как это может помочь тому в поиске ответа. — Погадать хочешь? Так и не получив ответа на язвительный вопрос, Бакуго покрывается легкими мурашками, когда Тодороки внимательно всматривается в его грубую кожу и невесомо, почти что нежно проходится пальцами по выпирающим суставам на внутренней стороне ладони. Затем он ловко выворачивает его кисть и смотрит куда-то в основание большого пальца. — Барабаны, Кацуки, — резюмирует Шото и расплывается в довольной улыбке. — Ты играешь на барабанах. — Это нечестно! — Бакуго одергивает руку, все еще чувствуя на ней призрачные касания Шото. — Мы не договаривались о том, что тебе можно будет смотреть на ладони. — Но не было договора и о том, что этого делать нельзя, — возражает Тодороки в ответ. Он продолжает улыбаться, искренне, как-то по-ребячески, и Бакуго невольно сдается, принимая правила игры. В любом случае, Кацуки знает, что уже завтра постояльцы должны будут съехать из гостиницы и больше он никогда не пересечется с вечно мельтешившей перед глазами мадам Тодороки и ее странным, половинчатым супругом, прямо сейчас смотрящим на Бакуго так радостно, будто он победил в каком-нибудь очередном конкурсе юных дарований, а не в обычном, ничего не значащем пари. На улицах города снова разрастается настоящий ураган: в окно номера ожесточенно летят снежные хлопья, смешанные с талыми дождевыми каплями; они, как отчаянные смертники, бьются о стекло и вторят неряшливым тактом низкому басу Кацуки. — У меня есть группа, — неловко начинает он, оглядывая свои руки так, будто видит впервые. — Раньше мы выступали каждый вечер пятницы в небольшом баре на пересечении Оливье де Сер и Конвенсьон… Нет, черт, — вдруг Бакуго запнулся, — начать нужно не с этого. Тодороки растерянно смотрел на Кацуки, пытаясь сопоставить услышанное с тем, что уже знал. Но только он хотел высказать свое предположение, как тишину заполнил уже знакомый рингтон мобильного Бакуго. — Вспомнишь солнце — вот и лучик, — колко подметил Бакуго и, поморщившись, опять сбросил вызов. — Короче говоря, я должен был отучиться на экономическом в Сорбонне, но в последний момент все бросил и… Рингтон раздался вновь, и в какой-то момент Шото показалось, что мелкая дробь непогоды за окном идеально попала в мотив бодро звучащей мелодии. — Что-то срочное? — настороженно поинтересовался он и поглядел на часы. Время давно перевалило за девять часов вечера, отчего сомнений в важности звонка отнюдь не убавилось. — Нет, — отрезал Кацуки и зажал боковую кнопку телефона. Выключенный мобильник полетел в сторону дивана, безропотно приземляясь на его поверхность. — Мать была против того, что я бросил учебу ради группы, считай, будучи в шаге от диплома. Ну, и поставила условие: если я не добьюсь ощутимых успехов в музыке за три месяца, то… — Ты должен будешь работать у нее в отеле? — выпалил Шото, получив, наконец, недостающий паззл ко всей головоломке. Бакуго только в удивлении округлил глаза и тут же нахмурил пшеничные брови, отворачиваясь к окну. Совершенно неважно, кто именно уже успел разболтать постояльцу частную информацию о сотрудниках: он непременно найдет этого засранца и заставит пожалеть о содеянном. — Да, — озадаченно протянул Бакуго в ответ, подтверждая домыслы Шото, — уже как два месяца из обещанных шести тут торчу. И затем тут же добавляет: — Тебе бы в сыщики идти работать, половинчатый, а не на рояле играть. Кстати, о нем. — Было заметно, что тему взаимоотношений с матерью Кацуки обсуждал неохотно, и Шото, борясь с любопытством, предпочел тактично умолчать, следя за широким жестом парня, который вскинул руку в сторону инструмента. — Когда играть будем? — Сейчас, я переоденусь, — сообщил Шото, вставая со стула и направляясь в