Harlequin Romance

Рождество прекрасно. Киллуа приезжает к нему в гости («Ну нахрен, я никогда не вернусь домой; потребовалось 18 лет, чтобы вырваться из этого ада», — таков его ответ, когда Гон спрашивает, не хотел бы он повидаться со своими родителями), и они прекрасно проводят время на огромном участке. На Рождество Гон дарит тете Мито чай, и она благодарит его объятиями, а затем заваривает для него чайник. Чай насыщенный, успокаивающий и пахнет домом, как он и думал. Вкус задерживается на его языке, сложный, но знакомый. По вечерам они сидят вместе и смотрят старые дурацкие фильмы, тетя Мито вяжет, а Киллуа объедается попкорном. Гон пьет чай, который привез с собой домой, и дает волю своему воображению, медленно обмякая на древнем диване. Думает о том, чем Хисока занимается в Рождество, сидит ли в одиночестве в чайном магазине, читая газету. Если бы Гон знал его номер, то мог бы написать ему, но ему не пришло в голову попросить. Он все еще не уверен, что происходит между ними, если что-то вообще происходит. Конечно, тон и жесты Хисоки были с намеком на близость, но они встречались всего два раза и ненадолго. Было бы глупо воображать, что между ними что-то развивается. И все же, он не может перестать думать о продавце. Особенно когда пьет его чай.

