Шепот за спиной

Погода была отвратительна, под стать её внутреннему состоянию. В этом году зима не была зимой. Это было переплетение осени и весны в худшем своем проявлении. Лил дождь, завывал ветер, грозя снести особо худых людей с ног, таких, как Лина, которая всё также мало ест, не особо много спит, и почти не видит белого света, прячась у себя дома. День в школе был хуже прежних. Учителя заладили одно и то же. Об ее успеваемости, об её поведении. Что с тобой стало? Что с ней стало… Лина стала жить для себя. Это нынче преступление, судя по всему. Диана тоже не оставляла её в покое. Не могла поверить, что после стольких лет дружбы, в которых Лина была, очевидно, зависимой стороной, та теперь так легко может от этого отказаться. Больше не будет выслушивать её проблемы и превозносить. Но больше всего Диану поразил, кажется, сам факт того, что Лина решила высказать всё, что о ней думает. — Чем я заслужила твои упреки? — не понимала Диана, стоя посреди коридора после последнего урока. Пятиклашки толпой протискивались мимо них, жаждя уже покинуть стены школы. Лина тоже жаждала. — Почему ты вдруг стала винить меня во всем подряд? Зачем делаешь мне хуже? Ты ни черта не знаешь, что со мной происходит. — Нет, Диан. Это ты не знаешь, что происходит со мной. Ты нихрена не знаешь. Даже Мародеры несколько обеспокоены. Недавно, когда ходили в ближайший магазин, небольшой по размеру супермаркет, подняли эту тему. Сириус в тот день был не с ними, снова пропадал в Хогвартсе. — По-моему, продавец на тебя поглядывает, — усмехнулся Джеймс, кивнув головой в сторону одного из кассиров. Нерусской национальности, лет двадцати пяти, лицо заросло жесткой черной щетиной. — По-моему, он поглядывает на всех девушек от четырнадцати до двадцати. — Ты забыла надеть наушники. Лина раздраженно вздохнула. Наушники лежали на дне рюкзака, одна рука у неё сейчас была занята корзинкой с закинутыми туда уже продуктами, а второй она сжимала кошелек. — Я не собираюсь надевать наушники. Мне плевать, что подумают незнакомые мне люди. — А нам нет. Надень. Да подумаешь, посчитают сумасшедшей. Может, у неё под распущенными волосами спрятаны аэрподсы? И неважно, что она бы в жизни на них не накопила. Джеймс ждал. Засунув руки в карманы брюк, требовательно смотрел на неё сквозь стекла своих очков. Ремус был не так требователен, но когда Лина перевела уставший взгляд на него, его карие глаза источали вежливую просьбу. Недовольно прищелкнув языком, Лина кинула кошелек в корзинку, освобождая руку, и пошарила ей в рюкзаке. Кое-как вытащила наушники, подцепив пальцами провода, и всунула в одно ухо, динамик поднеся ко рту, якобы она говорит по телефону. — Не злись ты так, — продолжил Джеймс после этого. Лина перевела взгляд на полки, заставленные едой, уже даже забыв, что хотела взять. — Мы тебе парня найти пытаемся. — Мне не нужен парень. У меня есть… — Бродяга? Лина закатила глаза. Взгляд наткнулся на упаковки хлебцев по акции, которыми она хоть как-то заполняла ворчащий желудок по утрам, и одна упаковка отправилась прямиком в корзину. — Я планировала сказать «вы», — сказала она, двинувшись дальше вдоль полок. Мародеры последовали за ней. — Мы не заменим тебе настоящей жизни, Лин, — напомнил в очередной раз Ремус. — Тебе стоит задуматься о более приземленных друзьях, чем какие-то маги из параллельной вселенной. Задуматься о вузе. Ты совсем забросила подготовку к экзаменам. Ты хотя бы выбрала направленность? Или все еще довольствуешься неопределенностью? — Филолог. Лингвист. Не знаю. Куда угодно. — Для этого тебе нужно готовиться. Как будто она этого не знает. Раньше эта тема её сильно терзала. Лина выбрала экзамены, но не выбрала вуз. Не выбрала направленность. Просто училась, мучила себя долгими ночными марафонами подготовки, изнуряла себя тем, что ей вряд ли пригодится в жизни. В то время её ровесники отличались большими амбициями, знали, что хотят от жизни, нанимали репетиторов — даже если бы Лина захотела их нанять, у нее не было бы на них денег, — саморазвивались и шли к своим целям. Раньше эта тема её сильно терзала. Теперь нет. — А если я не хочу обычной жизни? Если я не хочу прожечь четыре года своей жизни в вузе, а потом горбатиться где-нибудь