Шепот за спиной

Лина оказалась права, когда подумала о том, что её жизнь изменится. Мародеры появлялись не так уж и часто, далеко не каждый день. Но когда всё же они отзывались, эти вечера и ночи становились лучшими за всё последнее время. Ничего особенного — болтали, смеялись, занимались какой-нибудь бессмысленной фигней. Но когда у нее были люди, с которыми она могла хотя бы так провести свое время? Иногда Лина их не видела, но слышала. Засыпая, слышала знакомое «Лина», откуда-то из темноты. Но ей не было страшно. Она знала тех, кто её зовет, знала их, как себя саму. Иногда они появлялись даже на уроках. Смешили её, болтали, и ей стоило больших усилий, чтобы не отвечать им вслух. Сдерживать смешки было ещё труднее, поэтому иногда учителя делали ей замечания, а она не могла прекратить. Это не было на неё похоже. Замечали это и учителя, и ученики, перешептываясь, спрашивая: «что с ней такое?». К тому же сидела Лина обычно одна. Лина — тихая, замкнутая, почти прилежная девочка, любящая сидеть за задней партой. Не то чтобы совсем асоциальна, но общается с другими людьми реже, чем следовало бы. И эта прилежная хорошистка смеялась якобы без причины, была рассеянна на уроках, витала в своих мыслях и часто отвечала учителям невпопад, не поняв вопроса. — Нет, ну это уже просто невозможно, — возмущалась математичка, когда в мертвенной тишине Лина снова прыснула. — Ни стыда ни совести. В итоге её выгнали из класса, когда она не смогла успокоиться — была практически истерика, потому что Мародеры только добивали её своими подколами явно в неуместное время. Её, Каролину Ланцеву, замкнутую тихоню с последней парты, выгнали из класса. Почти впервые, насколько она помнила. И ей было совершенно плевать на косые взгляды одноклассников, на непонимание в их глазах, на раздражение на морщинистом лице занудной старухи около доски. Еще в начале года она бы желала под землю провалиться в такой ситуации. — Вы просто невыносимы, — со смехом говорила она, оказавшись в стенах женского туалета. — Но ты нас за это и любишь, — обличал её с ухмылкой Джеймс, устроившись на подоконнике. Однако всё было не настолько прекрасно, как казалось. Далеко не так прекрасно. С того момента, как они стали относительно регулярно появляться в ее жизни, Лину стали преследовать кошмары. Раньше её сны были относительно четкими, с какой-никакой сюжетной линией, насыщенные — хоть книгу по ним пиши. Теперь они потеряли свою четкость. Свою реалистичность. Это была мешанина из всего, что только могло прийти в уставшую и воспаленную от бессонных ночей голову. Пугающий, до мурашек по коже жуткий сюрреализм. Груды костей, странные чудища, тянущие к ней свои когтистые лапы, извивающиеся тени. Просто глаза, смотрящие на нее из темноты. Много глаз. Скелеты, буквально черти в аду, огромные насекомые. Порой по несколько снов за раз, тянущиеся друг за другом стремительной чередой. И главное — все такие яркие, пестрые, что рябило в глазах. Мародеры появлялись не часто. Но каждый раз, когда она с судорожным вздохом вырывалась из лап кошмара, вздрагивая в собственной постели, кто-нибудь из них — или они все вместе — был в комнате. Был рядом. Успокаивал, говорил, что это лишь кошмар, дурной сон. Говорил, что всё хорошо, они рядом. Затем исчезал. А порой это был сон во сне. Просыпалась от ужаса в собственной постели, обнаруживала кого-нибудь из Мародеров, прижимаясь к его телу в попытке успокоиться. И просыпалась вновь. В одиночестве. В такие моменты Лины не понимала, где реальность, а где сны. Всё смешивалось в кучу, и целыми днями она могла провести у себя в мыслях, раскладывая по полкам, сортируя все моменты, пытаясь понять, что было частью её кошмаров, а что реальностью. Со здоровьем все становилось только хуже. Наихудшее из всего — тот самый зуд под кожей. Ощущение, что по ней ползают, ползают изнутри, шевелят своими мерзкими крыльями, кусают её. — Лина, — мягко обратился к ней Джеймс, увидев расчесанные до крови запястья — тот самый эпицентр, откуда жаром распространялся зуд. Сел рядом с ней на пол, на котором она не могла успокоиться. — Прекрати вредить себе. Это не поможет. — Я… я не специально… просто… — речь всегда путалась, сбивалась, в такт рваному дыханию и поднимающимся от беспорядочных вдохов хрупким плечам. — Они ползают… — Тш-ш, — продолжал он успокаивать. — По тебе никто не ползает. Их не существует. — А вы? — умоляюще спрашивала она, смотря ему испуганным взглядом прямо в глаза. — Вы существуете? В лучшие моменты она даже не задумывалась, правда ли это. Отдавалась спокойствию, радости, беззаботному