***

Гон и Киллуа возвращаются в Лос-Анджелес четвертого января; небо затянуто смогом, а погода немного прохладная. Они распаковывают свои вещи — вся их одежда недавно постирана и сложена благодаря тете Мито, — а затем Киллуа уходит в город, чтобы купить учебники на весенний семестр, в то время как Гон сидит, глядя в окно. Конечно, это притворство. Он уже точно знает, куда пойдет сегодня днем. Ему требуется полчаса, чтобы добраться до «Арлекина»; магазин не украшен к праздникам. В окне висит потрепанная табличка «Открыто», и Гон распахивает дверь и входит, как герой, возвращающийся на родину. Хисока, сидящий на стуле, задрав ноги на стол и покрывая ногти лаком, поднимает глаза. Его улыбка острая, лукавая, как хвост скорпиона. Сердце Гона начинает биться быстрее в груди. — Я вернулся, — говорит он, пересекая маленький магазин и подходя ближе, чтобы встать по другую сторону стола от Хисоки. Он присаживается на поверхность, положив руку рядом с красивыми туфлями Хисоки. Его наряд сегодня белый с розовыми карточными мастями. Свободный нижний край его штанов покрыт грязно-коричневыми пятнами. Конечно, это может быть грязь, но Гон видел достаточно кровавых ран, чтобы заподозрить, что источником пятен может быть кровь человека. Но этот вопрос он не может задать. Поэтому: — Ты хорошо провел Рождество? — Ммм, терпимо, — Хисока окунает крошечную кисть в бутылочку, лежащую у него на коленях; она ярко-розовая. — Работа, работа, работа, — добавляет он, растопыривая пальцы, чтобы полюбоваться ногтями, прежде чем приступить ко второму слою. — Очень жаль. Наверное, много людей приходит сюда в поисках рождественского подарка. — Действительно. Того или иного рода. Для некоторых людей бывает очень трудно что-то купить, — мурлычет он, поглядывая на Гона, как будто посвящает его в тайну. — Например, для тебя? — спрашивает Гон, осторожно прощупывая почву. — Что ж, — отвечает Хисока, — хороший шотландский виски никогда не бывает лишним. Но в целом я предпочитаю сам исполнять свои желания. Это гораздо более удовлетворительно, — и, глядя на Гона, он высовывает язык и проводит им по губам, увлажняя их. Гон наблюдает за кончиком розового языка и мерцанием губ Хисоки так пристально, что сам поражается этому. Он не может отвести взгляд. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — медленно тянет Гон, его кожа горит даже в легком полумраке магазина. — Когда я дерусь, я сражаюсь за победу, и все, что имеет значение, — это мое мастерство и сила. Никто другой не сможет выиграть за меня медаль. — Удачное сравнение. Есть что-то незаменимо восхитительное в том, чтобы держать чье-то будущее в своих руках, — он на мгновение сводит пальцы вместе, его ногти внезапно становятся похожими на когти. — Ни один подарок никогда не сможет повторить это. Гон вспоминает турниры, которые он выиграл, с трепетом победы, сладкой песней, что раздавалась в его сердце, когда судья объявлял последний бой. Хисока прав, никакое количество игрушек или видеоигр на прошлые дни рождения и Рождества не сравнится с этой радостью. Но… — Ты сказал, что не вступал в бой, Хисока, — озадаченно говорит он. — Ты сражался раньше? Хисока заканчивает наносить слой лака на ногти и, закрыв бутылочку, осторожно ставит ее на стол. Он поднимает глаза и улыбается, поджимает ноги и убирает их со стола. Он подзывает к себе пальцем Гона, и тот медленно обходит стол и встает перед ним. — Ты еще не совсем готов узнать мои секреты, — мурлычет Хисока. Затем, прежде чем Гон успевает среагировать, он протягивает руку, хватает его за запястье и тянет вниз. Мгновение спустя их рты соприкасаются, Хисока крепко, почти до боли сжимает его запястье. Это совсем не похоже на те нерешительные поцелуи, которые оставлял Гон на заднем дворе школы. Поцелуй жесткий и напористый, на вкус как таннин и мед — странный, горько-сладкий. Несколько секунд Гон пытается вырваться, его инстинкты с опаской реагируют на очевидное нападение. Затем он чувствует, что поддается поцелую, принимает пыл Хисоки и неуклюже, жадно отвечает. Это не то мягкое невесомое чувство, с каким он всегда представлял себе поцелуй любимого человека; оно томительное и грубое, одновременно удовольствие и боль. Это намного сильнее, чем все, что он себе представлял, — намного более настоящее. Хисока прикусывает его губу достаточно сильно, чтобы причинить боль, хотя и не до крови; Гон судорожно вдыхает и резким движением ладони вырывается из его хватки, отстраняясь. Он разгорячен и тяжело дышит, из уголка его рта тянется ниточка слюны. Хисока улыбается ему, гордо и самодовольно. — Думаю, это не первый твой поцелуй, — усмехается он. Гон качает головой и поднимает руку, чтобы вытереть слюну. — Нет. — Но, возможно, самый запоминающийся, — добавляет Хисока, чьи глаза сияют, как жилы фальшивого золота. — Ты нечестно играешь. — Ох? — глаза Хисоки широко распахиваются с притворной невинностью. — И почему же я играю нечестно? Я пригласил тебя только один раз. Именно ты пришел снова. — Ты украл этот поцелуй. Мы даже ни разу не были на свидании. — Свидания для невинных и идиотов, Гон. Я уже говорил тебе раньше: я беру то, что хочу. Если ты не хочешь играть в такую игру, все, что тебе нужно сделать, это выйти за дверь. Гон даже не смотрит в ее сторону. — Ты должен, по крайней мере, заварить мне чая, — настаивает он, выпрямляясь. — Чтобы извиниться. — М? И почему же? Гон резко улыбается. — Потому что именно ты пригласил меня вернуться в первую очередь. Хисока смотрит на него, размышляя. Наконец он постукивает по губам длинным розовым ногтем, уголок его рта ползет вверх. — А ты уверен в себе, не так ли? — Хисока встает; даже в туфлях на плоской подошве он все равно выше Гона. — Ну хорошо. Я сделаю тебе чаю.