в четырех унылых стенах? — Не хотелось поднимать эту тему, но Лина доверяла Мародерам уже так сильно, так часто открывала им свою душу, выговариваясь, что слова полились сами: — Если я не хочу встречаться с каким-нибудь глупым недоразвитым ровесником, только чтобы встречаться хоть с кем-то? — Но и с Сириусом ты встречаться не можешь тоже. Насколько бы взаимно у вас все ни было, это отношения на расстоянии, сама понимаешь. — Как будто я этого не знаю, — вздохнула она, а затем уже накрыло осознание. Лина резко остановилась. Округлила глаза, повернувшись к нему. — Подожди. Взаимно? С чего ты взял, что взаимно? — Ой, даже не знаю. Тот факт, что он сам рассказал, не кажется слишком очевидным? Лина неверяще качнула головой, отчего та отдала легким эхом боли. Прищурила глаза, всматриваясь в безмятежное, с легкой тенью насмешки, лицо Джеймса. Ремус на фоне тяжело вздохнул. Быть не может. — Ты разыгрываешь меня. — Больно надо. Пока мы в Хогвартсе, он только о тебе и говорит. А если не говорит, то, очевидно, думает. Только если он узнает, что я тебе об этом рассказал, наша Мародерская братия лишится своего командира. Так что подумай дважды, хочешь ли ты обсудить эту тему с ним и больше не увидеть моего обворожительного лица. В голове всё ещё не укладывалось. Чтобы Сириус говорил о ней? Он, воплощение идеала, говорит и думает о какой-то худощавой необщительной девчонке, живущей убогой ненавистной ей квартирке? Лина смутилась, всё ещё не до конца веря и делая вид, что рассматривает товар — ряды пачек с макаронами. А ей их не надо было купить? Лина уже ни черта не помнит. — Я не к этому вел вообще, — продолжал Джеймс. — Вы из разных вселенных, Лина. Ты как себе дальнейшую жизнь представляешь? Может, свадьбу? Прямо-таки вижу эту сцену у алтаря. «Готовы ли вы, мистер Невидимка, взять в жены Каролину Ланцеву? Тогда можете поцеловать невесту, пусть люди вас и не видят». Лина рассмеялась. Люди, стоящие неподалеку у раздела со специями, покосились на нее. — Кто вообще сказал, что мне вообще все это нужно? Это будущее? Меня устраивает то, как я живу сейчас. — Но это ведь неправильно. Ненормально. Ты себе жизнь рушишь. — Ничего я не рушу. У меня всё в порядке. Неожиданно разверзся оглушительный грохот, рывком выдергивая её из болота воспоминаний, за самые гланды. Лина дернулась, оглядываясь. Взрыв. Где-то точно прозвучал взрыв, но она не видела, откуда. И паники не последовало. Люди все также куда-то шли, спешили домой, спешили на автобус. Последовал ещё один раскат — точно гром разнесся над их городком. Лина пыталась вглядеться в окружающее, но стена ливня была такой плотной, что напоминала густой туман. Мокрые пряди липли к лицу, служа ещё одним препятствием к тому, чтобы хоть что-то рассмотреть. Когда она дрожащими руками убрала за уши волосы и сфокусировала взгляд на тёмном пятне вдалеке, сердце упало вниз. Ужас накрыл её с головой, вцепился в плечи, проникая под кожу. На секунду потемнело перед глазами, и она была уверена, что упадет в беспамятство, но это было бы слишком большой милостью по сравнению с тем, чтобы продолжать стоять и смотреть на это существо. Огромное чудовище, с восьмью ногами, покрытыми густой черной шерстью. Паук. Размером с четыре этажа. Он расхаживал по улице, не задевая прохожих. Его лапы были больше столбов, бесчисленное количество черных глаз злобно осматривали всё вокруг, взглядами словно проникая в каждого человека и вытягивая душу. Арагог?.. Это было страшнее Арагога. Больше. Ещё один грохот. Лина вздрогнула, перебарывая желание упасть и закрыть голову руками, как при взрыве. Паук мгновенно стал преображаться. Его всего ломало, ломало ему кости, выворачивало наизнанку; отвратительное зрелище, которое она вынуждена была наблюдать, не в силах двинуться с места. Он превращался в нечто более дикое. Непостижимое. Громадный, скрюченный скелет, высотой с многоэтажку. Он двигался медленно, надрывно, будто тяжело дышал, хотя легких у него не было. У него ничего не было, кроме этих мощных костей и черных ошметков кожи и мяса. Его длинная шея со всеми позвонками угрожающе вытянулась, и он заглядывал в разные окна, выискивая жертву. Лина всё стояла и стояла. Липкий, гадкий страх не отступал, сверлом