смеху. Верила, что всё это правда. Всегда верила им троим безоговорочно. Но когда удушающая паника накрывала с головой, когда снова разом вгрызались в кожу все непонятные ей чувства, она не была уверена, реально ли хоть что-либо в её жизни. — Конечно, существуем, — бархатным шепотом отвечал ей Сириус, садясь рядом с ней. Брал её за руку и поднимал её, чтобы её пальцы коснулись его скулы. — Чувствуешь? Чувствовала. И всегда успокаивалась, стоило ему коснуться её. Её жизнь стала полна контрастов. Какие-то дни она называла худшими в своей жизни, после чего появлялись те, что готовы побороться за первенство наихудшего, а какие-то дни она была самой счастливой на свете. С прекрасным настроением, легкостью в груди и улыбкой, приросшей к бледному, осунувшемуся лицу. Как бы она ни выглядела, Мародеры всегда заваливали её комплиментами. Иногда в своей дразнящей манере, иногда, удивительно, серьезно. И как после этого она могла хотеть вернуться к реальности, где для всех она лишь пятно, маячащая где-то на фоне, на задней парте? Однажды отец встретил её практически на пороге, когда она вернулась со школы. — Не хочешь глянуть какой-нибудь фильмец? — спросил он, привалившись плечом к дверному косяку комнаты. — Как раньше. За его спиной она видела очертания уже знакомых ей лиц. — Нет, прости, пап, — пытаясь скрыть улыбку, сказала она и повесила снятую куртку на крючок около двери. — Много домашки. — Что происходит, Лина? Его голос стал жестче, и она замерла на полпути к ванной, в которой хотела вымыть руки. Всё, о чем она могла думать: она снова поболтает с Мародерами. Ей станет лучше после этого нудного, тяжелого дня в школе. Отец, видимо, так не думал. — А что происходит? — непонимающе спросила она, улыбнувшись. Иногда улыбка была защитной реакцией в разговорах, которые ей заведомо не нравились. — Ты отдаляешься от меня. Замкнулась в себе. Лина неопределенно повела плечами. Странный разговор. Ей не нравилось. — Я же учусь. Тяжелый год, летом экзамены. Когда сдам, тогда и… — Вот только не надо мне эту лапшу на уши вешать, я видел твои оценки, — резко изменился он в лице. Темные брови сдвинулись, голубые глаза, как у ребенка, наполнились злостью. — Ты скатилась по пяти предметам. Пять предметов, Лина! Раздражение вспыхнуло под кожей моментально. Оценки — далеко не самое главное, что есть в жизни. Тем более в ее возрасте. Жаль, что она так поздно это поняла и прожгла столько лет своего существования. — У тебя появился парень? — строго спросил он. — Ты связалась с дурной компанией? Скажи честно. — Ни с кем я не связалась, боже, — бросила она, зайдя всё же в ванную. Включила кран, надеясь шумом воды оборвать весь этот нелепый разговор. Мародеры — уж точно не дурная компания. Они не стали бы плохо влиять на неё. — Значит, так, — со вздохом сказал отец, появившись в проеме ванной. — Теперь я буду строго контролировать, где ты и с кем находишься. Попрошу твою классную, если потребуется, чтобы она говорила, когда тебя нет в школе. После уроков — сразу домой. Ты меня поняла? Хотелось рассмеяться в голос. Вот это угроза. — Поняла, — ответила она, всеми силами пытаясь изобразить смиренность, хотя всё внутри верещало триумфом. Что ему даст этот запрет? Да, она не сможет больше гулять с Мародерами по ближайшему парку после школы, ходить на уже ставший привычным мост. Но какая разница, если они всё равно будут рядом, где бы она ни была? Хоть в четырех стенах дома, хоть за школьной партой, хоть за решеткой тюрьмы. — А теперь иди и правда учи уроки, — закончил он. — Если это безобразие с оценками продолжится, ты до конца года из дома выходить не будешь, не считая школы. Вау. Да он прямо-таки включил режим строгого отца. Давно она таким его не видела. Ему это не к лицу. — Как скажешь, — бросила она. Обойдя его, она миновала коридор и оказалась в своей комнате, тут же её заперев. На долю секунды в голове вспыхнула мысль, что к этому моменту Мародеров уже может не оказаться в комнате, но они терпеливо её ждали. Ремус устроился прямо на полу, прислонившись спиной к кровати, и в руках у него была «Мастер и Маргарита» Булгакова, которую Лина недавно начала читать — единственное, что она делала по школьной программе, это читала. Сириус расслабленно устроился на кровати поверх покрывала, Джеймс же сидел в компьютерном кресле, и они что-то спокойно обсуждали, пока не увидели её. — Ты как? — тут же спросил Сириус, поднявшись на локтях, и на лице его проскользнула тень беспокойства. Лина, понимая, что не может сейчас говорить — отец наверняка ещё не ушел в свою комнату, — просто показала