Венгерская рапсодия

В затемненной главной комнате окна почему-то были открыты настежь. Пару мужчин, едва пошатывающихся у порога, обдало порывистым ночным ветром, всего за несколько часов успевшим из февральского стать мартовским. Тодороки сквозь пелену в глазах сканировал номер, удерживая окровавленную левую руку на плечах блондина, а тот в это время раздраженно таращился на раскрытые окна, надежность которых уже давно беспокоила постояльцев. То ли дело в том, что сквозняк формально был уже весенним, то ли в том, что Шото и Кацуки в последнюю очередь сейчас думали о температуре помещения — эти двое нисколько не поежились от накатившего на них аномального, не свойственного Парижу в это время года холода. — Мадам Тодороки тут вообще ночует? — хрипло спросил Бакуго на выдохе, еще раз оглядывая затуманенным взглядом номер. — Она у подруги, — коротко бросил Шото и сделал первый шаг по направлению к спальне. — Да? — наигранно уточнил Кацуки и двинулся следом. — А она не расстроится, что ты тоже сейчас с подружкой? — Завались. — Вечно выдержанный и безликий, Тодороки был сам не свой, и если бы Бакуго сейчас отчетливо не видел перед собой пульсирующую в Шото одержимость, то никогда не поверил бы в то, что грубо сказанное слово слетело с губ интеллигентного пианиста. Дверь спальни распахнулась, у края пачкаясь алыми пятнами. Переминаясь с ноги на ногу, Шото двигался к ванной комнате, потому что там, по словам Кацуки, должна была лежать аптечка. — Что у тебя со спиной? — жестким тоном спросил Шото, усаживаясь на край широкой ванны и выуживая из простенького коробка с красным крестом вату, перекись и йод. Кацуки только хмыкнул: ту мешанину из стекла и кожи, что творилась на ладони половинчатого, нельзя было залатать простыми средствами. Он бы еще отваром шалфея обмазался, про чудодейственные свойства которого Кацуки постоянно слышал в детстве от бабушки. — Я в майке, двумордый. Максимум неглубокие порезы. Бакуго сделал шаг в сторону Шото, не спуская взгляда с изувеченных тонких пальцев. — Давай для начала займемся тобой. Шлепнувшись на холодный кафель прямо рядом с Тодороки, Кацуки потянулся к аптечке, на самом дне которой быстро отыскался одноразовый пластиковый пинцет. — Дай руку, — требовательно произнес парень. Тодороки послушно протянул ладонь в его сторону и чуть наклонился, теряя выверенность осанки и касаясь кончиком носа пшеничных волос. — То, что было в баре… — начал Шото, но Бакуго тут же его перебил, поддевая пинцетом очередной мелкий осколок, засевший в подушечке безымянного пальца. — Уже не терпится продолжить? — довольно скалит зубы Кацуки и бросает окровавленный кусочек стекла на пол, к десятку таким же. Наконец, все обнаруженные им в полутьме осколки были извлечены, и теперь Бакуго с каким-то странным сожалением смотрел на израненные пальцы пианиста. Чертовски изящные, непозволительно идеальные. Сознание все еще не очистилось от пагубного воздействия алкоголя. Так предпочел думать Кацуки, когда словил себя на мысли, что на эти руки он был готов пялиться целую вечность. — Бакуго… Парень неохотно оторвал взгляд от чужой правой руки, которую он уже почти закончил обрабатывать перекисью, и теперь заметил то вожделение, что таилось в серо-бирюзовых радужках напротив. Еще вчера он поклялся самому себе, что будет ненавидеть это идиотское сочетание цветов, эту постную, равнодушную мину, но отчего-то именно сейчас в лице Шото не осталось ни следа от привычной холодности. Глаза мерцали, впитывая блеклый свет луны, а губы мелко дрожали, пока изо рта Тодороки неряшливо исходил пар. Пальцы Шото сомкнулись на ладони Бакуго. — Мне холодно, — неразборчиво проговорил Тодороки и сжал губы, стремясь удержать внутри остатки тепла. Сквозняк вырывается из соседней комнаты, мечется в ванной, колышет волосы на голове Бакуго и едва касается самого Шото. Кацуки же, кажется, не чувствует этого холода вовсе. — Залезай, — он требовательно