Венгерская рапсодия

Два года назад сакура в Киото цвела особенно щедро и красочно. Среди нежно-розовых мазков почти нельзя было разглядеть утонченные, длинные ветки, и Момо вместе с Шото, казалось, просто плыли среди пурпурных облаков, не замечая ничего вокруг. В воздухе витал стойкий аромат апреля: пряный, свежий и цветочный, — и запах этот, тесно спутанный и переплетенный с запахом самого Тодороки, резко впечатался в память Момо. Они отмечали очередную годовщину свадьбы, только вдвоем, выбравшись за город и разложив небольшой клетчатый плед у самого высокого дерева. Ветер качнул соседние кроны, и когда Шото вручал жене маленькую коробочку с подарком, редкие опавшие цветы кружились вокруг их голов. — Сережки? Какая красота, Шото… Спасибо! — Момо бережно держит в ладонях пару увесистых ювелирных украшений. Тонкая золотая цепочка плавно переходила в роскошное плетение с вкраплением множества красных камней. — Рубин? — Угу, — довольно подтверждает Шото, пряча улыбку в вороте свитера, — талисман любви и защиты. Считается, что настоящее золото не меняет цвет с течением времени, потому что не вступает в реакции с веществами, с которыми человек сталкивается в повседневной жизни. Но сейчас, стоя на одном из многочисленных мостов над водами Сены, Момо с горечью замечает, что блеска на золотой кайме сережек поубавилось, а рубины — в прошлом сочно-алые, как домашнее красное вино — будто потемнели у краев и перестали нежно рассеивать свет. Черные кожаные перчатки девушки дрогнули и сжали украшение. «Правильно ли я поступаю?» Посреди реки, на узких земляных островках уютно припорошились снегом невысокие деревья, по взволнованной ветром воде плыли и скучали небольшие паромы с туристами, разглядывающими окрестности. За спиной Момо мельтешили редкие прохожие, тихо бурчали проезжающие мопеды и авто — в будний полдень Париж ненадолго угасал и эпицентр всей жизни медленно смещался с улиц в помещения. «Правильно ли я…» Хватка руки ослабла на секунду, но и этого хватило, чтобы равнодушная гравитация подхватила серьги. Что-то прощально, жалобно сверкнуло перед тем, как упасть в воду прямо около случайно проплывавшего парома, и, оставшись никем незамеченным, тяжело пошло ко дну.

***

Тодороки не помнил, когда в последний раз видел сны. Шото знал, что они снились ему каждую ночь, как и любому здоровому человеку, но наутро он все равно не мог вспомнить ни одного фрагмента ночного потока сознания. И не сказать, что этот факт как-то сильно расстраивал Шото, но от отсутствия пестрых красок не только в реальности, но и во снах, жизнь превращалась в вяло текущую, однообразную серость. Поэтому когда Тодороки осознал себя в совершенно сюрреалистичных, абсурдных обстоятельствах, то тут же понял — это первое яркое сновидение за пару десятков лет. Они сидят на белых массивных стульях с высокой спинкой и смотрят друг другу в глаза. Бакуго — ссутулившись и раскинув руки на широких подлокотниках, Шото — выпрямив спину и скрестив ноги. Неизвестно, как долго длились эти переглядки, время здесь ощущалось искаженно и неправильно, и только негромкий свист где-то за спиной Тодороки да колышущиеся на слабом ветру волосы Кацуки давали понять, что мир вокруг не остановился. — И что теперь? — серьезно спросил Бакуго и заложил ногу на ногу, копируя позу Тодороки. Строгий красный костюм на нем смялся в неряшливые складки, и Шото в изумлении оглядел пространство вокруг. — Ты там ничего не найдешь, Шото, — Бакуго обратился к нему по имени угасающим голосом, — смотри на меня. И действительно — вокруг не было буквально ничего, только непроницаемо белые, далекие стены, излучавшие такой же белый свет. Свист усилился, стали слышны ритмичные, лязгающие звуки: из ниоткуда в никуда прибывал железнодорожный состав, а Шото будто знал об этом поезде всю свою жизнь и просто не понимал, где находится нужный ему перрон. — Не опаздываешь, половинчатый? — Бакуго усмехается, разглядывая Тодороки. — Нет, я могу еще посидеть, — уверенно заявляет Шото и оборачивается на усиливающийся звук. — Он останавливается здесь на три минуты, следующий будет только через месяц. Тодороки, который до этого момента лишь слышал поезд, уже видел его размытые, серые очертания. — Смотри на меня. Повернувшись обратно к Кацуки, он замечает, что расстояние между ними сократилось, и теперь Шото мог свободно коснуться обнажёнными ступнями мраморно-белой поверхности стула Кацуки. — Ты просто тянешь время, — язвительно произносит блондин и наклоняет голову в сторону, пристально изучая собеседника, — разве нет? Шум за спиной стих. Волосами Кацуки по-прежнему играли слабые потоки воздуха, в то время как Тодороки будто находился в изоляции. Он не чувствовал ровным счетом ничего и никак не мог понять, откуда в замкнутом белом пространстве мог