большими пальцами класс. Лучше и быть не может. Пускай наказание отца было детским и не имеющим для нее никакого смысла, всё же ссориться с ним не хотелось. — Забей на него, — бросил Сириус. — Посмотришь с ним разок какой-нибудь фильм, он увидит, что всё в порядке, и умерит свой пыл. Лина усмехнулась, не особо веря в настолько идеальный расклад, и села рядом с Ремусом на пол. Он, удивительно, читал книгу именно на том моменте, где она остановилась. Шумно вздохнув, она положила голову Рему на плечо, чувствуя виском мягкую бежевую ткань свитера. Новый? Лина не могла припомнить, чтобы уже видела его в этом свитере. Джеймс с Сириусом продолжили свою дискуссию о чем-то, а Лина с чувством теплого покоя в груди, читала литературу на пару с Ремом. Разве может быть что-то идеальнее, чем её жизнь теперь? *** Четвертое ноября. Всеобщий выходной. Лина не знала, радоваться или огорчаться тому факту, что сегодня она весь день дома. С одной стороны, в школу ей уж точно идти не хотелось — некоторые одноклассники считали её откровенно странной. Чудаковатой. Ей плевать. На уроках тем более делать нечего. С другой — Мародеры появлялись позавчера и вряд ли они появятся сегодня. Проходило несколько суток, прежде чем они могли возникнуть рядом с ней снова, и она не знала, отчего это зависело. В любом случае, любое время, что она проводила без них, проходило как в тумане. Мало что помнила, мало чем занималась. Возможно, читала, а возможно, что-то смотрела. Все равно не запоминала прочитанное и просмотренное, разве что отдаленно что-то откладывалось в закромах памяти. Уроки она не делала тем более. Ремус иногда просил её всё же заняться домашней работой, и она неохотно соглашалась, но это происходило редко. Чаще она просто отдавалась праздной жизни, если та не была омрачена кошмарами или очередными приступами ухудшения здоровья. Чувствовала она сегодня себя паршиво. Не так, как обычно, не тот ужас, сдавливающий легкие, а просто обычное человеческое недомогание. Болело горло, кости ломило, и всё время тянуло в сон. Возможно, простудилась. Недавно она шла после школы под дождем, не желая бежать домой или хотя бы воспользоваться зонтом. Подставляла лицо этой прохладе, наблюдала, как люди разбегаются кто куда, как муравьи, уверенно шла прямо по лужам. Её нынешнее состояние неудивительно. Она устроилась в кресле, читая с экрана телефона очередное фэнтези, что было довольно плохой идеей. Глаза ныли утомленностью и явно требовали сна или хотя бы не напрягать их сейчас. Лина считала иначе. Когда она закончила очередную главу, шумно вздохнула, чувствуя, как ноет горло — словно соскоблили чем-то острым слизистую. В комнате, как обычно, полумрак — за последнее время она полюбила темноту. И отец даже несколько раз жаловался, что она так скоро превратится в вампира. Или станет призраком. Ей давно казалось, что она призрак. Лавирующий на границе двух миров. Но даже в этом полумраке она увидела силуэт у двери. Вздрогнула. — Боже мой, Сириус, — откладывая телефон, выдохнула она. И удивилась тому, как дрожь пробежалась по её телу, будто пригвоздив к креслу. — Можно просто Сириус. Без «Боже», — ухмыльнулся он, вальяжно усаживаясь в компьютерное кресло неподалеку от неё. Лина только лишь улыбнулась, не рискуя встретиться с ним взглядами. Редко кто-нибудь из них приходил в совершенном одиночестве. Обычное подвое или все вместе. Сириус в одиночестве не приходил почти никогда, если не считать моменты её пробуждения после кошмаров. Но она не была в полноценном сознании и трезвости ума в такие моменты, чтобы всё отчетливо помнить, такие моменты заволок густой, стелющийся туман. Иногда Джеймс и Рем приходили без него. В такие вечера она чувствовала и облегчение, и тоску одновременно. Наедине с этими двумя было как-то легче, свободнее, но она всё равно часто возвращалась мыслями к нему, не в силах сосредоточиться на разговоре. И вот он теперь. Один в её комнате. Лина совершенно не знала, о чем с ним говорить один на один. — А где?.. — начала она. — Рем зубрит, ему скоро тест пересдавать, который мы писали, когда у него было «временное недомогание». А Сохатый с Эванс. Они последнее время часто вместе где-нибудь бродят. — Поняла, — кивнула она, поежившись в кресле. О чем она обычно говорила, когда была вся компашка? Она не помнит. — На самом деле, я нехорошо себя чувствую, — призналась она. И он скользнул по ней своим пристальным, изучающим взглядом. Она не видела, но чувствовала. — Планировала скоро лечь спать. — Хорошо. Думаю, я не буду слишком отвлекающим фактором, если посижу здесь. Ещё как будет. Она