Очнись и воспари, пэн

Если болит, значит, ты жив. Но что если неистово болела душа? Жив ли ты на самом деле? Трудно ответить, когда сердце разваливается на мелкие осколки и нет ничего сильнее, чем это чувство, которое разъедает изнутри. Оно пожирает, хватает мерзкими лапами, сжимает, и внутри что-то отчаянно трепыхается, пытается выбраться наружу, но никак не может. Ах, это сердце. Несчастный мышечный орган, что скачет, подобно жокею на верном скакуне. Но так болезненно его копыта топчут по поверхности, что кровь стынет на секунду, а после обожженным кипятком разливается по телу. Красный. Липко. Мерзко. Ему снится ужасный сон, где он собственными руками убивает тех, кого защищал. Его когти впиваются в податливую человеческую кожу, клыки рвут, а сам он походил на какое-то чудовище. Не понимает что делает, пытается вернуть контроль телу, и на без эмоциональном лице скатываются крупные бусинки слез. Розовые от крови, падают с гулким эхом на вспаханную его копьем землю, пропитанной алой кровью. Так больно. Очень больно. Прекрати. В нос бьет отвратительный запах крови, ему тошно, ему плохо, и в горле застрял твердый ком. Он склоняется над чьим-то бездыханным телом, кричит отчаянно. Его хрупкая и наивная душа разрывается на части, слезы и плачь вырываются наружу, обнажая все чувства. Перед глазами скачут картины, счастливые лица, прекрасные люди, и он сам. Такой светлый, нетронутый скверной этой богини. Хватает себя за плечи, шипит сквозь плотно сжатые зубы, качает головой в отрицании. Нет, такого не могло произойти. Это все страшный сон. Но вкус крови на губах и запах меди говорят об обратном. Отпусти, убей меня, прекрати это. Хватит, прошу. Его душа болит, сломанные осколки впиваются в плоть, раня еще сильнее, принося неистовые мучения, ужасающие чувства. Сожаление, горечь, печаль. Виновен, виновен, виновен. Чудовище, монстр. Он кричит изо всех сил, раздирает глотку, пытается остановить самого себя, взять контроль над своим телом, но не получается. Мысли мешаются, наводят страшные и отвратительные образы, а тени внутри него пытаются перестроить его разум, изменить под стандарты жестокой богини. Она смеется так отвратительно, визжит подобно свинье, упиваясь запахом смерти, что навел Алатус своими руками. Он не может ей противиться, лишь безвольно подчиняется, стоит ей шепнуть страшное «убей». Он плачет, надрывно ревет как крохотное дитя, кричит судорожно, просит о помощи. Размазывает слезы по лицу, и его руки, доселе так крепко не державшие оружие, с животной силой бросают копье в убегающего ребенка. Острие пронзило маленькое тело насквозь, и он просто стоит на месте, с диким ужасом наблюдая, как из сквозных дыр в человеческом теле выпадают ошметки и кровавая каша. Алатус берет крохотное дитя на руки с ужасом вновь понимая, что это все натворил он. Просит прощения, шмыгает носом, вновь и вновь кричит, пытаясь выбраться из темной клетки, в которую заключила его богиня. - Прошу, хватит! - кричит Алатус не своим голосом, больше походящий на вой раненого зверя. Он кричит и кричит, упиваясь собственными слезами. В голове звенят голоса, и больше всех визжит диким смехом богиня. Она глумится, насмехается над ним, и больше всего Алатус себя чувствует не слабым, не жалким, вовсе нет. Он чувствует себя чудовищем, виновным в смерти людей. Я убийца, горячим клеймом вспыхивает в голове. Он чувствует, как чужая сила перекатывается в его теле, наполняя диким голодом. У него проснулось ужасающее, шокирующее его самого, желание съесть все надежды людей. Их волю, их чувства, все их эмоции. Испить их сладостные сны. - Прекрати! - кричит он, впивается когтями в собственную глотку, пытается потупить голод, но чувствует, как слюна скапливается во рту, и в нос бьют совершенно иные и новые ароматы. Противные для него, но такие сладостные, от чего нутро переворачивается вверх дном. Он хочет свободы, он вновь хочет обрести власть над собственным телом. Но эти чувства ничто по сравнению с тем, что он хочет сожрать надежды и сны людей, как голодный дикий зверь. Он задыхается в собственных слезах, раскрыв рот в немом крике, и богиня склонилась над ним, притворно-нежно гладит по голове, воркует своим булькающим, шипящим голосом. - Ну же, - шепчет она, подталкивая его к кричащим людям, что бились в агонии боли. - Сожри их сны, дитя. Испей надежды. Он опомнился, распахнув широко глаза, и утробный рык срывается из его глотки, наполняя