взяться даже слабый ветерок. — Эй, половинчатый! В левое плечо Шото упирается чужая ступня, красные глаза напротив, идеально гармонирующие с костюмом, буравят душу и отчаянно привлекают к себе внимание. В нос вдарил аромат алкоголя, откуда-то повеял ленивый ветерок, мгновенно окутавший разноцветную макушку Шото. Грубое, вальяжное вмешательство в личное пространство буквально привело Тодороки в чувство. Он с испугом и благодарностью смотрел на Кацуки и обещал самому себе смотреть так долго, как ему это позволит сон. — Эй, половинчатый! Беспокойно дремавший до этого момента Тодороки резко раскрыл глаза. Прямо над его лицом, выдыхая незримое облако из высокоградусного спиртного и упираясь рукой в плечо, нависал Бакуго. Его глаза влажно блестели, на щеках растушевался румянец, а трясущиеся руки парень в триумфальном, победоносном жесте тут же возвел к потолку, когда заметил, что Шото наконец раскрыл глаза. В такой позе Кацуки напоминал Афродиту, пробравшуюся в покои Кефала, но во всей этой красивой аллегории была одна несостыковка. Сам Шото не понимал, кто кого собирается похищать и кому спустя время простят всё лишь за одни красивые глаза. Тодороки приподнялся и замер, рассуждая над тем, спит ли он или происходящее — до боли волнительная и невозможная явь. — Я стащил ключ от бара! — заговорщически произнес Кацуки и качнулся. Ноги не успели подстроиться под явно потерявшего рассудок хозяина — Бакуго упал, успев ухватиться напрягшимися руками за постель. Шото взволнованно вытянул голову за край кровати, встречаясь лицом к лицу с поистине чарующим воплощением греха. Алкогольный румянец добрался до острого кончика носа, уши, прикрытые ванильными иголками, нежно порозовели, и сам парень отчего-то тяжело дышал, пристально всматриваясь помутненным взглядом в сонного Тодороки. Кацуки Бакуго был восьмым, доселе не встречаемым другими людьми грехом по счету, и, в случае Шото, первым по важности и неотвратимости наказания. — Найди у меня ключ… Давай отпразднуем увольнение, пианисточка моя-я… — взвыл парень, запрокидывая голову назад, и тут же рухнул на пол, окончательно потеряв равновесие. Шото вскочил с кровати и, прислушиваясь к недовольному бормотанию Бакуго, принялся выполнять его просьбу. Ключ нашелся не сразу. Пьяными, неразборчивыми движениями рук и сбивчивой речью Кацуки пытался объяснить Шото, где именно в его шортах покоится заветная связка. — Л-левый… Нет! Правый! Точно, правый… Сидя на полу своего номера, прямо около кровати, Шото беспокойно ощупывал балахонистые карманы, заманчиво шуршащие содержимым, и не решался сразу запустить туда руку, дабы не обнаружить чего-то лишнего или личного для самого Кацуки. Бакуго же сохранял спокойствие и только удовлетворительно поглядывал на Шото, пока взгляд пьяно не уводило в сторону. — Слушай, Бакуго, может, ты сам поищешь? — дельно предлагает Тодороки и оседает на пол рядом с Кацуки. — Меня руки не слушаются, умник, — вдруг довольно четко произносит он. Бакуго косится на Шото, который кажется крайне растерянным в сложившихся обстоятельствах, и со вздохом добавляет: — Потайной карман, половинчатый. Снизу, слева, изнутри у шва. Тодороки секунду обдумывает услышанное и уже тянется к бедрам Кацуки около себя. — Бакуго… — руки нащупывают небольшой карман во внутренней части шорт и неуверенно ищут доступа к маленькому ключу внутри него. — Почему тебя уволили? — Да так… Видимо, матери надоело разгребать стопку жалоб после каждой моей смены, — отрешенно произносит тот и отворачивается. — И что теперь? — тихо спрашивает Шото и, наконец, выуживает под тусклый лунный свет, лившийся из не зашторенного окна, небольшой ключ. В мягком синеватом освещении тело и волосы бывшего портье кажутся одинаково бледными и бесцветными, сам он немного напрягся, словно задумался над чем-то неприятным, болезненным. Но ровная грудь под черной майкой вздымалась спокойно, а лицо, отвернутое от Тодороки, наверняка выражало лишь пьяную расслабленность, и Шото предпочел отбросить подозрительные мысли, желая не искать двойного дна там, где его никогда не было. Кацуки всегда был убедительно честным, твердым, уверенно принимающим решения, словом, таким, каким всю свою жизнь хотел быть Тодороки. И сейчас, находясь рядом с ним, Шото всеми силами пытался понять, какую ошибку он совершил и по какой причине не может жить так, как этот неукротимый дикарь. — И что теперь? — нетерпеливо шепчет Тодороки и ловит себя на мысли, что слово в слово повторяет вопрос Бакуго из своего сна. Луна плавно укутывается в облака, и вместе с ней в немой сон погружается город. Пробудившаяся мафия обращает все свое внимание на завороженного Тодороки. Рубиновый блеск глаз меркнет, когда в комнате становится совсем темно, и Бакуго уверенно произносит: — Теперь я свободен.