просто будет не в силах закрыть глаза, не в силах упустить его из виду. Он всегда слишком притягивал её взгляд. Как чертов магнит. Наверное, будет лучше, если она просто пойдет и приготовится ко сну. Расчесывала распущенные, слегка суховатые из-за покраски рыжие волосы, чистила зубы, умывала лицо — старалась сделать всё быстрее, чтобы уже вернуться в комнату, ведь он, казалось, мог исчезнуть в любой момент. Сириус. Всё ещё не верилось. Сириус Блэк в её комнате. Лина уже привыкла к присутствию в её жизни, в её убогой квартирке Мародеров, но привыкнуть к его присутствию в отдельности она не могла. Она даже не знала, как к нему относиться и как он относится к ней. Иногда флиртовал, но это походило на обычное его общение с противоположным полом. Иногда подкалывал. Иногда говорил с ней как с обычным другом. Мучил её этим непостоянством, сам того не ведая. Таким он ей всегда и казался. Играется с другими людьми, не осознавая, что творит. — Ты не мерила температуру? — поинтересовался он, задумчиво проводя пальцем по уже отклеивающемуся уголку одного из сериальных постеров, когда она вернулась. — Нет. Не хочу её знать. Чувствую, ответ мне не понравится. — Не думаю, что это так работает. — Тебе ли знать, как это работает. Волшебник может принять бодроперцовое зелье, и всё, всё прекрасно. Сириус усмехнулся, покачав головой. Его черные волосы лежали со всей той же элегантной небрежностью, вызывая едва ли выносимое желание к ним прикоснуться. Лина сжала ладони, ногтями впившись в кожу. — Иногда забываю, как много ты знаешь о моем мире. Моем мире. Эта фраза, такая обычная, острием кольнула где-то меж ребер. Как бы много Лина ни знала об их мире, он никогда не станет её. Она пыталась втиснуться в него, как лишнее звено, и всегда оставалось за бортом. Слушала истории Мародеров о Хогвартсе, об их приключениях, цепляясь за каждое слово, не в силах быть частью этих историй. Иногда до боли хотелось хотя бы на минуту оказаться в их мире. Пускай Мародеры украшали её серую реальность, наполняли её красками, это всё равно было не то же самое, что жить в этих красках на постоянной основе, купаться в их обилии. Ничего не ответив, Лина под его внимательным взглядом, что пронзал внутренности, села к себе на кровать, желая забыться в безмятежном сне. Оставалось только надеяться, что тот будет безмятежным. Во всяком случае, Сириус рядом, чтобы разбудить её, если понадобится. Удивительно. Ещё год назад Лина и представить не могла, что будет бояться просто заснуть. Что даже сон станет для неё пыткой. Когда она подтянула ноги на кровать, комната завертелась, как на гребаном аттракционе. Лина успела лишь издать сдавленный, жалкий выдох, прежде чем почувствовать подушку у себя под головой раньше, чем планировала. Снова головокружение. Хорошо, что упала в кровати. Хорошо, что не посреди пола, как бывало иногда. Чувство тошноты подкатило к горлу, но Лина лишь стиснула зубы до боли в челюсти, надеясь, что сейчас всё пройдет. Неуверенно открыв глаза, она вздрогнула, увидев Сириуса совсем рядом с собой. Он осторожно накрыл её одеялом: у неё на это сил не было вовсе. Сам он сидел на полу, у изголовья кровати. — Совсем плохо себя чувствуешь? Лина пожала плечами, одной рукой сжав край одеяла, будто желая хоть как-то цепляться за свою подвижность, способность касаться, а не лежать безвольным овощем. Мышцы ныли от предполагаемой температуры, лицо пылало, будто по венам растекалось несильное пламя. Перед глазами слегка плыло, но, в целом, терпимо. Бывало хуже. Будто услышав её мысли, Сириус осторожно коснулся её лица своими прохладными пальцами, и Лина внутренне дрогнула. Его кожа всегда казалась ей холоднее, чем у Ремуса или Джеймса. Сейчас это было как никогда кстати. Он водил кончиками пальцев невесомо, едва ощутимо. Медленно выводил невидимые узоры по горячей коже на лбу, по вискам, где громко бил пульс. Лине казалось, что она умрет прямо здесь, в этой постели, под его прикосновениями. Сердце участило свой темп, и её бросило в ещё больший жар. Сириус не мог этого не заметить. И Лина не рисковала взглянуть на него, потому что и так могла представить самодовольную ухмылку на его идеальном аристократичном лице. Хотелось провалиться под землю. В самый Ад. Даже в Аду будет лучше, чем под взглядом самоуверенного Сириуса Блэка, который знает о Лине всё. — Если бы ты могла вздохнуть амортенцию, какой запах ты бы почувствовала? Лина вымученно улыбнулась, отведя взгляд к голой стене рядом с кроватью. Дожили. Его пальцы всё также осторожно коснулись её волос, отчего мурашки волной прошлись по