впиваясь в пульсирующие виски. Голова разрывалась. Шум в ушах, гудение, непонятные шорохи будто из-под черепной коробки, из-под костей. По верхней губе потекло что-то теплое, густое. Трясущейся рукой Лина коснулась губы и посмотрела на собственные бледные пальцы, на которых всё ещё льющий дождь смывал её кровь. Кто-то, проходя мимо, случайно толкнул её плечом. Выругался. Рявкнул чего встала. Неужели никто не видит? Когда она вернула взгляд к чудовищу, он всё ещё был там. Его голова повернулась в её сторону. Огромные глаза — точнее сказать, пустые глазницы, две черные дыры, — уставились на неё. И он двинулся к ней. Лина вскрикнула и панически попятилась. Ноги соскользнули, и она упала на мокрый асфальт. Одежда почти насквозь мокрая, липла к телу, тяжелая и мешающаяся, как балласт. Теперь ещё руки и волосы были в грязи. Монстр приближался. Каждый его шаг напоминал землетрясение. Он ускорялся. Ну же, вставай. Вставай. Лина перевернулась на четвереньки и выпрямилась, чуть ли не силой запихивая в себя воздух кусками, чтобы хоть как-то дышать. Весь мир перед глазами плыл, размываясь в такую же лужу, что были у нее под ногами. Она бежала, не разбирая дороги, не видела людей, толкнула кого-то, пробираясь через толпу. Серые здания, стоящие вокруг плотной оградой, давили со всех сторон, приближались, раздавливая её. Сама не поняла, как оказалась в подземном переходе. Прижалась к исписанной стене спиной. Грудная клетка надрывно вздымалась, под стать с трудом качающим воздух легким. Сириус предупреждал. Говорил, что будет последствия. Цена. Кошмар наяву. Лина всё жалась к стене, не зная, что ей делать. Громоподобные раскаты и встряски прекратились. Люди совершенно спокойны. Некоторые оглядывались на неё. Мокрая грязная одежда липла к телу, руки в грязи, крашеные волосы потемнели и собрались колтунами, на губах всё ещё кровь, что текла из носа. Одна женщина, увидев её, дернула за руку своего замешкавшегося ребенка, подгоняя, чтобы ускориться и пройти мимо. Никто не боится монстра, что разгуливает на поверхности. Люди боятся её. Паникующую, слабую, беспомощную — жалобно жавшуюся к стене. Да что с ними такое? Что с ней такое? Слабая. Беспомощная. Лина не могла понять, говорит она это сама себе или кто-то ей это говорит. Втянув воздух сквозь до боли стиснутые зубы, она неуверенно сделала шаг от стены, что было трудной задачей. Она была для нее словно спасительным кругом, всем её спасением, спина к ней практически прилипла, не желая отстраняться. Один шаг, второй. Ноги едва ли слушаются, она почти их не чувствует, не чувствует собственного тела, которое бьет неумолимая дрожь. Лампы на потолке перехода заморгали, и она вздрогнула. Единственное, что помешало ей вскрикнуть, это недостаток воздуха в легких. Освещение тут же пришло в норму. И она, опасливо оглядываясь, двинулась в ту сторону, откуда пришла — потому что путь к дому только один. А ей хочется домой. Так отчаянно хочется оказаться в родных спокойных стенах, спрятаться в постели, знать, что она в безопасности. Было ли это чудовище настоящим? Может ли оно причинить ей вред? Мародеры ведь могут её коснуться. Значит, это существо — тоже. От этой мысли стало только хуже. Но громоподобные звуки же больше не раздаются, правильно? Лестница наверх казалась непосильным препятствием, но каким-то образом, ступень за ступенью, она оказалась наверху, где люди стояли под крышей, не рискуя выйти под стену непрекращающегося дождя. Лина вышла. Ступила под эти ледяные капли, затекающие за шиворот, холодом омывающие дрожащее тело. В висках пульсировало, что-то сдавливало голову. Монстра нигде не было. Улица пуста, не считая спешащих с работы людей. Лина не стала ждать, когда он снова появится. Помчалась прямо по лужам в сторону дома, не оглядывалась, смотрела прямо перед собой, стараясь сконцентрироваться, сфокусировать зрение на пути. Это было сложной задачей: мир вертелся перед ней, как живой, качался из стороны в сторону, отдалялся и приближался, играясь. Ключи с болезненным звоном выпадали из дрожащих рук дважды, прежде чем под привычно пищащий звук она ворвалась в подъезд. Лифт ждать она не могла. Боялась, что лишится рассудка, если остановится хоть на секунду. Помчалась