сторону спальни. Только теперь Бакуго заметил, что все это время Тодороки сидел в концертном костюме, и понимающе кивнул ему вслед — для него самого находиться в форме портье дольше одной смены было просто невыносимо. Мужчина вышел из соседней комнаты в серой свободной футболке и синих домашних штанах спустя пару минут, за которые Кацуки уже успел облюбовать себе место на пуфе около рояля. Сидел он на нем, к слову, весьма странным образом: поджав ноги под себя и ссутулив спину, — что совсем не понравилось Тодороки. — Ровнее сядь, так ничего не получится, — холодно скомандовал он, придвигая стул к роялю. — Какой ты строгий сенсей, — недовольно проворчал Бакуго, но все же послушался, выпрямляя осанку и расправляя широкие плечи. — А тебе так удобно будет? Он многозначительно прошелся глазами по напряженной фигуре Шото, усевшегося рядом с ним на стуле. — Может, на колени мне сядешь, а-а? — Кацуки игриво похлопал по ногам, но встретив непробиваемо каменное лицо напротив, тут же отмахнулся: — Ты относишься к этому слишком серьезно. — А ты — слишком легкомысленно, — вздохнул Тодороки и положил пальцы на крайние справа клавиши. — Что такое октавы, знаешь? — Имею представление, — скучающе ответил он и закатил глаза. Бакуго, принимая спонтанное предложение Тодороки, почему-то даже и не подумал, что первое их занятие будет состоять из занудной и заурядной теории, и потому сейчас его мозг отчаянно искал пути отступления в попытке перевести тему: — А почему пианино, половинчатый? Почему ты когда-то выбрал именно его? Тодороки медлил с ответом, перебирая восходящую гамму на доступных рукам клавишах. — Моя мать любила играть на пианино. По крайней мере, я так помню, — тихо ответил Шото, и голос его потонул под звуками, исходящими из-под его пальцев. — А ты любишь? Задумавшись, Тодороки оборвал музыкальную последовательность на кротком «си» и замер, прислушиваясь к себе и желая дать правдивый, пьяняще честный ответ. — Я люблю делать то, что у меня хорошо получается, — проговорил он, почувствовав облегчение от сказанного. Никто никогда и не спрашивал, нравится ли на самом деле ему игра на пианино или же все его старания — просто попытка удержать наяву память о матери, о том единственном светлом воспоминании, когда она играла легкие, незатейливые мелодии ему в детстве. Никто не спрашивал, но если бы спросили, Тодороки машинально ответил бы согласием. Однако вишневые, пронизывающие глаза напротив неумолимо толкали его к самокопанию, и находясь в плену табачного аромата, Шото чувствовал, что врать Бакуго он просто не хочет. — А ты прям такой крутой пианист? — заинтересовался Кацуки и тут же попытался повторить действия Шото, поочередно перебирая ноты с противоположного конца рояля. Вышло складно, и Тодороки поощрительно кивнул, наклонившись чуть ближе к парню, чтобы достать до клавиш у его руки и показать другую музыкальную комбинацию. — Я один из лучших в мире на данный момент. — И что же в тебе так ценят? — на автомате уточнил Бакуго, засматриваясь на светлые длинные пальцы прямо перед ним, один за другим плавно опускающиеся на молочную поверхность клавиш. Они не были похожи на всё, что до этого видел Кацуки — ровные, по-женски гладкие и наверняка очень мягкие наощупь — даже у Анри, на руки которого Бакуго периодически невольно залипал, не было в движениях этой грации и аристократической выверенности. В голову закрались сомнительные, неуместные фантазии, и Кацуки сжал челюсть, пытаясь унять не вовремя разыгравшееся воображение. — Я ни разу не допустил ошибок и, как пишут в рецензиях, играю даже самую чувственную композицию с беспристрастным лицом, что делает меня уникальным исполнителем, — тем временем невозмутимо пояснял