ведет рукой в сторону широкой ванны и одним движением включает воду. Слив закупоривает аккуратная, темная пробка, и поначалу горячий поток шумит, но когда ванна начинает понемногу наполняться, холодную тишину разбавляет лишь мерное, убаюкивающее бурление. Тодороки нерешительно цепляет пальцами пижаму у самого ворота и осторожно касается пуговиц. Руки дрожат и болят, а реальность перед глазами плывет, словно складываясь из мазков, оставленных пьяной кистью художника. — Залезай прям в одежде, — Бакуго хмурится, глядя на Тодороки. — Снимешь ее, когда согреешься, — чуть запнувшись, добавляет он. Вода настолько горячая, а Шото так сильно замерз, что поначалу кажется, будто ванна наполнена битым стеклом. Теперь горят и саднят не только руки — все тело, а спустя минуту кровь приливает и к бледным щекам. Кацуки рывком стягивает с себя майку, бросает в тень, исходившую от высокой полки с гелями для душа и полотенцами, и замирает, когда опускает руки к бедрам. — Хочешь посмотреть на это? — провокационно тянет последнее слово Бакуго и слегка оттягивает одежду, оголяя косые мышцы живота. Вопрос заставляет Тодороки мигом оттаять. Почему-то становится невыносимо жарко, особенно лицу, а грудную клетку, к которой настырно липла мокрая одежда, сдавило духотой. Кацуки довольно ухмыляется и, не дожидаясь ответа, стремительно снимает с себя шорты вместе с темными боксерами. Делает шаг к Шото, словно не замечает, как тот застывает, окутанный в исходящий от горячей воды пар. Оседает в ванной плавно, немного морщась от непривычного тепла, и, довольный произведенным впечатлением, облокачивается о холодные стенки. Рябь от движений парня стремительно катится по воде, бьется о белоснежные бортики ванной и скользит по темно-синим складкам рубашки Тодороки, который, к слову, сейчас предпочел бы снова оказаться на улице, посреди легкого мороза, лишь бы ненадолго унять пульсирующую в висках жару. — Согрелся, двумордый? — расслабленно уточняет Кацуки и, не дожидаясь ответа, движется в сторону обмякшего Шото. Пар вокруг них беспокойно колышется, вода все еще шумит, хотя с появлением в ней Бакуго ванна стала почти наполненной. Широкие ладони блондина оседают на груди Тодороки, пока пальцы возятся с мелкими пуговицами у ворота. — Сильно же ты покраснел… Тодороки молчит, вжимается спиной в прохладные бортики и мысленно просит кого-то абстрактного и заранее невозможного, чтобы происходящее никогда не заканчивалось, оборвалось на этом самом моменте, как рвется зажеванная, старая пленка. Все, что было до этого кадра, где Кацуки тянет пальцы к пуговицам на его пижаме, — бессмысленно и блекло, а все, что будет после, — страшно и до мурашек волнительно. Поэтому лучшее, что остается в данной ситуации, — это навеки зависнуть в моменте, когда Бакуго замирает, расстегнув последнюю пуговицу, и грудь Тодороки начинает распирать долгожданной свободой. — Тебе теплее? Все слова закончились несколько мгновений назад, сейчас говорить было нечем и незачем. — Горячий, — тихо и пугливо роняет Кацуки, будто случайно мыслит вслух. Его шероховатые пальцы гладят покрытые мелкими каплями ключицы, глаза уже давно перестали блестеть, словно запотели вместе с зеркалами от вздымающихся клубов пара. Матовый, но все такой же игривый и алый, — Шото казалось, что там, куда падает этот взгляд, ему бессовестно жгут кожу. — Пиздец ты красный, двумордый! У тебя все лицо будто обожжено, — вдруг недовольно бурчит Бакуго, удерживая пару пальцев около шеи Шото. — Раздевайся, иначе совсем сваришься. Неловко и липко пижама скользит по согнутым плечам, причем сам Тодороки, постепенно отходящий от опьянения, не шевелится вовсе. Его единственный ориентир сейчас — холод кафеля у лопаток, и все свое раздутое самообладание Тодороки пускает только на это смутное ощущение в надежде оледенить, погрузить в вечную мерзлоту не только себя, но и раскаленного дикаря напротив. Нависающий над ним Кацуки раздраженно