по лестнице. Неприятный запах ударил в нос, на ступенях лежали бычки и пустые банки. Лина всё бежала, вверх по лестнице, вверх, подальше от улицы, от того, что ещё она могла бы увидеть. Когда она вихрем влетела в собственную квартиру, сил уже не осталось. Каждый вдох давался с трудом, обжигал лёгкие, обжигал всё тело. Дрожь по телу уже становилась болезненной, выжимала из мышц все силы. Лине хотелось уже просто упасть на пол, но она удостоверилась трижды, что действительно закрыла дверь, прежде чем прислониться к ней виском, пытаясь отдышаться. В безопасности ли она теперь? Что она может увидеть здесь, в стенах собственной квартиры? Всё, что угодно. Первым делом Лина прямо в обуви прошлась по всей квартире — щелкала выключателями, разливая свет везде, чтобы не осталось ни одного темного уголка. Это не первое появление подобной скверны после воронов. Но определенно худшее. Иногда она видела чьи-то силуэты в темноте, силуэты определенно не Мародеров. Вспышки молний, когда было ясное небо. Голоса. Твердые поверхности становились мягкими, мягкие — твердыми. Иногда кто-то касался её плеча. Такое случалось и раньше, но раньше она была убеждена, что это Мародеры. Теперь она ни в чем не была уверена. Однажды она словно взлетела, воспарила в собственной постели, и она была убеждена, что так люди и умирают, что наконец настал конец её страданиям, но затем она просто очнулась в постели, не понимая, было ли это сном. Однажды ручки в её пенале стали извивающимися червями. Лина полагала, что это было худшим из того, что ей приходилось видеть, ведь тот ужас всё ещё таился где-то под кожей, тело помнило эхо того жгучего страха, когда она швырнула пенал как можно дальше от себя и потом часами боялась заглянуть в него. Но монстр, размером со здание… Хотелось подойти к окну, взглянуть, не появилось ли чудовище снова. Но Лина понимала, что не заставит себя и на метр к нему подойти. Не сейчас, когда ужас всё ещё растекался по телу ядом, не сейчас, когда она тряслась, и не знала, куда себя деть — свет был везде включен, но она всё ещё не чувствовала себя в безопасности. Руки и ноги всё ещё в грязи, кровь под носом неприятно стягивала кожу, засыхая. Стянув с себя мокрую насквозь куртку, она бросила её где-то на полпути в ванную. Сняла обувь, едва не потеряв равновесие и не столкнувшись с полом. Ванна показалась спасением. Будто, сев в неё прямо в одежде, она тут же оказалась в безопасности. Даже не поняла, как уже включила воду, и горячие, почти обжигающе горячие струи стали смывать с неё уличную грязь. Она не подозревала, насколько сильно замерзла, пока это тепло не стало разливаться по всему телу, согревая. Её трясло. Всё ещё трясло. Руками она обхватила колени и просто сидела, пока шумела вода, смывающая с неё всё, весь этот ужас, панику. Взгляд стеклянный, смотрящий прямо перед собой, заплаканный. Глаза болят. Разве она плакала? Она устала. Устала жить в этом ужасе, в кромешной тьме, в кошмаре наяву. Она изображала из себя смелую, сильную, говорила Мародерам, что справится с чем угодно, лишь бы они не оставляли её. Но ей страшно. Боже, ей так страшно. Обычно они появлялись после каждого видения, каждого проявления платы, которую она вынуждена нести на своих плечах. Сейчас их не было. Сейчас, когда она нуждалась в хоть ком-нибудь, никого рядом не было. *** Лина понимала, что не выдержит этой мертвенной тишины — казалось, даже за окном всё затаилось, но она не рисковала выглянуть и проверить. Понимала, что не выдержит этого сковывающего цепями одиночества. Отец на работе допоздна. Их рядом нет. Они и не обязаны ей ничем, у них могут быть свои проблемы, где-то там, в далеком от неё мире, который никогда не станет её, и всё же чувство тоски пустило внутрь неё глубокие корни, беспощадно терзая. Мокрую одежду она так и оставила в ванной. Надела чистую, сухую, и ей следовало убрать тот беспорядок, что она оставила грязной обувью по полу, но у неё не было на это сил. В соцсетях ни одного нового сообщения. С единственной, кто писал ей и искренне спрашивал, как у неё дела, она разругалась к чертям из-за того, что с тремя волшебниками из параллельной вселенной ей время проводить нравится больше. Да что с ней такое? В какой