Тодороки, будто цитируя одну из этих самых рецензий. Он, наконец, закончил с гаммой До мажор и теперь выжидающе смотрел на Кацуки. — Может, тебе стоит стать преподом, половинчатый? — хриплым низким голосом спросил тот, покорно повторяя движения и не отрывая глаз от рояля. — У тебя неплохо выходит. Или боишься, что ученики тебя превзойдут? — добавил он и, широко расставив обе руки, внезапно сымпровизировал какой-то смутно знакомый мотив. Бодрая, хаотичная пляска звуков тонко резонировала с натянутой струной внутри Шото, и тот только в изумлении хлопал глазами, пока пятисекундная партия Бакуго грубо не сфальшивила у самой развязки. — Черт, тут, кажется, налажал, — раздраженно цыкнул он и наобум вдарил пальцами по роялю, извлекая на свет плаксивые, обиженные звуки. — Это же… — Шото не мог поверить тому, что услышал. Сердцебиение участилось, а дыхание сбилось, как мгновение назад сбился с мелодии сам Бакуго. Все происходящее стало напоминать сон — слишком нереальным сейчас казался сам себе Тодороки и еще более призрачным он видел Кацуки. Стало страшно, страшно проснуться в своем доме в Японии, окинуть взглядом строгий интерьер вокруг и опять с головой нырнуть в безграничную холодную пустоту, безжалостно затягивающую в себя все яркие оттенки вокруг. — Да, половинчатый. Я запомнил этот отрывок лучше всего, — гордо заложив руки на груди и не замечая отрешенности собеседника, пояснил Бакуго. — Это твоя обожаемая… — Вот тут надо было взять тональность повыше, — Тодороки пребывал в полной прострации и не слышал его. Он вновь наклонился к Кацуки, пытаясь дотянуться правой рукой до нужных клавиш. Пальцы тряслись, в нос опять вдарил знакомый запах, от постоянного присутствия которого Шото уже давно поверил в то, что сам курит без передышки, но сейчас помимо сигарет в воздухе витало что-то еще, и Тодороки, не отрывая пальцев от рояля, поднял на Бакуго затуманенные, матовые глаза. — Попробуешь? — Попробую что? — низко засипел тот и опустил плечи, обмякая. Грация движений сменилась опасной пластичностью хищника: Тодороки смотрел на Кацуки прицельно и внимательно, так, как если бы он охотился на него, отчего самому Бакуго стало не по себе. — Что?.. — полушепотом повторил Кацуки, впиваясь костяшками пальцев в черную кожу банкетки. Теперь, когда лицо Шото находилось на экстремально близком расстоянии к парню, на фарфоровой поверхности кожи четко угадывались тонкие паутинки морщинок, в округлившихся глазах теснились страх и дикая, пугающая исступленность, а угольные редкие ресницы замерли, как замирает лес в ожидании грозы. Тишина — томительно вязкая, предвкушающая — завладела всем пространством вокруг, и Бакуго был готов сделать что угодно, лишь бы нарушить это гнетущее молчание. Скрипнула кожа банкетки — это Кацуки нервно дернул пальцами, и в ту же минуту в коридоре послышалась беспокойная возня. — Кацуки Бакуго!!! — громогласно, требовательно, беспрекословно — так звучал женский голос за дверями в номер, пока волнительная напряженность на лице блондина сменялась выражением неподдельного ужаса и шока. — Что она здесь делает?! — растерянно прошипел он и как ошпаренный отпрянул от повисшего в воздухе Тодороки. Три четких, как барабанная дробь, стука в дверь перевернули все внутри Кацуки и привели взбудораженного, загипнотизированного Тодороки в чувство. — Это… Мадам Бакуго? — несмело озвучил догадку тот. — Мадам, вы не думаете, что мсье спит? — за дверью раздался второй голос, дрожащий и лязгающий, как если бы сломанный локомотив неуверенно отбивал ритм по старым рельсам. — Не волнуйся, Анри, спокойно спать рядом с этим прохиндеем просто невозможно… — голоса почти стихли, перейдя на тихий, рокочущий шепот. Бакуго одним резким движением