выпутывает руки мужчины из рубашки и с жадностью отмечает малиновый румянец на чужих острых скулах, причиной которому, очевидно, была не только духота, воцарившаяся вокруг их тел. — Со штанами тоже помочь? — все так же вкрадчиво и будто издеваясь (нет, точно издеваясь) уточняет он, и тут же чертыхается, когда от новых движений вода начинает нехотя стекать по бортам на пол: — Блять! Размеренные, звонкие шлепки жидкости о кафель словно пробуждают Шото ото сна. Он таращится на Кацуки, небрежно тянущегося к крану с намерением перекрыть воду, и вдруг разрешает себе принять ситуацию такой, какая она есть. Странной, дико вульгарной, плохо выверенной, как мелодия музыканта-самоучки, но оттого непредсказуемой и по-странному манящей. Когда руки Тодороки удушающе обвились вокруг шеи Кацуки, оставляя на ней красные пятна, а губы неумело впечатались в его подбородок, у Бакуго сложилось ощущение, что все время до этого пианист просто сидел в засаде, выжидая лучшего момента для нападения. Последнее, что видел Кацуки, — его собственные пальцы, заскользившие по рукояти уже закрытого крана, — и в следующее мгновение он резко ушел под воду вместе с Тодороки, пытаясь налету словить его смазанный поцелуй. По горлу, стянутому чужими руками, буквально прошлись кипятком, в носу засвербело — вода заливалась отовсюду, и Кацуки, оттянув от горла хищно сцепленные ладони и обхватив затылок Шото, поспешил вынырнуть на поверхность. — Какого… — начал возмущаться он, откашливаясь и вбирая легкими воздух, но почти сразу остановился. Его рука все еще держала голову Тодороки, причем настолько бережно, что Бакуго, скривив рот в ухмылке, поспешил сжать мокрые пряди волос, чтобы нахально и властно, в своей привычной манере, притянуть к себе Шото обратно. Если Тодороки и пытался сопротивляться, то у него не выходило от слова совсем. Он легко поддался вперед, цепляя горячим ртом остатки холодного воздуха. Утро степенно приходило в Париж, меняя палитру ночи с иссиня-черных на розово-лиловые цвета. Верхний полукруг солнца жёг стройный ряд окон на всех попадавшихся ему зданиях, а мороз, навязчиво закравшийся в номер, стал мягче и теперь уже не так хлестко проходился по влажным, обветренным губам. Глаза Шото вобрали в себя все лучи, предназначенные ванной комнате, и сейчас услужливо отдавали их Кацуки, которому даже правая, невзрачно серая радужка стала внезапно отдавать бирюзой. — Да что с тобой не так… — только и успел прошипеть парень, упирая свободную руку под воду, прямо в раскинутые бедра Тодороки и нетерпеливо поддаваясь вперед, чтобы избавить Шото от необходимости отвечать. Вода уже давно лилась через край, как и жадные до свободы эмоции, от которых, казалось, у Шото вот-вот лопнет голова. От этого пугающего инцидента мужчину спасала лишь крепкая ладонь Кацуки на затылке, упорно прижимающая Тодороки к судорожно целующим губам. Хватка Бакуго слабла с каждым новым движением языка, будто вся его концентрация терялась и выветривалась под натиском нахлынувших ощущений. Тодороки неуверенно тянулся к руке Кацуки, медленно гладящей его под водой, и вопрошающе постанывал в полуоткрытый рот, сам до конца не понимая сути своих бессознательных побуждений. Толща воды вместе с процентом промилле алкоголя в крови замедляла каждый жест, превращая его в равнозамедленное, мучительное движение. Сознание уже давно перестало биться в истерике, ужасаясь происходящему, и уступило место чему-то неконтролируемому, стихийному, чему-то, что ломало условные, давно придуманные кем-то границы правильного и неправильного, дозволенного и запретного. — Ты же понимаешь… — томно прохрипел Бакуго, отстраняясь от Тодороки и перебирая бело-красные вихры на его голове, — …максимум, что ты сейчас сможешь, это передернуть мне? Тот кивает, не прерывает зрительный контакт, просто слепо водит рукой в воде, попеременно задевая чужие колени и внутреннюю часть бедер. Его пальцы дрожат и слегка