***

Путанные безжизненные коридоры освещены тускло — ночью настенные бра намеренно приглушены. Прокрадываясь через размытые тени на полу и стенах, Тодороки с пошатывающимся Кацуки медленно двигались в сторону бара, оставив позади тихо шуршащий лифт и незакрытые двери номера сто пятнадцать. — Ты уверен, что так можно? — Господи, двумордый… — закатывает глаза Бакуго и покрепче сжимает плечо Шото. Тодороки податливо наклоняется, чтобы парню было проще удерживать равновесие, и с чутким беспокойством прислушивается к чужому сердцебиению. — Конечно нельзя! Но сейчас на камерах дежурит Денки, ему вообще похер на смену, как всегда дрыхнет без задних ног. — Денки? — Пошевеливайся! Дверь за углом, — с этими словами Кацуки рванул вперед, и Шото, пораженный прыти парня, ускорил шаг и взволнованно последовал за ним. — Ты что пить-то будешь, а? — не боясь нарушить мертвую тишину в холле, громко спросил Бакуго, пока руки его умело орудовали ключом в замочной скважине. — Я так и не попробовал кальвадос, о котором ты говорил. Тодороки мнётся в дверях и чувствует, как от вращающегося калейдоскопа событий сердце пускается в бесконтрольную пляску. — Надо же… — дверь распахивается под удивленное цыканье Бакуго. — Запомнил, что ли? Он щёлкает выключателем в стене, щурится от вызывающе яркого, бьющего по глазам света и тут же с раздражением погружает зал во мрак. — Зараза, — ругает массивные подвесные люстры Бакуго и скрывается в глубине бара-ресторана. Ненадолго ослеплённые глаза Тодороки сосредотачиваются на удаляющейся в темноту фигуре, будто страшась потерять ее из виду. — Ты куда? — тихо спрашивает он и шагает следом. Шото идёт медленно, выдвинув руки вперёд и наощупь стараясь определить местоположение Кацуки. Кажется, ещё пару шагов вперёд, затем поворот налево — и Тодороки упрется в барную стойку, если не сумеет вовремя смягчить столкновение. Но быстрота реакции у пианиста была на высоте, этого, в частности, требовала его профессиональная музыкальная карьера, оттого Тодороки, пытаясь привести себя в более расслабленное состояние, просто двинулся вперёд, отдавая тело во власть интуиции. Беспомощность зрения в кромешной тьме побуждала другие органы чувств обостриться. Тихое шуршание донеслось до чутких ушей и так сильно впечаталось в сознание, что казалось, весь мир сейчас не имеет звука, а эта негармоничная, бестолковая возня слева от Шото была той самой мелодией, которую он всегда мечтал сочинить. По рукам пробежал холодок, а после их стремительно накрыло жаром, но Тодороки не остановился, продолжая двигаться к источнику шума. — Зашибись! Бар озарился мягким, теплым светом подвесных ламп. Заманчиво и игриво переливались бутылки с алкоголем на стойке, размытые овальные блики облепили кофемашину, а темная дубовая поверхность стола гладко сверкала, будто отчитываясь о своей чистоте. На ней все также бесхозно скучали буклеты с алкогольным меню, а у самого края ютилась неглубокая тарелка с одиноким крупным яблоком. В центре всей картины гордо ширил плечи Кацуки. — Чего стоишь как вкопанный? Подходи, налью. Тодороки сделал шаг вперед и напрягся. — Бакуго, не обязательно вот так вламываться сюда посреди ночи, — взвешенно начал он, — я могу оплатить все, что ты хочешь. — Не нужны мне твои подачки, половинчатый. Он довольно хмыкнул, выуживая из-под стойки на свет бутылку виски и яблочного бренди. — Пусть платит мадам Бакуго, за ней должок. Тодороки лишь обреченно вздохнул, будучи не в силах сопротивляться напору собеседника. Лезть в чужие скелеты в шкафах не хотелось — слишком обременяли свои, да и портить спонтанный праздник Кацуки он почему-то не решался. Сама мысль о том, что прямо сейчас Тодороки, нарушая все правила и нормы этикета, будет посреди ночи пить вместе с Бакуго добавляла остроты к и так ярким, наконец пробудившимся эмоциям. — Мы же не будем просто нажираться, как какие-то пьяницы? — вдруг загадочно произнес блондин, наполняя граненные, полированные стаканы напитками. — Что ты имеешь в виду? — озадаченно изогнул бровь Тодороки. Свежий яблочный аромат кальвадоса долетел до него в то же мгновение, и теперь, когда стакан с бренди уже стоял прямо