телу. — Как будто ты сам не знаешь. — Знаю. Поэтому и спрашиваю. — Как я вообще тебя всё ещё терплю? Сириус усмехнулся. Они оба знают, что она без него жить не может. Без них всех. И готова терпеть любые подколы, шутки, поддразнивания. Это стоило того. Лина прикрыла глаза, медленно вздохнув. Под его пристальным взглядом, под его прохладными прикосновениями к её лицу кожа, казалось, наоборот плавилась. От этого было и хуже, и лучше. Когда она снова взглянула на него, мыслями он был уже далеко отсюда. Взгляд серых глаз, которые ей почему-то сейчас захотелось сравнить с туманным серым небом осенью, задумчивый и отчужденный. Хотела бы она пролезть ему в голову. Она знала о нём всё. Но мысли читать не умела. Возможно, дело снова в семье. Из-за чего ещё он мог единственным отозваться на её зов, если в другие разы он всегда приходил только с друзьями? Это тема была его уязвимым местом, болезненной точкой, на которую давить не стоило, но ведь нужно её излечить. Вырвать эту болезнь с корнем, выскрести весь яд, что отравлял его. — Сириус, — тихо позвала она, пытаясь вернуть его из мыслей в реальность. Он даже не утрудился вопросительно поднять брови, просто перевел задумчивый взгляд на неё. — Тебе стоит быть снисходительнее к брату. — Не начинай, — устало вздохнул он, убирая руку, и Лина пожалела, что вообще открыла рот. Но она не могла смотреть на его мучения. Она никогда не вмешивалась в их историю, старалась ничего им не выдать, держалась строгий нейтралитет, но то, насколько несправедлива судьба Сириуса, сжимало ей сердце мучительной терпкой тоской. Он поднялся на ноги, и Лина, у которой совсем недавно кружилась голова, тоже выпрямилась, свесив ноги с края кровати. Ноги ватные, и внутри легкая, мелкая дрожь, но она готова терпеть. — Регулус не такой, как ты думаешь. — А какой? — со злобным смешком осведомился он. Взгляд, только что отрешенный и спокойный, наполнился сухим льдом. — Каким может быть этот маленький засранец, внимающий всем наставлениям моих дорогих родителей? Знал бы он. Знал бы он, что ждет его самого и что ждет Регулуса — одни их самых печальных судеб во всей истории. Лина встала, делая неуверенный шаг к нему. Голова снова отозвалась болью; будто под черепом была гребаная вата, что сжималась и разжималась под болезненным натиском. — Ты не знаешь, что ждет его и тебя. Он исправится. Изменится. — Он? Этот придурок, гордящийся зеленым галстуком? Черта с два, Лин. Такие, как он, не меняются. Люди вообще не меняются. Его ледяной взгляд буквально накалял, наэлектризовывал душный воздух. Хотелось поспорить с ним, убедить в обратном, рассказать всё, что их ждет, но она не знала, есть ли у нее на это право. Поэтому она лишь стояла посреди комнаты, беспомощно смотря на него, ощущая жгучий стыд от неспособности помочь, от своей слабости. — Я знаю, что ты чувствуешь, — прошептала она, осторожно протянув к нему руку. Он тут же схватил её за запястье и потянул на себя, с грохотом прижав к шкафу. Воздух от удара выбило из легких. Лопатки заныли болью. — Ты ничего не знаешь, — процедил он ей прямо в лицо. Слова острым льдом вонзились в виски, оглушая. — Что бы ты ни читала обо мне, ты, черт тебя дери, не можешь залезть мне в голову. Лина задрожала, смотря на него во все глаза. Не понимая. Не зная, что делать. Хотела сжаться комком, обхватить себя руками и спрятаться от него, от всего мира. Но он продолжал вжимать её запястье в твердую поверхность. Его прохладная кожа обжигала. Его потемневший взгляд пугал. Пожалуйста, послушай меня. Услышь, пойми. Успокойся. Молила молча, не в силах открыть рот, потрескавшиеся губы будто слиплись, и воздуха бы не хватило. Но он, Лина готова была поклясться, услышал её. Услышал её мысли, пробрался ей под черепную коробку. Потому что его взгляд мгновенно изменился. Как по щелчку. Лина протянула свободную руку, чтобы коснуться его лица. Её это всегда успокаивало. Успокоит ли его? Он ошарашенно сделал шаг назад, отпуская то её запястье, которым прижимал к шкафу. — Я не… — начал он шепотом, но сжал губы, качнув головой. — Прости, я не хотел. Просто я… Снова покачал головой, устало потерев переносицу. Его грудная клетка поднималась от тяжелого дыхания, будто он был в панике. Сам не знал, что на него нашло. Не понимал, откуда взялся этот порыв. Лина не знала, что сказать. Как поступить. Стояла, как жалкая, неспособная ни на что статуя. — Видимо, лучше мне не приходить к тебе одному, — горько усмехнулся он, даже не посмотрев на неё. — Нет, послушай… — заторможенно начала она, сделав шаг к нему и снова протянув руку, но его силуэт уже