кровоточат с каждым новым взмахом, вода около них вибрирует и тут же топит стайку появившихся на коже Бакуго мурашек. Тусклый, пудровый оттенок солнечного света ровным тоном стелется по щекам Тодороки, растекаясь от странных глаз по всему лицу — такому же странному, но сейчас наконец-то живому. Рука неуверенно, но без сомнений касается члена, и, боясь захлебнуться в пьяном образе Шото, Бакуго с протяжным стоном отворачивается к панорамному окну. Рассветы бесят. Всегда бесили Кацуки. Особенно февральские и мартовские, когда солнце кажется долгожданно теплым, а на деле оказывается вымученно холодным и нескончаемо далеким. И сколько бы ты не пытался согреться под его лучами, еще не исчезнувший холод рано или поздно накатит с новой силой. Мысли роются в голове, нахлынивают одна на другую в попытке перекричать размышления о том, почему же конкретно этот рассвет раздражал Бакуго больше обычного. — Тебе нравится? — наконец заговорил, Тодороки, устремляясь в осунутое, потерянное лицо Кацуки. Рука под водой замерла, обхватив член парня, а глаза выискивали в чужом взгляде молчаливое одобрение собственных действий. Широкая грудь, вздымающаяся над стеклянной поверхностью воды, пускала по ней мелкую рябь. Красная половина волос намокла и потемнела, и теперь мешалась с белой в грязно-бурый, неясный оттенок. Кацуки повернулся к Шото, окинул того уже привычным колким взглядом и игриво процедил: — Ну а сам-то как думаешь? — после чего решительно сократил расстояние между ними и, целуя двумордого в покрасневшие губы, начал сам ритмично надрачивать ему. Признаться честно, Бакуго упустил момент, когда захотел этого. Он просто вдыхал запах с шеи Шото, упираясь подбородком в его ключицы, и так резко, как это позволяло сопротивление воды, водил сжатой кистью по твердому члену Тодороки, параллельно стягивая с того штаны и получая при этом несвойственное удовольствие, как если бы так же пошло и уверенно наяривали ему. Шото обмяк, благодарно прильнул губами к влажному лбу Кацуки и шумно выдохнул, когда движения ускорились, а Бакуго стал сбивчиво стонать, едва задевая приоткрытым ртом кожу на шее Тодороки. Руки Шото на автомате обвил у тонкой талии парня, поглаживая его торчащие позвонки и поднимаясь выше, к лопаткам. — Monsieur хочет больше, чем просто la masturbation? — хищно оскалился Бакуго, запрокинув голову и всматриваясь в дрожащие ресницы Тодороки. Рассеянный по ним свет интерференционным узором мелькал на щеках Шото, губы его, нетронутые долгое время, уже успели обсохнуть, а сам взгляд, едва уловимый под веками, был мутным, до безумия исступленным. Таких глаз Кацуки не видел ни у одного парня, с которым ему доводилось так близко общаться, и именно за эту идиотскую, разноцветную уникальность, за не встречаемое доселе вожделение он был готов сделать все, о чем его попросит постоялец. Впервые за всю жизнь в Бакуго так отчетливо ощущалось желание угодить, желание познать все грани удовольствия другого человека, так резко и внезапно обнажившиеся перед ним. Может ли этот взывающий взгляд стать более блестящим, а движения, такие неловкие и наивные на первый взгляд, еще распутнее? Бакуго ощущал себя ребёнком, распаковывающим игрушку, которой до этого не касался ни один человек и которая все свое существование только и делала, что долго, с упоением ждала его. — Могу предложить une grosse fellation, так сказать, отпразднуем votre départ, — низким голосом проговорил Кацуки и сосредоточил все свое внимание на округленных глазах напротив. Не затем, чтобы разглядеть в них намек на согласие. Ему достаточно было увидеть неподдельный шок, упиться совсем не скрываемой жаждой, ширившей зрачки, чтобы без раздумий и уже в который раз снова оказаться под водой. «Ваш отъезд», — вспышкой пронеслось в голове Тодороки, а затем поездка, аэропорт, концерты и весь мир снова перестали существовать, когда и так горячую головку накрыло прожигающей волной тугого жара.