у него под носом, сомнения в разумности происходящего полностью отпали. — Игры, двумордый. Что-то типа «Я никогда не». — Что это? — удивился Шото и сделал первый решительный глоток. Газированный кальвадос окутал гортань, на языке приятно лопались пузырьки, и мужчина блаженно прикрыл глаза, привыкая к сочному яблочному вкусу. — Мне иногда кажется, что ты пришелец, — устало качнул головой Кацуки и одним залпом осушил неполный стакан виски. Тут же его лицо исказилось кривой гримасой, он потянул руку к блюду с фруктами и дерзко надкусил покоившееся там яблоко. — Или тебя вырастили в лаборатории в качестве эксперимента. За вторым глотком кальвадоса неминуемо последовал третий — уж больно мягко тот шел. — Не понимаю, о чем ты, — расслабленно и предельно честно заявил Тодороки, обмякая на стуле, пока Бакуго за стойкой ловко орудовал бутылками. Тема странностей Шото дальше не пошла, и Бакуго с интригующими нотками в голосе начал объяснять Тодороки нехитрые правила игры: — Я объясню на себе. Например, я говорю, что никогда не выступал в долбанной, никому не всравшейся Парижской консерватории. Ты пьешь, потому что выступал. Если бы было иначе, то опрокинул бы я. Всё ясно? — Да, — тут же ответил Тодороки, быстро уловив суть. — Отлично. Ты первый. Не высказывая возражений по этому поводу, Тодороки погрузился в глубокую задумчивость. «Я никогда не…» Было много вещей, совершенно обыденных и банальных, которые на самом деле Шото сделать так и не успел, но говорить сейчас о них он отчего-то стеснялся. — И долго еще? Неужели, все на свете испробовал, а? — давил на него Кацуки и испытывающе буравил сверкающими, влажными глазами. — Тогда я начну. Стакан Тодороки мгновенно наполнился до краев, будто Кацуки знал, что прямо сейчас Шото придется опустошить его. — Я никогда не спал с женщиной. Демонический отблеск в его буро-красных радужках вызвал у Тодороки смятение и недоумение. — Ты… девственник? — Пей, двумордый. Неясно, каким по счету был этот стакан, но в теле Тодороки уже ощущалась окрыляющая, беззаботная легкость, и Шото поймал себя на мысли, что дальше этого состояния он никогда не заходил. — Я никогда не напивался в хлам, — выпалил он, допив кальвадос. Бакуго пораженно уставился на Тодороки, облокотившегося на стойку, и тут же злобно оскалился, осознав, что половинчатый пришелец таки переиграл его. — А ты не промах, — выразил свою небрежную похвалу Бакуго, прежде чем выпить новую порцию виски и снова надкусить изрядно исхудавшее яблоко. Шото внутри засиял, прокручивая в голове колкую, но все же одобрительную реплику Кацуки. — Я никогда не давал частные уроки музыки гениальному барабанщику, — деловито заявил тот и придвинул Шото свой стакан с виски. — Гениальному? — нарочно добавив голосу сомнения, спросил Шото и улыбнулся. Кацуки ожидаемо напрягся и злобно нахмурил брови, но заметив, что Тодороки все же безропотно влил в себя его алкоголь, довольно хмыкнул. — Не нравится? Горький, тягучий виски нарушил царившую до этого яблочную гармонию кальвадоса. — Зато дает в голову быстрее, — резюмировал Бакуго, но в опустевший стакан налил все-таки из бутылки Тодороки. — Только вот, закуска кончилась. Столешница заскрипела, когда Бакуго решительно выставил на нее руки. Он анализирующе пробежался глазами по Тодороки, извечный самоконтроль которого медленно угасал, и требовательно, четко произнес, будто и не пьянел вовсе: — Ваш ход, мсье Тодороки. Шото прислушался к жалобному скрипу и оглядел крепко сложенные, широкие руки Бакуго, которые наверняка были очень теплыми наощупь. — Я никогда не танцевал на барной стойке, — проговорил он, представляя, как это возможно делал Бакуго. У Шото не было сомнений в том, что танец вышел бы зажигательным и развязным, таким, каким и был сам Кацуки. Быть может, Шото и сам хотел бы попробовать нечто такое — безрассудное и дикое, — чтобы почувствовать, как дрожат колени, а кончики пальцев немеют, пока тело накрывает волной свободы. — Я что, похож на придурка? — мигом осадил фантазии Тодороки парень. — Или на девчонку, пересмотревшую фильмов про подростковые вечеринки? Картина пляшущего Бакуго разлетелась в пух и прах. Кацуки, заметив