мертвую в буквальном смысле тишину собственным огрубевшим чудовищным голосом. Его глаза сияли ярко, но это уже было не жидкое золото, не драгоценный янтарь, а нечто ужасное. Два голодных огонька с узким зрачком, наполненные кровью. Он медленно поворачивает голову, сжимает в руках скользкое от крови копье, аж когти впиваются в древесину. Да, конечно. Но среди всех остальных выделялась фигура Нивус. Она стояла неподалеку от него, тяжело дыша после бега. Он не может рассмотреть ее лица, вокруг нее витает ароматная дымка, сладкий опьяняющий запах жизни, невинности и надежд. Такой живой, вкусный, воздушный. Алатус зарычал, вставая на босые ноги, и он, полностью перешитым, выстроенным из жестоких намерений и желаний богини, не своим разумом, увидел в ней какую-то сладость. Кровь заполнила его голову, сожаление и вина исчезли, уступая место желанию убить и раскромсать на части. И черт возьми, как же хотел уже не Алатус почувствовать теплоту ее крови на собственных руках, почувствовать вкус Божественного Зверя, опробовать ее надежды, что уж точно оставят такое терпкое, вяжущее ощущение на языке. Нивус была в ужасе. Взгляд ее был прикован к богине снов, которая витала над фигурой Алатуса, хихикая, выплевывая своим отвратительным ртом слова, наваждения, приказы. Она впервые видит смерть. Но сама родилась в руках смерти, как ее крохотное дитя, как привратница этого смертного мира. Но трусливо бежала, боясь предстать перед ответственностью. Нивус видит нечеткие прозрачные образы людей, что стояли над собственными мертвыми телами, оплакивая свою смерть. Они смотрели на юношу безжизненными глазами, так печально, так сожалеюще. И снова пускались в рыдания от осознания того, что богиня уничтожила мирную жизнь этого места. Он не виноват, он не виноват, шепчут они, оплакивая жестокое падение златокрылой птицы. - Убей ее, - клокочет голос богини, и Алатус срывается с места, с диким ревом замахиваясь копьем. Нивус падает вниз с холма, прямиком в лес, и дух следует за ней, с чудовищной силой снося перед собой деревья, раскрыв рот в диком вое. - Алатус, очнись! - кричит она, чистая духовная энергия образуется в ее руках, останавливая копье у груди. - Умри, - шипит он слова, замахиваясь когтистой рукой, вцепившись ладонью в горло Нивус. Она оскалила острые клыки, ухватившись ладонями за его руку, царапая до крови, и тигриные полосы на ее теле засветились желтым оттенком. Алатус перебрасывает копье в руке, усиливает хватку, теперь уже нацелившись прямо в бок. Как она сожалеет о том, что не уговорила его покинуть это место. Если бы они ушли, то всего этого не было бы. Не было бы бессмысленных смертей, и богиня не смогла бы затмить разум духа желанием убивать. Нивус зашипела подобно дикой кошке, замахнувшись рукой, оцарапав лицо Алатуса. Он зарычал, хмуря брови, но лицо его, пробитое жаждой крови, не изменилось ни на каплю. А длинные борозды, пересекающие его щеку и нос, заживали, источая пар. Давит на ее горло, и оба падают на землю, поднимая сухие листья и пыль в воздух. Нависнув над ней, Алатус приблизился, на его лице расцвел оскал, и он притворно-сладко прильнул к ее щеке, глухо и грубо рыча. Вдыхает аромат страха, упивается наступающей паникой, но дух поражен ее стремлением к борьбе, к жизни. Даже нет намека на слезы, лишь железная решимость. Утробно хохочет, льнет к ее шее, лизнув тонкую кожу, и он слегка дрожит от опьяняющего ощущения сладости на губах. Заранее чувствует, насколько вкусными будут ее сны и надежды. - Прости, - шепчет он в ее губы, схватив копье в обе руки, замахиваясь над ее лицом. Дерись, дитя. Нивус хмурится, и глаза ее на секунды засияли золотом, как и тигриные полосы. Она закричала от жгучего ощущения по всему телу, и крик ее перерос в яростный тигриный рев. Дух впилась когтями в землю, и камни под ней задрожали, завибрировали. Хмыкнув, Алатус ударил в нее. Но яркий желтый свет вспыхнул между ними, ослепив Алатуса, и юноша прикрыл глаза, усилив давление оружия. Он чувствует, как древко затрещало, а острие уперлось во что-то твердое, и с губ Нивус сорвался удивленный вздох. - Убьешь меня? - шепчет она. Лежит под ним, ее синие глаза смотрели на него с дикими сожалением, печалью. Между копьем и Нивус сиял золотой камень, он пульсировал жизнью, будто спокойное сердцебиение, и печать в нем вспыхивала ярко, стоило Алатусу сильнее вдавить копье. - Невозможно, - шепчет юноша, и вместе с ним