размывался, превращаясь в дымку в пыльном воздухе её комнаты. И исчез окончательно. Рука сама по себе опустилась вместе с отчаянием, что навалилось на её плечи. Что её дернуло начать этот разговор? Она знала, насколько больная это для него тема. Как бы он ни отрицал — она знала, прекрасно знала все его чувства, могла их представить. Читала о них, писала о них. Тогда зачем? Что это дало? Дверь в комнату со скрипом открылась. Стоило бы смазать старые петли, но зато этот звук всегда мог объявить о чьем-либо приходе. — Я слышал грохот, — сказал отец, оглядывая комнату, словно здесь мог кто-то прятаться под кроватью или в шкафу. Знал бы он, насколько это недалеко от правды. Только ее ночным гостям даже прятаться не приходится. Затем его обеспокоенный, немного сонный и уставший взгляд, окаймленный сеточкой уже проступивших у глаз морщин, остановился на ней самой, на её поникших плечах и растерянном лице. — Всё в порядке? — Всё в порядке. Просто оступилась и впечаталась в шкаф, но ничего страшного. Прости, что побеспокоила. Отец будто ей не поверил. Видел, что всё далеко не в порядке, но не мог понять, в чем дело. А она не могла объяснить. Возможно, он хотел сказать что-то ещё, но не решился. Шумно вздохнул и поджал губы. — Ладно, ничего. Спокойной ночи, Лин. Иногда ей казалось, что он испытывает угрызения совести из-за того далекого разговора и «наказания». Он никогда не пытался быть тираном. И всё же — она ни разу не услышала от него извинения. Быть может, извинений ждал он. В таком случае, ждать придется долго, если вовсе не вечность. Прошлая версия нее, неконфликтная тихоня, возможно, и извинилась бы, даже если бы не считала себя виноватой. Просто чтобы жить в бесконфликтном спокойствии, в видимом отсутствии проблем. Но Сириус был не прав. Люди меняются. — И тебе, пап, — тихо ответила она, ложась обратно в кровать. Отец проводил её задумчивым взглядом и закрыл за собой дверь. *** Для начала декабря в комнате было слишком душно. Возможно, из-за отопления. Она удивлена, что его вообще включили, порой они его задерживали в её районе чуть ли не до середины зимы. Лина лежала на кровати, ноги закинув на стену. Вряд ли это хорошая идея, и Лина почти уверена, что, когда она встанет, её снова встретит, как старого друга, головокружение, но сейчас ей было слишком удобно. В руках — телефон, уши заткнуты наушники с почти оглушительно играющей музыкой. Очередная напряженная переписка. И угадайте с кем? Диана Абрамова: Я просто не понимаю, почему ты не хочешь пойти. У нас же каникулы. То ты хочешь меня вытащить, то не хочешь никуда идти сама. В чем дело? Каролина Ланцева: Так может, в этом и дело? Постоянно пыталась вытащить, Диан. Я заколебалась. Диана Абрамова: Я тебя заколебала? Каролина Ланцева: Боже мой, не перевирай мои слова. В наушниках играла песня, которой даже не было в её плейлисте. Она любила включать рекомендации — зачастую алгоритмы, на удивление, довольно четко определяли, что ей посоветовать. Русскую музыку она слушала редко, но всё-таки слушала.

Воля в кулаке, мысли в разные стороны По моей комнате гуляют черные вороны

Диана Абрамова: Боже, как вы достали уже все. Мне всё надоело. Каролина Ланцева: Позволь спросить, чем именно я тебя достала? Диана Абрамова: Всё, забей. Я больше не буду тебя трогать.

На потолке чувства одинокие собраны Они с грохотом падают мне на голову

Каролина Ланцева: Мм, класс)) Не надоело воспринимать всё в штыки? Я просто сказала, что не так уж сильно хочу идти гулять теперь. Сказала, что не собираюсь бегать за другими людьми. Ты вечно гуляешь со своим парнем, забывая обо мне, а когда он, видимо, не может, вдруг вспоминаешь о моем существовании. Я изменилась, Диан. Я не собираюсь больше ходить за тобой хвостом.

Не сошел с ума и вполне осознанно, — Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом

Диана сперва не печатала ничего вовсе. Каролина молча наблюдала за тем, как сообщение мгновенно становится прочитанным и на целую минуту оказывается проигнорированным. Затем уже появилось это многообещающее «печатает…» Ещё полгода назад она бы в жизни не написала всего этого Диане. Знала, что она вспыльчива, знала, что проще извиниться и замять конфликт, чем разжигать этот ненужный никому костер раздора и сверху поливать его бензином. Знала. Она все еще знает. И всё равно льет сверху горючее, потому что ей плевать. Раньше у неё никого не было. Да, это эгоистично и трусливо, но она не ссорилась с ней лишь из страха остаться одной, избегала конфликтов, сглаживала острые углы, прогибаясь под ней и ломая собственный стержень.