***

Не спрашивая о его предпочтениях, Хисока заваривает ему смесь, которая пахнет бергамотом и ванилью, с мягкими шелковистым привкусом и сладкими нотками. У него есть маленький металлический и заварочный чайники, а также набор из двух чашек в японском стиле, и когда чай заваривается, он наливает его, не пролив ни капли. Он не предлагает молоко или сахар, и Гон не просит об этом. Гон подскакивает и садится на стол, в то время как Хисока устраивается на стуле, постукивая только что накрашенными ногтями по фарфоровой чашке. — Я никогда никого не целовал раньше вот так, — говорит Гон, глядя на свой чай янтарного цвета. — Всерьез. — Не вижу смысла целовать кого-то не всерьез, — отвечает Хисока. — Я делаю, что хочу, и отказываюсь от всего остального. Гон слегка улыбается поверх края чашки, дует на горячий чай, а затем делает глоток. — Ты расскажешь мне еще немного о себе? Хисока смотрит на него со скучающим выражением лица. — Прошлое слишком скучное, чтобы о нем вспоминать. — Ну, тогда о себе в данный момент. Ты умеешь показывать фокусы, я прав? И этот магазин — ты его владелец? Хисока откидывается на спинку стула, рискованно балансируя на двух ножках. — Хм. Что ж, тогда: магия, загадка и хаос. Вот как я бы описал себя. Естественно, я превосходен во всем этом, — пылко добавляет он, золотые глаза сияют под полуприкрытыми веками. Несмотря на прищуренные узкие глаза, он никогда не выглядит усталым — на самом деле, он выглядит даже более бодрым, чем обычные люди, как будто он уделяет скрупулезное внимание всему, его глаза словно луч прожектора. — Что касается этого магазина — он мой во всех отношениях. — Ты дал такое название магазину из-за своего интереса к фокусам? — О, нет. Оно было здесь до меня. Вообще-то именно название и привлекло меня, — улыбка Хисоки подобна лезвию, холодному и острому. — Мне так нравится предположение, что я запросто могу заставить вещи исчезнуть. — Он ставит чашку и берет со стола монету в пять центов. По мановению его руки она исчезает. — Но фокусники всегда возвращают их обратно, — отвечает Гон. — Тебе не кажется, что гораздо интереснее оставаться в неведении, где она? В какую черную дыру я ее отправил? Гон делает большой глоток чая, теперь более приемлемой температуры. — Она в твоей левой руке, — отвечает он с широкой улыбкой. — Ужасно, у тебя совсем нет воображения, — вздыхает Хисока. Он зажимает монету между большим и указательным пальцами левой руки, затем подбрасывает ее в воздух; она летит по кривой и падает прямо в чай Гона. — Эй! Хисока улыбается, опуская стул на пол, и разводит колени и плечи. — А теперь дай мне попробовать мой чай на твоем языке, — мурлычет он. Гон тяжело сглатывает, в животе скручивается предвкушение, тяжелое и приторное, как патока. Затем он медленно ставит чашку и встает из-за стола, склоняясь над Хисокой, который, кажется, нисколько не возражает, что Гон нависает над ним. Длинные изящные руки пробегают по его волосам, острые ногти впиваются в кожу головы, когда Хисока тянет его вниз. Его второй поцелуй менее болезненный, чем первый, его губы мягче прижимаются к губам Гона, когда он открывает их рты и скользит языком по языку Гона, касаясь и пробуя на вкус. — Ммм, — исступленно мычит он, выдыхая через нос в лицо Гона. Поцелуй горячий и страстный, такой поцелуй бывает только во взрослых фильмах, Хисока тянется вверх, пытаясь доминировать, а Гон старается не отставать. Все его тело горит, кожу головы покалывает там, где ее касается Хисока, сердце колотится в груди. Он плавно отстраняется, чувствуя головокружение, жажду. Хисока улыбается, как сытый кот, самодовольный и обласканный. — Вау, — выдыхает Гон, чье сердце все еще колотится в груди. Он накрывает его рукой, чувствуя резкие удары сквозь одежду. Его колени дрожат, на линии волос выступает испарина. — Хисока… Хисока скрещивает ноги и снимает пушинку со своего плеча. — Хмм? — Значит ли это, что мы встречаемся? Нам не нужно ходить на свидания, если ты считаешь их отстойными, или держаться за руки, или что-то типа того. Но… поцелуи должны что-то значить. Вот что я думаю. — Ты надеешься на обещание моногамных отношений? — удивленно уточняет фокусник. — Ты же знаешь, мои интересы непостоянны. То, что забавляет меня сегодня, может наскучить завтра. Однако сейчас нет никого, кто интересовал бы меня больше, чем ты. Этого достаточно? Гон смотрит на него, с наслаждением развалившегося на дешевом деревянном стуле — сочетание красоты и простоты. Его одежда подчеркивает сильные плечи и стройную талию, длинные ноги и упругий живот. Он прекрасен, как прекрасна снежная буря, ослепительная и опасная. Гон до сих пор не знает, что выдает угрозу в Хисоке — то, как он ведет себя, словно ловушка, готовая вот-вот захлопнуться, то, как резко сияют его золотые глаза. Но что бы это ни было, Гон жаждет большего. — Хорошо, — кивает он. — Если это означает, что я смогу снова увидеться с тобой. — Я буду ждать, — отвечает Хисока с кривой ухмылкой.