говорит богиня. Охваченное гневом лицо морщится, обнажая зубы в удивлении. Алатус опустил копье, и Глаз Бога потух, опускаясь на грудь Нивус. Она обхватила камень пальцами, прижимая к груди, ощущая его теплоту и новую силу, что разливалась по телу. Что-то в ней изменилось, стоило богам поделиться с ней своими силами. Она чувствует руками и ногами каждый камень, слышит, как дрожат горы вокруг. Мощь, такая раскидистая, обхватывает все ее тело. - Не смей трогать последнюю бай ху, Самигина, - рокочет голос вокруг. Властный, но такой спокойный и уверенный. Его тембр пробивает твердыню землю, сокрушая в легком землетрясении. Из-под земли вырвались каменные пики, направленные прямо в Алатуса, лицо которого пробил гнев. Нет, не его и вовсе. А богини, которая была не рада видеть собственного же союзника. Позади духа образовалась тень, воронкой кружась вокруг, собирая звезды с неба и всю ту чернь, что витала вокруг, образовывая женское высокое тело, облаченное в божественные бело-черные одежды. Женщина в человеческой оболочке, но внутри нее настоящий адский котел из мучений и страданий. Не ее и вовсе, а людей и духов, которых она погубила. До чего могут опуститься столь могущественные существа. Жестокость, геноцид, промывка разума. Отвратительно. - Жаль, - с легкой усмешкой мычит богиня снов, смотря на Нивус черными глазами. По телу духа прошлись мурашки, и она инстинктивно попятилась назад, прижимая Глаз Бога крепче к груди. - Мне не хватает шкуры гео бай ху в мою коллекцию. Сердце девушки пропустило удар, лицо ее скривилось в гримасе ужаса, а рот открылся в беззвучном крике. Шкуры бай ху в коллекцию? Из-за спины Нивус, с ярким хлопком золотого света, появился сильнейший бог этих земель. Его обсидиановые руки скрещены на груди, а лицо выражало каменное спокойствие. - Ты нарушишь порядок этого мира убив привратницу, - твердит бог войны, прикрыв яркие золотые глаза. - Белые тигры древнее всех нас вместе взятых. Отныне она Просветленная долины Гуй Ли, не смей даже и пальцем притронуться к тигру. Самигина щурит темные глаза, сплюнув на землю. Она смотрит на Алатуса, махая тонкими черными руками, и дух послушно встает. Нивус смотрит на юношу, его лицо было пустым, не выражало ни единой эмоции, и лишь слезы скатывались по окровавленному лицу вниз. Его руки дрожали, копье выпало из рук. - Что я наделал, - сипло шепчет он, падая на землю, обхватив голову руками. Он тихо заплакал, задыхаясь в проклятьях и мольбах. Она смотрит на него и сердце будто сворачивается в тонкую точку, оглушая колющей болью. Такой острой, пронизывающей все тело, душевной болью. Как же она хочет прижать плачущего духа к себе, успокоить, утешить. - Отпусти его, - взмолилась Нивус, вцепившись пальцами в землю. Она кланяется в рыданиях, сокрушая всхлипами горы и камни, уничтожая твердую поверхность вокруг. Горы дрожат, роняя камни, как будто плачут вместе с двумя духами, встреча с богами которых стала роковой ошибкой. На лице Моракса скользнуло совершенно прозрачное удивление, он осмотрелся по сторонам, наблюдая, как матовые кристаллы поднимаются из-под земли. Будто драгоценные камни, затачивая друг об друга углы, и с каждым жалобным вскриком Нивус горы и холмы будто оседали вниз. - Молю, отпусти. - Какое жалкое зрелище, - с отвращением поднимает верхнюю губу богиня снов, скрестив руки на груди. Если бы она уговорила его уйти. - Прошу, Нивус, - хрипит Алатус, лишь краем глаза глянув на нее. Нивус сжимает землю, цепляясь когтями. Она оскалила зубы, качая головой, молча роняя слезы. - Ты пройдешь через восемнадцать Диюй, богиня, - шипит сквозь плотно сжатые зубы дух, раскрыв рот. Тигриные полосы опасно засветились золотом, и с гор посыпались оползни. - Помяни мое слово, ты пожалеешь о том, что я буду твоим ваном.* Алатус и Самигина исчезают в тенях, и Нивус срывается на яростный крик, разрывая землю под собой кулаками. - Она наша союзница, дитя, - бархатным тембром говорит мужчина, и по телу духа прошлась дрожь. Он нависает над ней подобно скале, и девушка застывает на месте. - Я не пойду за тобой, - шипит Нивус, качнув головой. Горькие обжигающие слезы скапливаются у уголков глаз, отчаяние накатывает на ее тело, она дрожит подобно листу. Осознание приходит поздно и бьет внезапно, будто кинжал в ребра. - Вы, боги, только все портите. Убиваете, уничтожаете. Бог войны молчал. Он спокойно развернулся, исчезая в чащобе мертвого леса. - Как пожелаешь.