Harlequin Romance

Вечером после ужина Гон незаметно уходит и возвращается к «Арлекину». Он не говорит Киллуа, куда направляется, но он почти уверен, что тот знает. Он бросает на Гона мрачный взгляд, но молчит, и хотя поначалу Гону неловко, чувство вины улетучивается к тому времени, как он добирается до чайного магазина. Когда он приходит на место, потрепанная табличка на двери перевернута на сторону с «Закрыто», но свет все еще горит. Гон стучит в окно, и дверь подсобки магазина открывается. Появляется Хисока, белые детали на его одежде поблескивают в слабом свете, льющемся от ламп наверху. Он подходит ближе мягкими шагами, покачивая бедрами, ставя один ботильон на шпильке перед другим, с лукавой улыбкой на губах. Со щелчком открывает замок и тянет дверь на себя. — Ну и ну. Два визита за один день, — говорит он, когда Гон заходит. — На этот раз один? — Хисока демонстративно смотрит на улицу. — Да, только я, — Гон чешет нос; Хисока закрывает за ним дверь. — А Киллуа? — О, он вернулся в кампус. Киллуа очень беспокоится. Знаешь, до меня у него никогда не было настоящего друга. — Один мальчик, у которого никогда не было настоящего друга, и другой, у которого никогда не было настоящего поцелуя. Как прекрасно вы сошлись. — Ты не злишься? — Гон прижимается ближе, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по его спине от такой близости. Хисока смотрит на него сверху вниз. С такого ракурса видны все изгибы его лица: округлость щек, изгиб носа, дуга довольных глаз. — Если бы злился, ты бы извинился? Гон медленно качает головой. — Я бы расстроился, но я не думаю, что могу извиниться за другого. Если бы можно было это сделать, то какой смысл был бы в извинениях? — Действительно, какой? — мурлычет Хисока. Он наклоняется и проводит пальцем с длинным ногтем под челюстью Гона, приподнимая его подбородок, чтобы рассмотреть лицо. Сердце Гона бешено колотится в груди, его зрение обостряется от внезапного выброса адреналина; ноготь Хисоки утыкается в его горло, давление на кожу почти болезненное. — Поцеловать ли мне тебя? — задумчиво спрашивает Хисока. — Н-н! — звук непроизвольно вырывается из рта Гона, в ушах звенит собственное сердцебиение. — Попроси вежливо, — мурлычет фокусник, загибая палец вверх; Гон напрягается, вставая на цыпочки. — Хисока — пожалуйста… — М-м, мне нравится это, — Хисока наклоняется вперед, его рот горячо прижимается к губам Гона. Его язык обводит контур губ Гона, а затем проникает внутрь, как завоеватель, привыкший брать то, что выиграл. Его пальцы зарываются в волосы Гона, а затем, когда поцелуй углубляется, они сжимаются в кулаки и тянут за корни. Гон удивленно выдыхает в поцелуй; Хисока поворачивается, чтобы прижать его к двери и жадно впиться в его губы, ненасытный, как голодное животное. Голова Гона бьется о стекло, единственная стеклянная вставка дрожит в старой двери. Интенсивность поцелуя возбуждает, сердце Гона бешено колотится, словно от шока. А затем Хисока замедляется, его движения становятся тяжелыми и неторопливыми. Его пальцы взъерошивают щетинистые волосы Гона, зубы едва покусывают губы и язык Гона. Он излучает мощь и меткость, как тигр, усмиряющий своих детенышей — достаточно сильно, чтобы причинить боль, но не выпотрошить. Между ног Гона пристраивается колено, чья теплая округлость плавно поднимается между его бедер. Оно достигает его паха, давит решительно и восхитительно; Гон стонет в поцелуй и покачивает бедрами, притираясь к Хисоке. Он никогда не чувствовал ничего подобного, никто другой никогда не прикасался к нему там. Удовольствие мягко расцветает в его животе, нежное и изумительное. Хисока посмеивается и отстраняется, оставляя его задыхающимся и опустошенным. — Тихо, тихо. Я не думаю, что ты сейчас готов к большему. Дома было негласное, но железное правило, что девушки не должны заниматься этим раньше третьего свидания. Но Гон не девушка, и он не встречается с Хисокой. Он понятия не имеет, что здесь является нормой. — Хисока, — жалобно стонет он, едва стоящий на ногах и горящий желанием. Хисока протягивает руку и обхватывает его лицо, длинные ногти зарываются в волосы Гона чуть выше уха. — Такой прекрасный, — мурлычет он. — Но бездумно спешить получить удовольствие — это всегда ошибка. Гораздо приятнее смаковать его, — его голос дрожит, чувственно, соблазнительно. Затем он отворачивается, убирая руку, ногти слегка царапают щеку Гона. С довольным видом он идет вглубь магазина и направляется к подсобке. — Мне нужно закрыть магазин. Будь хорошим мальчиком и беги домой. Ты можешь зайти потом. — Можешь дать мне свой номер телефона? — Гон выпаливает слова еще до того, как осознает, что произносит их, не обращая внимания на прощание. Хисока останавливается, оглядываясь через плечо. Его глаза вспыхивают золотом в тусклом свете. — Мой номер? — Чтобы я мог написать тебе. Я хотел все рождественские каникулы, но забыл спросить, прежде чем ушел. Фокусник пожимает плечами, но достает из воздуха игральную карту и ручку и нацарапывает на ней строчку. Он бросает карточку в Гона; она летит прямо и верно, и Гон наклоняется, чтобы поймать ее, прежде чем она упадет на землю. Номер Хисоки написан на лице джокера. — Спасибо! Хисока машет ему рукой, продолжая свой путь в подсобку. Гон улыбается, кладет карту в карман и уходит.