Туман не уходит с возрастом, Я ищу, я кричу охрипшим голосом

Теперь у неё есть Мародеры, вымышленные персонажи, что каким-то чудом появились в её жизни и пустили корни. Мародеры придали ей уверенности, смелости, такого жизненно необходимого пофигизма. Людям она может показаться теперь ещё более замкнутой, чем раньше. Это не так. Раньше она не общалась с людьми из страха быть непонятой, страха сказать глупость и столкнуться с осуждением. Теперь она была выше этого. Была выше них; ей никто не был нужен кроме её друзей, тех, кто был действительно ей близок. Ей не нужен магловский мир. Разве сравнится кто-нибудь с Джеймсом? Сириусом? Ремом? Зачем ей другие люди? Зачем ей цепляться за тех, кто только обесценивает любые её проблемы, втаптывает самооценку в самую грязь и высасывает все силы? Диана всё так и недописала, и Лина гадала, что та могла там строчить. Духота в комнате только усиливалась, давя тяжестью на виски. Лина оттянула ворот кофты, что неприятно прилегала к телу, и тяжело вздохнула, свесив голову с края кровати. Нет, так ей точно станет хуже. Выдернув наушники, в которых всё ещё громко звучала музыка, и оставив их на кровати, Лина поменяла положение, отчего комната ожидаемо завертелась, но лишь на несколько секунд. Переждав этот шторм, она встала и, на всякий случай держась за близстоящую мебель, каким-то чудом дошла до окна. Когда окно — даже не форточка, а целое окно полностью — оказалось открыта, Лина втянула этот свежий воздух в легкие, как наркотик. Плевать, если простынет. Хуже её здоровью уже не станет. Иногда ей казалось, что её тело просто разлагается. Быть может, это плата за то счастье, что снегом упало на её голову? Взгляд неожиданно наткнулся на птицу, что она сперва приняла за каких-нибудь голубей, нередко сидящих под окнами. Нет, не голубь. И даже не ворона. Самый настоящий ворон сидел на окне за стеклом. Большой черный ворон. Лина моментально сделала шаг к окну, чтобы закрыть его. Ворон оказался быстрее, проворнее. Влетел внутрь, заставив Лину тут же трусливо попятиться. Птица в доме — к беде, насколько она знает. Лина не суеверна, хотя, может, после всего стоило бы. Мозг стал усиленно просчитывать все варианты. Как выгнать сидящую на комоде птицу на улицу? Даже не может позвать отца — он на работе. У неё каникулы. Взяв первый попавшийся под руку кардиган с кресла, Лина резко махнула им в сторону птицы. Ворон взметнул свои крылья вверх, но не улетел — просто пересел на другой край комода. Черт возьми. И что ей делать? Вороны вообще могут цапнуть человека этим своим жутким клювом? И откуда здесь, на шестом этаже многоэтажки, в её богом забытом районе, взялся ворон? Стоило ей подумать об этом, её внимание привлекло другое. Внезапно. Внезапно влетел ещё один. А за ним — ещё. Лина даже не могла разобрать, откуда они берутся. Просто заполняли комнату, врываясь внутрь через узкое окно, метались повсюду, хлопая большими черными крыльями. Что? — единственный вопрос. Что? Что происходит? Что ей делать? Что ей, черт возьми, делать? Что… Лина застыла, не понимая. Ужас накрыл её с головой, топил в этой панике. Это всегда было её проклятьем. Она не способна бежать, не способна спасаться. Ужас всегда парализует её, проникает щупальцами под кожу, обвивает кости, сжимает мышцы, сковывая их. И она просто стоит. Стоит и смотрит. Не в силах шевельнуться. Воронов было бесчисленное множество. Десятки, может сотни… она не знала. Не понимала. Много. Просто чудовищно много. Они врывались в комнату толпой, разливались мглой, скверной, растекались по помещению, как черные чернила. Лина вдруг вспомнила сон, в котором она утопала в черной гнили, захлебывалась странной жидкостью, что обжигала легкие и мешала дышать. А небо было таким ярким-ярким, почти радужным, и этот контраст в сравнении с кромешной тьмой, в которой она умирала, был ослепительным. Может, это тоже лишь сон? Может, она сейчас проснется? Проснется, кто-то из Мародеров за шкирку вытащит её из кошмара, бросит в спасительную реальность? Дыхание сбилось, и сейчас она задыхалась тоже, прямо как во сне. Вороны метались от стены к стене, задевали её крыльями, толкались друг с другом. Неужели этого никто не видит? Никто с улицы не видит этого нашествия воронов? Лине наконец удалось сделать хоть шаг назад. Ворон снова врезался ей в плечо, другой ударил крыльями. Крик встал где-то поперек глотки, и она бы закричала, разрывая себе легкие, но не могла. Не могла издать ни звука, пока её реальность продолжала превращаться в кошмар наяву. — Лина, — позвал за спиной голос. Лина мгновенно обернулась, чувствуя себя спасенной, будто этот голос прекратит это, остановит, лишит её всех проблем. Сириус. Он стоял в этом безумии, совершенно спокоен, непоколебим. Лицо не выражало ничего, серые глаза пристально наблюдали за ней, даже не моргая. Непонимание всё также разрывало голову миллионом вопросов. Почему он здесь? Почему снова один? Почему никак не реагирует на этот