момент она добровольно завернула не туда? Туда, — запротестовала она, качнув головой. — Всё правильно. Так, как и должно быть. Она не жалеет. Ни в коем случае не жалеет. Если начать размышлять, можно засомневаться. И увязнуть в этих сомнениях до потери пульса. Просто Мародеры — как зависимость. Когда они рядом, она испытывает самое настоящее блаженство, ни на секунду не допускает мрачных мыслей, искренне улыбается, смеется и эмоционально отдыхает. Когда они исчезают, начинается ломка. Её всю ломает, и она не знает, что ей делать. Завтра она будет себя ненавидеть, но в этот вечер ей не пришло в голову ничего умнее, кроме как залить все страхи, всю тоску, большим количеством спиртного. Лина даже не знала, радоваться или огорчаться тому факту, что у её отца, разумеется, оставался дома запас водки — пустая на треть бутылка, припрятанная под кроватью в его комнате. Так стереотипно по-русски, но это единственное, что он пил. Потому что дешево и действует быстро. Водку она ни разу не пробовала. Шампанское, вино, виски, сидр — да. Водку не хотела принципиально. Вкус показался ей отвратительным, но она даже не запивала. Делала по несколько крохотных глотков прямо из горла, почти не морщась, хотя спиртное обжигало горло, обжигало будто бы даже легкие, вынуждая кашлять. И пить дальше. Накрыло быстро. Сделало только хуже. Комната вскоре поплыла. Тени на стенах словно исполняли какой-то дикий танец, как обычно танцует пламя свечи. Взглянув на окна, Лина мысленно поблагодарила свою предусмотрительность — чуть ранее она зашторила их, чтобы не увидеть на улице больше ничего неординарного. Она совершенно не помнила, как это делала, но шторы сейчас плотно закрывают её от всего, что снова может утопить её в страхе, и это главное. Главное, что она не увидит больше того чудища, что ужасом пригвоздил её к месту. В висках вдруг стрельнуло с двух сторон, и она зажмурилась. А затем по телу стремительной волной разлился привычный зуд. — Ну нет, — отчаянно проскулила она, крепче сжимая рукой бутылку. Алкоголь же должен был притупить это? Нет? Какого черта? Лина сделала ещё пару глотков, скривившись от мерзкого вкуса, въедающегося в язык. Под кожей продолжали ползать. Она не могла понять, кто, кто именно ползает, могла видеть лишь тень их очертаний — сквозь кожу. Они будто просвечивали сквозь нее, натягивали её тонкую, полупрозрачную кожу на запястьях, отчего отчетливее вырезались их силуэты. В отчаянии Лина выронила бутылку, и провела ногтями по коже, точно намереваясь стянуть её с себя, как шкуру, и выскоблить из-под неё всех тварей. Отчаянно чесала кожу на запястьях, пытаясь избавиться от них, избавиться от зуда. Становилось больно. Лина не останавливалась. Прекрати вредить себе. Это не поможет. Это отголосок воспоминания, эхо слов Джеймса откуда-то из лабиринта памяти, или действительно прозвучавший его голос? — А что поможет? — отчаянно воскликнула она. — Что может мне помочь? Ответом ей был громоподобный звук, прокатившийся по всей квартире. Лина дернулась, озираясь — всё перед глазами крутилось, не давая сосредоточиться. Это оно? Снова оно? То чудище? Лина ожидала, что сейчас взорвутся окна, и в комнату проникнет костлявая рука, чтобы вытянуть жертву наружу. Ужас уже сжал сердце ледяной хваткой. Но вместо этого комната завертелась. Буквально. Не какое-то головокружение. Комната сдвинулась с места, словно какой-то аттракцион, и стала медленно крутиться. Стена постепенно становилось полом, пол — стеной… Лине оставалось только перемещаться по стене, цепляться за неё, ползти, чтобы не упасть. Упасть куда?.. Лина не понимала. Когда пол оказался наверху, а потолок внизу, всё со скрежетом замерло. Лина отчаянно цеплялась за пол — или это был потолок? — подползла к люстре, чтобы не упасть, если вдруг всё резко вернется обратно, перевернувшись. Но она упала. Резко куда-то упала, и густая, теплая тьма заволокла её в свои объятия. *** — Лина. Ей казалось, что она тонет, медленно падает к самому дну, хотя эта тьма виделась ей бездонной. Мгла сгущалась, сдавливала с двух сторон, мягко обволакивала всё тело, такое невесомое и такое тяжелое одновременно. — Лина! Этот голос — будто протянутая рука помощи. В этой черноте Лина не видела