оказался у дивана. Он быстро подхватил в руки телефон, стараясь оживить выключенное устройство. — Мсье, Тодороки, экскьюз муа силь ву пле, разрешите войти! Я знаю, что он сейчас у вас! Шото замешкался, переводя взгляд с нетерпеливо пялящегося в экран Кацуки на новую назревающую бурю за белой панельной дверью. — Прошу вас, разрешите мне уладить ситуацию с ним самостоятельно… «Какую ситуацию?» — озадачился Шото и, понимая, что ожидание развязки по обе стороны двери затянулось, вежливо отозвался: — Входите! Кацуки бросает на Шото оскорбленный и разочарованный взгляд, а Тодороки только невесомо пожимает плечами, совершенно не осознавая происходящее вокруг. — Кацуки Бакуго! Почему ты не берешь телефон?! — на пороге визуализировался стройный силуэт, обрамленный в мягкий свет коридорных бра. Руки женщины были в возмущении уперты в бока, светлые ванильные волосы топорщились, будто сами были раздражены случившимся до предела, тонкие брови норовили в гневе схлестнуться у переносицы, а красные глаза, быстро оценившие обстановку, умудрялись источать искреннее сочувствие в адрес Шото и безумную ярость в сторону Кацуки, который, попав под невербальную атаку мадам Бакуго, заметно присмирел. Однако в его позе все еще угадывалась горделивая непокорность, и Тодороки завороженно застыл, наблюдая битву двух распаляющихся огней. — Мсье, простите портье за его поведение, — она прошла в номер и встала рядом с Бакуго. Тот, судя по всему, совершенно не ожидал такого глубокого раскаяния со стороны Мицуки и уж точно не понимал причину возникшей суматохи. Ничего сверхвыдающегося и ужасного он сделать не успел, да и сегодняшний отгул был абсолютно легален, однако такое непривычно стихийное поведение его матери вселяло в него серьезные опасения. Мицуки поклонилась перед Шото, выдерживая многозначительную паузу, полагающуюся для искреннего извинения. «И чего это она прям в номер приперлась? — вертелось в голове Бакуго, пока его глаза злобно буравили стоящего в дверях напуганного, виновато потупившего взгляд Анри. — Это он меня сдал? Ублюдок. Хотя его можно понять…» — Я… — хотел было прояснить ситуацию Шото, но мадам Бакуго, словно боясь услышать его ответ, тут же продолжила: — Мне донесли о случившемся, отель вам все возместит, — она подняла голову и тут же повернулась всем корпусом к Кацуки. — А ты… живо за мной! Анри, мирно стоящий на пороге, дернулся и скрылся в коридоре, освобождая дорогу для грозно шагающей к выходу мадам. Кацуки, чье лицо и бритый, гладкий подбородок осветились зажегшимся экраном смартфона, еще пару секунд помялся на месте, окинул настороженным взглядом Шото и направился вслед за женщиной. — Не думай, что мы уже закончили, двумордый, — не оборачиваясь, напоследок кинул он. Громко хлопнула дверь, и тяжелая поступь троих человек за ней утихла. Шото обессиленно осел на стуле и подобно воде, способной принимать любую форму, обрамил телом всю его поверхность. Плечи плотно прижаты к спинке, осанка — ровная, неподатливая, как сталь, руки согнуты в локтях почти под прямым углом, а ноги настойчиво упираются в пол. Он сидел так, как должен был в его понимании сидеть Кацуки, а затем занес руку над черно-белой палитрой около себя, но, так и не коснувшись пальцами манящих клавиш, отстранился. Усталость, которая всегда растворялась в присутствии Бакуго, теперь свободно завладела телом Тодороки. Она вязко, как кисель, текла в его венах, затормаживая каждое движение. Не закрывая крышку рояля, Шото встал, выключил в просторной комнате свет, несколько секунд обреченно скользил взглядом по усмирившемуся за окном снегу и медленно двинулся к левой спальне, желая как можно скорее забыться в долгом, зыбком, как февральская слякоть, сне.