жуткий хаос? Сириус поднял руку. Его прохладные пальцы коснулись её пылающей от жара щеки. Это прикосновение заставило внутренне дрогнуть, но затем по телу разлилось спокойствие, словно он передавал ей его касанием, вливал внутривенно. Веки отяжелели, и она не удержалась от соблазна закрыть их, прикрыв глаза, тая в этом прикосновении посреди всего безумства. И в тот же момент шум шелестящих крыльев прекратился. Перья и черные тела больше не касались её, ничто не толкало, не копошилось. Кромешное спокойствие, звенящая тишина. Открыв глаза, она увидела лишь их двоих. Она и он, посреди пустой комнаты. Будто сомневаясь в том, что они исчезли все до единого, она обернулась — комната действительно пуста. Окно раскрыто настежь, пуская внутрь холодный воздух, заставляющий до боли съежиться. Но ни одной птицы. Ни одного ворона. Даже за стеклом. — Что это было? Сириус ответил не сразу. Он ступал бесшумно, поэтому она вздрогнула, когда услышала прямо над ухом: — У всего есть своя цена, — жаркий шепот обжигал кожу. Лина до боли прикусила губу, внутренне сжавшись. — Вселенные не терпят вмешательств. За наше присутствие здесь… платишь ты. Платит? Лина не понимала. Всё ещё ничего не понимала. Неужели за разрыв вселенной на неё ополчится все вселенские силы? Все жуткие видения, этот кошмар наяву? Почему именно на неё? Лина повернулась к нему, к Сириусу, стоящему совсем близко. Своих серых глаз он все также не сводил с её лица. Безмятежный, холодный, идеальный. — Вороны были настоящими? — Да. Всё настоящее. Во вселенной происходят изменения, Лина. И все они сконцентрировались на тебе. Вся скверна двух миров. Ты теперь как магнит для хаоса. Может… — он помедлил, опустив взгляд. — Может, нам не стоит больше появляться здесь. — Нет! — вырвалось у неё отчаянным криком, громче, чем она хотела. Покачала головой, испуганно вглядываясь в его лицо. — Я готова на всё. Я выдержу всё, только не исчезайте из моей жизни. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Вороны в твоей комнате — не худшее, что может вломиться в твою жизнь. — Мне плевать. Сириус, мне плевать, я не хочу вас терять. Не хочу тебя терять. Сириус усмехнулся. Снова коснулся её лица пальцами уже обеих рук, и это очередное прикосновение выжигало ей внутренности, сводило с ума, убивало и воскрешало за секунду. — Глупая маленькая зануда, — прошептал он совсем рядом с её лицом. И кто из них зануда, если именно он не хочет продолжать видеться из-за какого-то разлома? Из-за каких-то глупых видений? Временного хаоса? Лина готова была умереть от того, как близко они стояли. Впервые с момента его первого появления — одни, вдвоем, рядом друг с другом. Готова умереть от его рук на её лице, от его собственного лица совсем рядом с её, от его горячего дыхания. Но она не видела в его серых глазах тех же чувств. Не видела в них ничего. Она знала его, знала вдоль и поперек, каждый сантиметр его души, но сейчас глаза его казались совершенно пустыми. Хотелось кричать от этого непонимания. Сейчас она казалась себе лишь маленькой беспомощной девочкой, которую вселенные швыряли из стороны в сторону, как им заблагорассудится. Швыряли, как в шторме, а она всё захлебывалась и захлебывалась, опуская ко дну, не в силах выплыть на поверхность, к воздуху. — Пожалуйста, не оставляйте меня, — практически проскулила она. Сердце разрывалось, кровоточило от желания быть значимой, быть нужной. От желания любить. Слишком долго она тосковала по любви. — Не волнуйся, — прошептал он ей в губы. — Мы будем являться тебе до тех пор, пока ты сама этого хочешь. Расстояние между их лицами сократилось ещё больше. Сердце забило о ребра с особой силой, будто желая вырваться, проломить грудную клетку, желая свободы. Когда ей показалось, что оно действительно либо вырвется, либо просто остановится, он исчез. Сириус исчез. Растворился в воздухе, как происходило уже миллион раз до этого. Оставил её одну. Будто не было здесь Сириуса. Не было ворон. Не было ужаса, паники и непонимания. Колени подогнулись под тяжестью нахлынувших мыслей, чувств, страха, и Лина бессильно сползла на ковер, прислонившись спиной к стене. Пальцы коснулись ноющих висков, сжали голову. Она не понимает. Ничего, черт возьми, не понимает. Разрыв вселенных? Последствия? Цена? Почему ей сказали об этом только сейчас? Почему вороны? Только в эту секунду она, словно вынырнула на поверхность реальности, услышала, как всё ещё шумела в наушниках песня. Слишком далеко, слишком приглушенно, чтобы различить слова, но мелодию она узнавала. Та же песня, что звучала, прежде чем начался хаос. По моей комнате гуляют черные вороны. Если это действительно разрыв вселенных, — неожиданно подумала она, и холод пробежался по её коже, — почему именно вороны? Почему практически сразу после того, как прозвучали слова про воронов? Разве подобные расколы вселенных могут зависеть от её мыслей, от её чувств, от событий в её жизни? Разве может плата зависеть от неё самой?