***

Кончил Тодороки, к своему удивлению, почти сразу. С Момо так же быстро было только в первые недели их совместной жизни, да и то — таких отчетливых, хаотично сконцентрированных по всему телу вспышек он не ощущал ни разу. Бакуго вынырнул из-под воды в последний момент, помогая Шото закончить рукой, а тем временем свободной ладонью он с любопытством обвил подбородок Тодороки, пытаясь уловить в двумордом каждое проявление наслаждения. Наслаждения, причиной и поводом к которому стал сам Кацуки. — Что-то ты совсем размякла, пианисточка… — деловито заметил он, с упоением наблюдая безмятежно закатывающиеся веки. — Хочешь спать? Тодороки вяло кивнул и поежился — вода, наполовину выплескавшаяся из ванной, начала заметно остывать. Не обращая внимания на рассеивающуюся в ней сперму, двумя руками Шото доверчиво ухватился за крепкие кисти Бакуго, вставшего в ванной в полный рост затем, чтобы помочь Тодороки подняться. Тогда же мужчина и заметил, что сам Кацуки был все еще на взводе. — А ты? — с некой долей смущения уточнил он. — Я тут сам закончу. С твоим темпом дрочки… как его… — он задумчиво почесал взъерошенную голову и вдруг неожиданно разозлился, будучи не в силах вспомнить очередную заумную херню, которую половинчатый наверняка назвал бы даже спросонья. — Адажио? — невозмутимо уточнил Тодороки под мысленные ругательства Кацуки. — Ага, — буркнул тот, — далеко с ним не уедешь. Мне даже с метрономом такое играть впадлу, все равно загоняю темп, — зачем-то поделился Кацуки и тут же осекся, вылезая из ванной и сканируя взглядом вновь продрогшего Шото. — Иди уже, дай мне минуту, — нехотя скомандовал он. Но Тодороки отчего-то медлил. Стоял, не прикрывшись и при этом подрагивая, как одинокая осина в поле, все так же рьяно фиксировал каждое движение Бакуго и был чертовски, ну просто невъебенно хорош собой. «Дерьмо», — тут же в своей голове возмутился Бакуго только что подобранным эпитетам и тут же поспешил перевесить так и не сказанные вслух комплименты очередной колкостью, словно наказывая этим даже не Тодороки, а самого себя: — Тебя за ручку провести, двумордый? — отвесил он, однако все же протянул влажную руку в сторону Шото. Для себя он объяснил свою благосклонность довольно просто — чем скорее отсюда уберется половинчатый, тем быстрее Кацуки получит долгожданную разрядку. — Хватай, помогу вылезти, — вроде как приободрил он его, дублируя сказанное манящим жестом пальцев. Без капли смущения или стыда, Тодороки молча принял помощь, касаясь мокрыми ступнями кафеля и стараясь получить как можно больше внезапного тепла, исходившего от ладони Бакуго. Будь его воля, этот спонтанный контакт пальцами длился бы ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы согреть Шото полностью, и судя по интенсивности теплообмена, надо было Тодороки совсем немного. Но точно больше, чем этого позволил сам Бакуго. Ежась от малейшего намека на ветер, Шото быстро оказался у выхода и, кинув напоследок в сторону Кацуки любопытствующий взгляд, поспешил скрыться в соседней комнате. В тускло освещенную спальню Бакуго пришел только через полчаса: одетый в майку с шортами, прилично вымотанный, тихий и совсем не похожий на себя. Шото сонно проворочался под одеялом, когда услышал, как дверь в ванную комнату наконец-то тихо закрылась, и как-то печально и тоскливо проводил глазами смутный силуэт до белой двери, на створках которого даже в сумраке угадывались пятна его крови. Рука все еще саднила, раны в горячей воде намокли и разбухли, отсрочив момент заживления, но до боли, а также до ее последствий, сейчас не было никакого дела. Тодороки заметил, как Кацуки остановился прямо у выхода, и решился тихо подать голос. — Еще не отрубился? Странно, — перебил его на полувдохе Бакуго и невозмутимо прислонился с дверному проему. — Чего вылупился? Колыбельную ждешь? Тодороки сглотнул, напрягая