ничего, но чувствовала её, эту руку, этот спасательный круг, за который ей всего лишь стоило схватиться. Она не хотела. Здесь тепло. Спокойно. Не нужно было ничего делать, только медленно-медленно опускаться всё глубже в пропасть. Лина устала бороться, брыкаться, пытаться спастись. Она не хотела протягивать руку в ответ, чтобы выбраться. Ей и не потребовалось. Её саму что-то схватило, потянуло наверх, к поверхности. Будто схватили за сердце, за внутренности, сжали до боли и потянули на себя, туда, к свету. Лине хотелось воспротивиться, но она плыла к поверхности беспомощной куклой. Слабая, безвольная. Жалкая. Выплыв, она не сразу сфокусировала зрение. Сквозь плотную пелену увидела расплывчатое лицо отца. Его теплые, дрожащие пальцы на своём лице, его голос. Она не могла разобрать, что он говорит. Пахло спиртом. Лина сперва подумала, что находится в больнице, но затем вспомнила. Повернув свинцовую голову, она увидела рядом с собой растекающуюся лужу алкоголя, бутылка была уже почти пуста, всё содержимое вылилось. Алкоголь намочил её волосы. Или это они так и не высохли после дождя? Она не понимала. Запах спирта был слишком резким, больно ударяя в нос. — Говори со мной, — почти умолял отец, наконец-то смогла разобрать она. Тело тяжелое, неповоротливое. Будто не её вовсе. Пол под ней был слишком неудобным. — Лина, твою мать! Лина! Она открыла рот, но не смогла издать ни звука, только невнятно что-то прохрипела, и даже это заняло слишком много сил. — Вызвать врача? Вызвать скорую? Да скажи ты что-нибудь, Лина! Лина наскребла силы покачать головой. Это всего лишь алкогольное опьянение. Всего лишь временное помутнение рассудка. С ней все в порядке. К чему ей врачи? Что сделает скорая? Она не способна вытащить её из той ямы, в которую она сама себя загнала. Ничего я не рушу. У меня всё в порядке. — Я в порядке. Немного… — облизала пересохшие губы, на которых остался неприятный привкус. Скривилась бы, но не было сил. — Немного пьяна. Мне просто нужно поспать, — выдавила она из себя, словно выжала мокрую тряпку до последней капли. Лина не могла разглядеть его лица. Могла бы представить его обеспокоенность, его складку между бровями, его сеточку морщин вокруг глаз, но даже на это не было сил. Ни на что не было. Только предприняла неубедительную попытку встать и тут же пожалела, больно столкнувшись головой с полом. — Тихо, тихо, я помогу. Его голос служил якорем в этом мире. Потому что та теплая тьма так и манила в своих мягкие, обволакивающие объятия обратно. Руки подхватили её под лопатками и коленями. Ещё год назад он шутил, что не может больше носить её на руках — слишком она выросла, а он стал слишком стар. Сейчас Лина была слишком худой. Маленькая, легкая кукла в его руках. Мог бы даже подбросить её в воздухе без всяких усилий. Если уж подбрасывать, то сразу в окно. Пожалуйста. Пусть её растерзает то чудище, и всё просто закончится. Голова коснулась мягкой подушки, и спина наконец расслабилась, когда твердая плоская поверхность заменилась на скрипучий, но мягкий матрас её кровати. — Ты уверена, что не вызвать врача? — Не переживай за меня, пап, — прозвучало неразборчиво, но Лина надеялась, что он разобрал. И снова погрузилась в какое-то беспамятство, в вязкую дрёму, не желающую выпускать её в реальность. Возможно, если бы однажды она на свой день рождения не перепила виски, отчего она впоследствии растянулась таким же балластом на диване, отец беспокоился бы сильнее. Он уже видел её в таком состоянии, понимал, что это всего лишь алкоголь. Здесь был не только алкоголь. Ситуация иная, но ему не следует об этом знать. Он и сам отреагировал несколько иначе. Не настолько, чтобы бежать вызывать врача, но был более обеспокоен. В тот раз с виски он не был так напуган, понимал, что это всего лишь реакция непривыкшего организма на крепкий напиток. А сейчас, через эту дымку размытости, она могла видеть дикий ужас в его глазах, когда она пыталась найти силы ответить ему. Когда Лина в следующий раз с трудом разлепила веки, в комнате царил полумрак — отец выключил свет, но оставил настольную лампу гореть. Рядом с кроватью стоял тазик на случай, если выпитое спиртное пойдет обратно через глотку. И бутылка воды, если будет