легкое расстройство постояльца, поумолк, а потом отпил алкоголя и бодро заявил: — Да и пох, в этой игре все равно в выигрыше тот, кто больше набухается! Так что пей, половинчатый, тебе же сейчас хорошо, да? Шото действительно было хорошо. Он и не помнил, когда в последний раз был настолько расслаблен и беззаботен. Вокруг не было ничего, что как-то давило на подсознание или вгоняло в тоску, только неуловимый, загадочный дикарь напротив и мягкий вкус отменного алкоголя на губах. Тодороки еще раз проскользил взглядом по острому носу Кацуки, по линии его волос у висков и по гордо задранному подбородку, в который раз отмечая на нем едва заметную щетину. — Сколько тебе лет, Бакуго? — вопрос, навязчиво крутившийся в голове, вылетел прежде, чем Шото принял решение озвучить его. — Ты все-таки не до конца понял правила игры, двумордый, — всхохотнул Кацуки и уложил голову на согнутые в локтях руки, полностью сосредотачивая внимание на пьянеющим собеседнике. — А ты угадай. И прежде, чем Шото успел раскрыть рот, добавил: — Если не угадаешь, выполнишь мое желание. — А если угадаю? — медленно уточнил Тодороки, чувствуя, что язык начинает заплетаться. — Тогда желание выполняю я, но не смей загадывать какую-нибудь скучную, занудную херню, понял? Тодороки кивнул, концентрируя всю оставшуюся в теле осознанность. «Бакуго не доучился в Сорбонне… — решительно начал рассуждать он. — Что он там говорил? Был в шаге от диплома…» Мысли беспокойно роились в голове, налезали одна на другую и, словом, совсем не хотели помогать Шото в решении сложной загадки. «Интересно, что он загадает, если выиграет?» — мелькнуло в сознании и так сильно укоренилось на подкорках, что думать еще о чем-либо стало проблематично. По нехитрым расчетам возраст этого строптивого, невыносимо язвительного парня был равен двадцати двум годам, и прямо сейчас в Тодороки боролись две крайности его характера: желание всегда и везде побеждать, не допуская ошибок, и простое, наивное любопытство, которое Шото предпочел подавить на долгие-долгие годы за кажущейся ненадобностью. Безумно сильно хотелось знать, что за мысли таятся в чужой колючей голове. Не было ни страха, ни опасений, что Кацуки загадает нечто неприемлемое для самого Шото, и эта слепая вера толкала вперед к манящей неизвестности. — Двадцать… Тодороки нервно сглатывает, а Бакуго смотрит в недоумении на непривычно напряженное лицо напротив. — Двадцать? Это твой ответ? — решается нарушить молчание Кацуки. — Да. Ликующе и восторженно Бакуго разражается ехидным смехом. — Двадцать два! Ты же мог легко прикинуть, зная, что я бросил вышку! Шото лишь улыбается, невольно заражаясь радостью Кацуки. — Теперь… — деловито тянет последние звуки Бакуго и щурится, всматриваясь в разомлевшего Тодороки. — Мое желание! Из-под стойки чудесным образом визуализируется портативная колонка — черная, с виду новая, небольших размеров. Кацуки долго возится с мобильником, пока Шото удивленно осматривает девайс, пытаясь предугадать, что будет дальше. «Мне надо будет спеть?» — предположил Тодороки и занервничал, потому что петь он совсем не умел, да и страшно представить, каким бы был его голос в таком нетрезвом состоянии. Колонка дружелюбно отозвалась и засияла красным цветом. — Ты станцуешь вместе со мной, — Кацуки тыкнул пальцем свободной руки в темную деревянную поверхность, — на этой гребаной стойке. И не дождавшись реакции Тодороки, он уткнулся в телефон, видимо, подбирая музыку. — Но я не… — Ой, хо-о-рош уже, не отнекивайся, — быстро пресек возражения Кацуки, — ты когда про танцы говорил, чуть ли не плакал от восторга. Считай, это мое одолжение тебе. В честь нашей скромной вечеринки, — подытожил он и вдруг таинственно дернул уголком губ в подобие ухмылки, когда что-то на экране привлекло его внимание. Большой палец попал по нужной мелодии не сразу, и Шото убедился в том, что Бакуго все-таки пьян, каким бы самоуверенным и решительным он не казался. — Давай за мной! — крикнул он уже в прыжке, махом взлетая на стойку, оттолкнувшись от нее руками. Та только недовольно качнулась, принимая на себя новый груз, и тихо поскрипывала, когда Бакуго начал