гортань, чтобы его голос прозвучал как можно громче и отчетливее. — Мы даже не попрощались. — А час назад мы что делали? — молниеносно парировал Кацуки, бесцельно и как бы для виду копошась ладонью в карманах шорт. Содержимое загадочно зашуршало, звякнуло, и Тодороки напряг всю свою память, чтобы утолить нежданно нагрянувшее любопытство. Однако вспомнить, что же именно он успел нащупать в карманах, пока искал заветные ключи от бара, Шото не смог. Да и не очень-то хотелось, когда Тодороки понял: широкоплечая, вальяжная фигура больше не абстрактная игра теней. Кацуки Бакуго — тактильно доступный и настоящий — сидел на краю его постели, устало закатывая глаза. — Какое прощание тебе нужно, двумордый? — В руках он вертел дешевую пластмассовую зажигалку оранжевого цвета, какую можно было найти в любом небольшом магазинчике, что были разбросаны по всему Парижу. — Я не знаю, — понуро ответил Шото. Он вроде бы никогда и не прощался в настоящем понимании этого слова. Прощания с людьми, текучкой проплывавших через всю его жизнь, не считаются. Это было сухое, ни к чему не обязывающее «до свидания» без намека на это самое «свидание», без горечи, что душила горло, без странного комка у груди. И может, кто-то с ним и прощался по-настоящему, однако сам Тодороки никогда не чувствовал, как горестно и тяжело это слово может играть на губах. Бакуго вздохнул, последний раз провернул зажигалку пальцами и зачем-то уставился в телефон. — Вы съезжаете в половину одиннадцатого, как и планировали? — озадаченно спросил Кацуки. — Момо приедет за вещами в десять. — Шото в предвкушении кутал обнаженное тело в одеяло и не без терзающей душу надежды поглядывал на острый нос Кацуки, обычно дергающийся, когда тот был чем-то озадачен или недоволен. — Ясно, — констатировал Бакуго, заводя в приложении будильник и оборачиваясь к Тодороки. — С тобой посплю. Все равно до квартиры шлепать восемь кварталов, а тут у меня больше нет комнаты. — Он замолчал, словно осознавая, что Шото так и не оделся после ванной. — Двигайся, — все же сказал он и двумя короткими движениями расправил под собой съехавшую простынь. Шото, вдохновленный той самой надеждой, уже немного сместился к правому краю кровати, как бы уступая Кацуки место, когда тот только сел на левую половину постели и смял под собой плотное белое одеяло. И он сдвинулся еще раз, пригласив тем самым Бакуго лечь. — Не кровать, а аэродром. Нахрена такая? — недовольно подытожил парень, укладываясь на самый край так, что между их телами оказалось не меньше полутора метров. — Если вдруг нужно спать с тем, с кем спать не хочешь, — неожиданно и для себя, и для Кацуки ответил Шото и поморщился. Стыд за свои слова окатил лицо пурпуром. Тодороки молча накрылся одеялом и предпочел отвернуться, пока язвительный на язык Бакуго не начал уточнять, с кем это таким неприятным «пианисточка» была вынуждена лежать в одной постели. Однако Кацуки молчал, не называл даже самый очевидный и ужасно болезненный для Шото вариант; вариант, способный заново вскрыть все те негативные эмоции, которые незаслуженно вызывала в нем его собственная жена. Бакуго все еще молчал, и Тодороки с сожалением, с одной стороны, и с некоторым спокойствием — с другой, решил, что парень просто заснул. Поворачиваться он осмелился не сразу, а если бы и повернулся, то заметил, с какой напряженной задумчивостью Кацуки сверлит взглядом потолок, будто приняв слова Шото на себя, а потом, словно невзначай, бесшумно подвигается к нему, иллюзорно, на миллиметры, но все же сокращая расстояние. Когда спустя время Тодороки осторожно посмотрел на Бакуго, то увидел его неспокойно дремлющее лицо и руку, сжимающую незаблокированный телефон с будильником на 9:50. Шото отрубился почти сразу, пытаясь представить, какие сны могут видеть буйные, несносные дикари с кучей ванильных колючек на голове.