сушить. Отец прекрасно знал последствия. Алкоголь был ему старым добрым другом. Лина даже не знала, что чувствовать. Тело казалось опустошенным, из него вытащили всё и набили ватой, как тряпичную куклу. Ни шевельнуться, ни заснуть. Страх? Ужас? Боль? От чего? Не виновата ли она сама? Внутри было такое опустошение, что она даже никак не отреагировала, когда прямо перед ней стал размываться воздух, наполняясь образами и далекими очертаниями. Стоило уже привыкнуть. Несколько секунд, и прямо перед ней появилось усеянное шрамами лицо с обеспокоенными карими глазами. Кровать слегка промялась под весом. Не только его весом. — Мы рядом, — услышала она тихий шепот прямо над ухом. Сириус. Она даже не дрогнула, по коже не пробежалась приятная волна мурашек от его близости. Просто ничего. Лина шумно вздохнула, прикрывая глаза. Они рядом. Его рука скользнула по её талии, прижимая к себе со спины, вовлекая в это успокаивающее объятие. Ремус взял её за руку. Его пальцы теплые, материальные. Крепко сжали её собственные. Так она и лежала в своей же постели. Держа руку Рема, в объятиях Сириуса. Люди, что были ей сейчас дороже всего, рядом. А в голове одна только мысль. Громкая, сухая, отчаянная настолько, что она бы разрыдалась, сумей она наскрести на это эмоции. Боже. Куда меня занесло? *** Отец не сразу начал этот разговор. Дал ей время оправиться, прийти в себя. Но просто проигнорировать произошедшее он не мог, поэтому разговор состоялся. Как обычно — на кухне. Почти все разговоры проходили на этой небольшой кухоньке, в которой большое пространство занимала грязная плита и слишком громко гудящий холодильник. Лина равнодушно скользнула по горе немытой посуды, когда садилась на неудобную табуретку. Отец посуду не помыл, потому что мыл пол. Она даже успела забыть, как наследила по всей квартире. Удивительно, что он не оставил это дело ей. — Не хочешь мне рассказать, что это было? — Нашла твою бутылку. Переборщила. Стало плохо и вырубилась на полу. Сухо, почти как машина. Отчиталась, заранее зная, что сказать. Прокручивала в голове этот разговор заранее несколько раз. Отец кивнул. Всё ведь было очевидно, он вряд ли ждал именно этого ответа. Его карие глаза выглядели уставшими, но уже без той доли беспокойства. Плечи слегка ссутулены, но это ничего не значило, он часто сутулился. — Просто так решила приложиться к бутылке? — Поссорилась с Дианой. Он знал Диану. Лина стеснялась звать её к себе домой, но вне дома подруга сталкивалась с отцом часто. Все взрослые ее любили. Все родители её знакомых. Она умела заболтать любого взрослого, настолько, что те потом еще нередко спрашивают: «Как там Диана?». Лина никогда так не умела. Со взрослыми ей некомфортно. Да и с ровесниками, что уж там, тоже. И только посмотрите, с кем ей действительно комфортно. С тремя волшебниками, которых вовсе не должно существовать в её мире. Лина так и не разобралась, проклятье это или величайшая удача, что они разорвали границу вселенных, ворвавшись в её серую жизнь. Ещё неделю назад она бы с уверенностью ответила, что удача. — И всё? — И всё. Извини. Мне не стоило. Я больше не… — Да дело ведь не в бутылке, Лин! — неожиданно выпалил он, прежде чем она закончила. Лина вздрогнула и перевела на него рассеянный взгляд. Он слегка смягчился, понизил тон, но это ситуацию не улучшило: — Не в том, что ты напилась. Ты представляешь, каково было увидеть дочь на полу посреди комнаты? Лина не знала, откуда внутри нашлись силы невозмутимо поднять брови и, смотря ему прямо в глаза, ответить: — Я тебя тоже видела в таком состоянии. Тоже на полу. — Это другое. — С какой стати? — Что за тон? Забываешь, с кем говоришь? Лина фыркнула. Дожили. С какой стати это другое? Она все еще помнила те ощущения, когда однажды посреди дня — даже не вечером! — зашла к нему в комнату, а он не удосужился хотя бы доползти до кровати. — Ты помнишь, что я говорил тебе о твоей матери? — неожиданно начал он, когда она уже подумывала просто встать и уйти к себе в комнату. Этот вопрос — как пощечина. Вернул её к реальности, заставил невольно выпрямиться, насторожившись. Если речь зашла о её маме, дела совсем, видимо, плохи. Он не любил о ней говорить. Когда Лина спрашивала — не отвечал. Она