импровизировать в такт разгорающейся песне. — Окей, я был подавлен так чертовски долго*, — низко и отчаянно дерзко звучал мужской голос из динамиков. — Что, кажется, начинается взлет. Четкую ритмику звука уверенно поддерживали постоянные фоновые отбивки барабана. Изредка они разбавлялись короткими вступлениями электрогитары, но оглушительнее всего просторный зал наполняли именно барабанный темп и резкий, хриплый баритон. — Окей, я был подавлен так чертовски долго! — Извернув руку, Бакуго начинает динамично щелкать пальцами, вбирая музыку под кожу. — Что, кажется, начинается взлет! — Эй, народ!.. Кацуки восторженно прикрыл глаза и запрокинул вихрастую голову назад, и Шото, до этого с любопытством наблюдавший за ним, испуганно привстал со стула. Но парень, кажется, даже не заметил, что чуть не рухнул на пол, и с упоением продолжил ступать по столешнице в такт музыки. — Почему бы вам взять и не освободить меня?! — с надрывом в голосе пропел фронтмен вместе с Кацуки, когда тот сделал резкий поворот в сторону Шото и на миг открыл полные яростного энтузиазма, горящие глаза. От активных движений его широкие шорты неопрятно осели на выпирающих тазобедренных косточках, лоб покрылся легкой испариной, а глаза снова закрылись, пока руки активно захватывали пространство вокруг, играя крупными мышцами под кожей. Тодороки увлеченно таращился на стремительные, эпатажные движения и чувствовал, что с каждым новым выпадом Кацуки уверенности в своих силах не прибавлялось. Сможет ли он так же смело и дьявольски изящно двигаться? Левой ступней, обутой в белый домашний тапочек, Шото начал нерешительно отбивать ритм и неспешно входить во вкус. — Детка! Детка! Детка! Полностью отдавшись музыке, Кацуки зацепил пяткой стакан. Тот со звоном упал куда-то за стойку, а пьяные, яблочные брызги, кружась, разлетелись повсюду. — Прошу, опустись на колени! Шото не спускал глаз с развязных покачиваний бедрами Бакуго и медленно вытирал рукавом попавшие на лицо капли, продолжая вслушиваться в протяжное двухголосие и едва краснеть от услышанного. — Давай, подари мне свою любовь! О, да! — прорычал блондин так громко, что перекрыл своим голосом вокал солиста, а затем одним отрывистым жестом смахнул ногой все, что каким-то чудом осталось не задетым, на пол. — Ты че там застыл? Весь кайф пропустишь! Второй стакан с грохотом разбился прямо у ног Шото, запятнав его штаны и рубашку, а сверху на растекающийся по паркету кальвадос приземлились листовки с барным меню. Тодороки засмотрелся на грустно обмокавшие бумажки лишь на мгновение, пока его внимание не привлек громкий вопль Бакуго. Задрав голову к потолку, он подпевал, опережая музыку на несколько секунд вперед, но тело его, заточенное под отчетливый ритм, двигалось исключительно синхронно с песней. Бакуго свободно качал бедрами, шатко упираясь ногами в барную стойку. Свобода, которую он источал в каждом своем движении, обвораживала, и Шото поймал себя на мысли, что смотрит на пьяные танцы Кацуки слишком восхищенно, почти со слепым поклонением этому вальяжному, растрепанному дикарю. Ему хотелось тянуть руки к яркому свету, исходившему от танцующего парня, но всё, что позволяло его состояние в данный момент — быть наблюдателем спонтанного представления. — Иди сюда, недотро-о-ога! — призывал Кацуки. — Я для тебя место расчистил, вообще-то! Он протянул руку к Шото. Тот доверительно обхватил его липкую, теплую, пахнущую яблоком кисть и, стараясь не терять равновесия, начал забираться на стойку. — Окей, я был подавлен так чертовски долго… Тодороки пошатнулся, пытаясь подняться с колен и принять относительно вертикальное положение, но Бакуго вовремя успел среагировать и жестко притянул того за ворот домашней рубашки к себе. — Почему бы вам взять и не освободить меня?! — в последний раз вопрошал солист, срываясь на высокий, протяжный вопль, и на трех финальных ударах барабанов песня оборвалась. В возникшей паузе теперь громче всего звучало тяжелое, частое дыхание Бакуго, щекотавшее Тодороки шею. — Ну как тебе, двумордый? — засипел тот сбивчивым голосом. Румянец, ютившийся на его щеках, расползся по всему лицу, волосы прилипли к вспотевшим