***

Два часа сна, физические перегрузки и похмелье сделали свое дело. Мышцы Кацуки «звенели» при каждом движении, когда тот осторожно, стараясь провернуть свой уход максимально по-тихому, поднимался с кровати. Звонок будильника он отключил — встал за минуту до назначенного времени, будто предчувствуя скорое пробуждение. Сейчас он невесомо крался к выходу, благо, ковры смягчали обычно грузную, тяжелую поступь, и вот уже несколько минут, как Кацуки, превозмогая боль в костях и голове, дежурит около номера сто пятнадцать. На автомате провернув в руках зажигалку, которая в свете изогнутых торшеров на стене оказалась лимонно-желтой, он чиркнул металлическим колесиком на ней, выуживая рыжее пламя. В карманах снова знакомо что-то шуршит — в картонной пачке, обернутой в полиэтилен, оставалась одна сигарета, и, черт возьми, в этот раз Бакуго точно бросает! Конечно, он мог покурить и в другом месте, куда более для этого подходящем, но одно незавершенное дело якорем прибило его к дверям этого злосчастного номера. Неряшливый дым закручивался в неупорядоченные вихри и рассеивался, подгоняемый сбивчивым дыханием Бакуго. В соседних номерах уже копошились другие постояльцы, один из них с презрительным выражением лица прошмыгнул мимо парня — к лифтам, из которых в то же мгновение вышла знакомая фигура. Двигалась она все так же холодно и изящно, пуская стройные тени на темные обои коридоров. Бакуго с наслаждением потушил бычок о белые панельные двери и, навесив на лицо самую едкую ухмылку, на которую был способен, двинулся к девушке. — Ну что, мадам, удачный бартер? — мстительно произносит Кацуки, преграждая Момо путь посреди коридора и выискивая в ее потухшем лице серые глаза. Мадам стоит как на паперти перед исповедью, словно заранее зная, за что и — главное — как придется расплачиваться. Пальцы крепко жмут ручку небольшого саквояжа, обитого натуральной кожей: то ли от волнения перед приговором, то ли от безысходности и полного равнодушия к нему. — Вы у меня — работу, а я у вас — ваш эталонный брак, — скрепив зубы, цедит парень, подтягивая виснущие на бедрах шорты и выделяя слово «эталонный» размашистым жестом кавычек. Он немного теряется, видя, что осознание произошедшего практически никак не меняет холодный стальной взгляд напротив. До этого и так мертвецки спокойное лицо девушки теперь и вовсе не выражало эмоций. Вдруг она с неожиданным для Кацуки пониманием прошлась глазами по бурым пятнам на его шее и тихо зашептала: — Бакуго, не связывайся с ним, — как-то обреченно выдохнула она, опустив глаза в пол. Кацуки оторопел и с удивлением всмотрелся в знакомо фарфоровую кожу мадам, также мелко испещрённую морщинками. Он ожидал любой другой реакции, но не такого отчаянного смирения. Где злость, обида? Где яростные крики и возмущение? Где те же эмоции, что своей откровенной ложью породила в Бакуго сама Момо? Пару дней назад, в тот момент, когда мать Кацуки наотрез отказалась верить показаниям сына, возводя в абсолют идиотское правило «клиент всегда прав», парень испытал весь спектр негативных чувств. После в сердце осталась только глубокая обида. На родную мать, пренебрегшую его словами, на одну назойливую, словно муха, мадам, которая смело взялась вершить судьбы тех, кто был ниже ее по статусу, да на весь блядский мир в целом, где последнее слово неизменно оставляют за собой представители элиты. Было совершенно плевать на то, что Кацуки на деле мечтал об этом увольнении. Он хотел закончить все не так. Бакуго планировал уйти победителем, гордо задрав голову и доказав Мицуки, что ради своей группы он может стерпеть эту скучную реальность, пусть немного и приукрашая ее своими выходками — наглыми, дерзкими, но все же в рамках затеянной матерью игры. Кацуки сжал руки в кулаки и вложил в свою следующую фразу как можно больше ядовитых