почти ничего не знала о собственной матери. — Помню, — тихо ответила она, почувствовав, как все раздражение растворилось, будто его и не было. — А знаешь, кто её нашел? Кто увидел её первым? Осознание ударило в голову мгновенно. Лина подняла на него растерянный, испуганный взгляд. — Именно, — сказал он, и что-то в его взгляде её напугало. Эта жгучая боль вперемешку со злобой. — А теперь включи наконец свой мозг и подумай ещё раз. Каково мне, как ты думаешь, было увидеть тебя на полу? Лина постаралась не представлять. Её проклятье — её фантазия. Образы, мгновенно появляющиеся перед глазами. Её собственное бездыханное тело посреди пола, стеклянный взгляд. И тут же, следом, представила свою мать. Судя по единственной её фотографии, они похожи. Её мать была всего на четыре года нынешнего возраста Лины, когда… когда. Даже в мыслях она не хотела об этом упоминать. А картинка все равно отчетливо представилась в голове. Юная девушка, молодая мать, посреди пола, безжизненно раскинув руки. Рядом бутылка алкоголя и полупустая банка таблеток. Пена на её посиневших губах. И маленький ребенок, плачущий на фоне в детской кроватке. Холод пробежал по коже. — Прости, пап, — единственное, на что её хватило. — Я не думала, я… На самом деле, она правда не думала. Ни о чем не думала. Она всё ещё смутно припоминала тот момент, когда просто выключилась. Всё было как в тумане. Но то чудовище она помнила. Отчетливо помнила, и именно это она больше всего хотела бы выскоблить из своей памяти. — Если тебе так уж захотелось — ладно, — выдохнул он. — Но, Лина. Ты же не глупая. Будь осторожнее. Предупреждай меня. Думаешь, я бы тебе запретил? Накричал? Разве я так сильно тебя в чем-то ограничиваю? — Прости, — повторила она, безжизненно смотря себе на руки, что лежали на коленях. Ей вдруг стало так стыдно, хотя она не знала, стоит ли винить себя. — Всё, ладно, — махнул он рукой, явно желая закончить эту сцену. Ему никогда не нравились разговоры по душам. — Иди к себе в комнату. Лина тут же поднялась и направилась к себе, оставляя кухню и эти жуткие образы, ожившие перед глазами, позади. Хотелось уже просто тишины и спокойствия, хотелось обычной жизни. Вернуть всё, как было. Может, она и не была счастливой раньше. В конце концов, какой человек признается, что он действительно счастлив? Совершенной безмятежности не существует, абсолютно всех преследуют их собственные демоны и море проблем. Но раньше она знала, чего ждать от следующего дня. Знала, что ничто не потревожит её покой. Всё зависело от неё самой. Теперь же от неё не зависело ничего. Она была маленькой беспомощной девочкой посреди бури, и никто не думал её пожалеть, потому что даже не мог разглядеть её в этом кошмаре — никто не знал, что с ней происходит. Ни одна душа. Вместе с безграничным счастьем в её жизнь втиснулся нескончаемый страх, и она не знала, как теперь это остановить. Кто вообще способен остановить шторм, встать у него на пути? Когда дверь в комнату со скрипом открылась, Лина увидела Мародеров. Замерла, не ожидав этого. Она несколько дней с ними не говорила — то они не появлялись, то она была не в состоянии. Сколько бы времени ни прошло, они оставались такими же. Прямоугольные очки на карих, крайне обеспокоенных сейчас глазах Джеймса, его взъерошенные волосы; пронзительный серый взгляд Сириуса, его изящные пальцы, сжатые сейчас в кулаки; и помятый Ремус, очевидно винивший себя во всех грехах. Они так переживали о ней. Всегда переживают — что бы с ней ни случилось. Лина не знала, слышали ли они этот разговор. Вероятно, да, ведь Джеймс, стоявший ближе всего, подорвался с места и, положив ладонь ей на затылок, притянул её к себе, крепко обнимая. Лина судорожно выдохнула, уткнувшись лицом ему в форменную жилетку. В сильное, крепкое плечо, которое не в первый раз помогает ей успокоиться. Болезненные цепи, сжимающие ужасом грудную клетку, мгновенно ослабли, позволяя ей вздохнуть — будто бы в первый с того момента, как она увидела чудище на улице. Рядом с ними всегда было так легко и спокойно, что все тревожные мысли расщеплялись в жалкий, ничего не значащий прах. Она только что думала, что хотела бы обычной жизни? Хотела бы ту спокойную, унылую жизнь обратно? Забудьте.