вискам, а тепло, исходившее от его тела, накрывало Шото хаотичными, интенсивными волнами. Кацуки в предвкушении облизнул пересохшие губы и очень тихо, почти приказывая, прошептал: — Теперь твоя очередь. В этот момент началась следующая песня. После нескольких секунд вступления сочно зазвучала электрогитара, гипнотизируя уши Тодороки своим пикантным рокотом. — Что это? — спросил Шото, когда Бакуго ослабил хватку и начал плавно покачиваться, переключаясь на новый мотив. — Будто ответ что-то изменит. Просто слушай, маэстро хренов, — беззлобно съязвил тот и прикрыл глаза. Тодороки последовал его совету. Он сосредоточил весь свой слух на тягучей, влекущей за собой мелодии и в тот момент, когда по его внутренним ощущениям должен был начаться куплет, Шото плавно отстранился от Кацуки, окончательно расслабляясь и доверяя своим движениям. — У тебя краснеют щеки? Бывает ли у тебя такой страх, что ты не можешь двигаться? ** — развязно и мягко напевал уже другой мужской баритон, звучавший более проникновенно и исступленно. Тодороки ненадолго растерялся, уловив смысл английского текста, но тут же позволил себе разомлеть, когда голову стихийно вскружил коктейль звука и вновь подступившего опьянения. Он выдвинул правую ногу назад, а левой подался вперед, ненадолго прикрыв глаза и вслушиваясь в мелодичный мотив, переливающийся в ушах подобно меду. В помутневших глазах все плыло, и лучшим решением в такой ситуации Тодороки счел возможность сконцентрироваться на главной цели своего пути — на раскрасневшемся Бакуго Кацуки, замершем от возникшего в воздухе напряжения и духоты. — Ты и не догадываешься, что сильно влип. Разгоряченный воздух пропитался ароматом алкоголя, и казалось, от одного вздоха можно безвозвратно опьянеть. Тодороки глубоко дышал, пока медленно передвигал ногами в сторону Кацуки, небрежно и развязно выгибаясь в талии и легко покачивая головой в такт песни. — Я мечтал о тебе чуть ли не каждую ночь на этой неделе… Бакуго же не шевелился вовсе. Стоя у левого края стойки, он опирался спиной о металлический пилон, на котором крепились подставки для стеклянных бокалов и рюмок. От блестящего алюминия исходил спасительный, отрезвляющий холодок, но даже он не смог перекрыть тот хищный запал, с которым на него исподлобья смотрел Шото, постепенно сокращая расстояние. Его рваные, раскрепощенные движения будто принадлежали другому человеку — они странной, пикантной смесью сочетали в себе точную выверенность, гармонию с музыкой и спонтанную провокационность, которая проявлялась в каждом шаге навстречу. Кацуки тряхнул головой, путая взъерошенные волосы и выводя себя из оцепенения. — Хочу ли я знать, взаимно это чувство? Прямо сейчас должен начаться припев, и тогда Бакуго доведет задуманное до конца. Он точно сможет сделать так, как спланировал изначально. — С грустью смотрю, как ты уходишь. Я вроде как надеялся, что ты останешься… Разноцветный взгляд напротив прожигал до костей, привинчивая к полу. Волосы у лба путано смешались в бело-красную массу, а по венам, подобно крови, несущей телу энергию, лился томный мотив и подчинял своему ритму сердцебиение. — Детка, мы ведь оба знаем… Между ними оставалось около полуметра. — Что ночи созданы для того… И если Кацуки ничего не предпримет, то окончательно потеряет лидерство в игре. Поэтому он легко отталкивается спиной от опоры, не спуская сосредоточенного взгляда с Тодороки, затем подается вперед и слышит последний, прощальный скрип столешницы под своими ногами. — Чтобы сказать то, о чем не решишься сказать наутро. Последующие слова теряются в чечетке звуков разбитого стекла и катящихся по полу бутылок. Стойка, долго удерживающая на себе пару мужчин, надломилась и накренилась в сторону. Создававшие перегруз на её левой части, Шото и Кацуки поплыли вниз, и Тодороки неловко рухнул на прямо на застонавшего от боли Бакуго, утыкаясь носом в его горячую щеку. Тело блондина под ним выгнулось в попытке избежать контакта с битым стеклом, майка неуклюже задралась, а сам Кацуки раздраженно шипел сквозь зубы. Тодороки, взывая к остаткам сил, приложил трясущиеся ладони по обе стороны всклоченной головы и с трудом начал