интонаций. — Ревнуете, Момо-чан? — в пренебрежительной манере уточнил он, всей своей сущностью выискивая в лице напротив обиду или возмущение. — Ты еще такой молодой… — она виновато запнулась на последнем слове, снова сжав пальцы на ручке саквояжа. — Намучаешься ты с ним, Бакуго. Эта из ниоткуда взявшаяся забота бесила. Рвала на части несправедливость, навалившаяся на плечи Бакуго по вине этой сероглазой идиотки, решившей, что испорченная репутация одного портье сможет укрепить уже давно развалившийся брак. — Куда ты дела серьги на самом деле, а? — игнорируя предыдущие слова девушки, закипал он. — Прежде чем накатать на меня жалобу за воровство, — Бакуго перешел на низкий, агрессивный рык. — Они на дне… — Девушка замерла. — На дне Сены. — В уголках ее глаз скопились слезы и тут же беспомощно побежали по щекам, когда Момо дернула поникшими ресницами. — Прости меня. Я… я точно не должна была так поступать. — Прости? — глупо переспросил Кацуки, сбиваясь с заранее разученного монолога о мести и возмездии. — Я могу сказать твоей maman, что ты тут вовсе ни при чем, — ломающимся голосом предложила она, так и не поднимая на Бакуго глаз. — Я прямо сейчас могу спуститься и… — Не надо мне твоей защиты! — снова начал закипать Кацуки. — Я все равно хотел уходить, так что мерси боку за оказанную услугу! — жонглировал фактами он, всеми силами стараясь уйти от навязываемого бремени проигравшего. — И от тебя благодарности тоже жду, измена — чем не повод для долгожданного развода, а? Момо вскинула голову и устремила в сердитые, хмурые брови Кацуки немигающий однотонный взгляд. — Если тебе так угодно, Бакуго. Спасибо, — скомкано и тихо, наконец, произнесла она. Момо еще сильнее сжала руки в кулаках, наверняка впиваясь ногтями в мягкую кожу на ладонях и так пытаясь вывести себя из накатившего оцепенения, а затем тихо застучала каблуками. Девушка двигалась в сторону номера, обходя Кацуки и будто не замечая его напрягшуюся фигуру. — Au revoir, Бакуго, — тихо зашелестело у уха портье, когда мадам быстро поравнялась с ним и исчезла, так резко и внезапно, как исчезает легкий ветерок в жаркий полдень. Бесследно, бессмысленно и безвозвратно. Точно. Было что-то похуже обманчиво теплых рассветов. Это ненавистная фраза, в буквальном переводе значащая «до встречи», но по факту являющаяся тем самым «прощай», которое зачем-то жаждал услышать от него двумордый. Так же фальшиво и холодно, как греет мелкое, ранне-мартовское солнце по утрам. Внезапное раскаяние Момо вызвало в Бакуго глубокую растерянность. Что делать теперь? Кто действительно должен поплатиться за это позорное увольнение? И — самое главное — кого сейчас Кацуки нужно ожесточенно ненавидеть, чтобы заглушить боль от этой блядской череды неудач? Он машинально сжимает карманы, решив сместить всю ответственность за разрешение ситуации на сигареты, но, не обнаружив их там, громко выругивается, в очередной раз привлекая к себе внимание снующих постояльцев. Нарочито шумно, грозно чеканя шаг, парень движется к номеру Анри, у которого предварительно оставил верхнюю одежду. Кацуки — единоличный хозяин своих слов и обещаний. Сказал, что бросит курить, значит, имеет право сказать, что сделает это не раньше, чем через пару десятков лет. Таков был Бакуго, и вряд ли какая-то зазнавшаяся элита в виде этих двух, мать, да и кто угодно другой был способен поменять эту извечную истину. Однако были в этом мировоззрении и явные пробелы, на которые Кацуки предпочитал закрывать глаза. Если ты исключительный хозяин своей жизни, то и ответственность за все, что в ней происходит — так же исключительно ляжет на твои плечи непосильным, холодным грузом. И нет от этой ноши никакого спасения. Не поможет даже шалфей, про чудодейственные свойства которого Кацуки постоянно слышал в детстве от бабушки.

конец первой части