приподниматься над извивающимся корпусом Кацуки. Наконец, взору предстал рывками глотающий воздух, пунцовый от напряжения Бакуго. — Убери из-под меня ебанное стекло! — Ползу обратно к тебе, — раздался приглушенный голос в углу. Тодороки послушно наклонился, переместив весь свой центр тяжести на левую руку, а правой тем временем, вгоняя в пальцы десятки мелких осколков, чистил поверхность пола под изогнутой спиной парня. Наполовину оголенный верх живота Кацуки при этом плотно прижимался к солнечному сплетению Тодороки, а тело его дрожало оттого, что пьяные, непослушные руки Шото убирали стекло непозволительно долго, затягивая паузу и выуживая из горла Кацуки уставшие, тяжелые хрипы. — Быстрее двумордый… Тодороки перевел окутанные пеленой глаза на Кацуки, ожидая столкнуться с грозной, убийственной миной. Но вместо этого он увидел совсем другую картину, заставившую его забыть об уборке. Жилки на шее парня напряглись, удерживая голову на весу. Кадык мягко перекатывался каждый раз, когда Кацуки нервно сглатывал, упираясь локтями и задней частью таза в грязный, приправленный стеклом пол. Губы застыли, как и все лицо в целом — он с непристойным блеском в мареновых глазах таращился на Тодороки, не в силах ни на секунду ослабить их контакт, чтобы перевести дух или сменить неудобную позу. — Прости, что перебиваю. Шото просто сделал то, что первым пришло ему в голову. — Просто я постоянно наготове. Одним махом он поддел корпус Кацуки свободной рукой, не разрывая зрительной связи, и сам сел на пол, удерживая горячее тело Бакуго на прямых мышцах бедра. Левой, саднящей от боли ладонью он все еще прижимал к себе парня, который в это время продолжал двусмысленно пялиться на своего спасителя, плавно просовывая свои ноги за спину Шото и обвивая ими его поясницу. — Пытаюсь поцеловать тебя… — тихо прозвучал все тот же вкрадчивый баритон, но Шото в этот момент был убежден в том, что это — его мысли. Поэтому он без колебаний выгнулся в лопатках и прильнул губами к раскрывшимся навстречу губам Бакуго. Вкус яблока заиграл с новой силой, когда Тодороки провел языком по его деснам. Шото инстинктивно запустил руку в чужие пшеничные волосы, ухватив их на затылке, словно желал получить в этот момент больше, чем было возможно. Бакуго целовался соблазнительно умело, параллельно грубо водил ладонью по грудной клетке Тодороки, опуская цепкую хватку пальцев все ниже и ниже. Поддаваясь непреодолимому желанию сблизиться, желанию всецело ощущать телесность Кацуки, Шото собственнически обхватил бедра парня снизу и, претерпевая боль от порезов на руках, усадил его еще ближе, так, чтобы прижать изнывающий член к паху. — Мсье возбудился? — ехидно процедил Бакуго, демонически ухмыляясь. Абсолютно черное тело — его зрачки — в таком расширенном, бесконтрольном состоянии могли покрыть собой дневной небосвод, погружая мир в ночной мрак. Но мужчина будто не слышал его. Тодороки Шото — всемирно известный пианист, образцовый муж и уважаемый высшим светом человек — терял все свое человеческое прямо на глазах у Бакуго. Он что есть силы сжал руку между лопаток Кацуки, ухватившись за тонкую ткань майки, и тут же вскрикнул одновременно с Бакуго. Боль обжигала руку, в нескольких местах на ней будто разразился пожар. Шото присмотрелся к дрожащей кисти, истекавшей кровью, пока музыка на фоне, усилив звучание напоследок, подходила к своему логическому концу. — У меня сейчас та же фигня со спиной, — недовольно буркнул Кацуки и бесстыдно поерзал на чужих бедрах, чувствуя, что приятное напряжение под ним уходит. — В номере есть аптечка, — добавил он, разглядывая темно-красную руку Шото. Вся его одежда была запятнана точечными, частыми следами крови. Тодороки сбивчиво дышит, стараясь осознать то, что случилось пару минут назад. — Пошли? — томно предлагает Кацуки и, привстав на ноги, снова в знакомой манере тянет руку Шото. — Хочешь ли ты, чтобы я полз обратно к тебе? — с горькой надеждой откуда-то из-под руин барной стойки баритон допевал последние строки. — Пошли, — осипшим голосом прошептал Тодороки, боясь хоть на секунду отвести взгляд от перепачканных кровью, вздыбившихся ванильных волос.