***

В течение следующих двух недель он начинает приходить более регулярно. Теперь он лучше понимает, что чувствует Хисока — хотя у фокусника всегда довольное и насмешливое выражение лица, у него определенно есть хорошее и плохое настроение. Его выдают поцелуи: чем жестче, тем хуже у него настрой. В плохие дни он кусает Гона, оставляя засосы на его шее, соблазняет его ласковыми прикосновениями, а затем, словно кошка, у которой внезапно сменилось настроение, его пальцы впиваются в волосы и запястья Гона, ногти пропахивают кровавые борозды на его руках. Гон прячет царапины от Киллуа. Гон на самом деле не против боли: у него высокий болевой порог, и он достаточно силен, чтобы постоять за себя, если потребуется. Он думает, что Хисока более чем немного сломан при всей своей непринужденной красоте и завидном самообладании. Нормальные люди не улыбаются боли так, как это делает он, не приветствуют жестокость нежными объятиями. Но нормальные люди не заставляют Гона чувствовать подобного, не заставляют его сердце биться быстрее или тело гореть, в отличие от Хисоки. Гон также узнает, что нравится фокуснику. Он любит маленькие причудливые подарки — такие вещи, как фрукты, или игрушки из коробок с хлопьями, или разнообразные товары из магазинчиков «все по одной цене»; Гон приносит ему волчки и резиновые шарики, свежевыжатый лимонный сок и ручку с чернилами четырех разных цветов. Хисока отвечает взаимностью, тесно прижимаясь к нему; его глубокие поцелуи заставляют Гона дрожать и задыхаться, ловкие руки проскальзывают под его одежду и вызывают дрожь восторга по спине. Ему также нравится, когда Гон пробует его чай, и хотя он жалуется, когда Гон просит его поставить чайник, он еще никогда не отказывал ему. Его глаза щурятся от удовольствия, когда Гон приходит в восторг от вкуса. И, конечно, он любит насилие. Он приходит на работу с ободранными костяшками и синяками, скрытыми под тональным кремом цвета слоновой кости. Однажды его губа была разбита так, что их поцелуи отдавали старыми монетами на языке, в другой раз кусочек пластыря прикрывал порез на крае уха. Каждый раз, когда Гон приходил навестить его после получения ранения — причину которого Хисока отказывался разглашать, — он был необычайно восторжен, обнимал его и лишь хрипло стонал, скользя руками по его телу. Гон вспоминает слова Киллуа и задается вопросом, не является ли Хисока, возможно, важным членом банды, не наказывает ли ее своенравных участников поздно ночью в перерывах между заказом новой партии чая и ответом на сообщения Гона. Но он не может представить, чтобы Хисока когда-либо работал на кого-то другого. Фокусник питает только презрение к иерархии. Что бы он ни делал, это, безусловно, незаконно; Гон знает, какие раны остаются после официальных боев, и он знает, какая энергия у профессиональных бойцов — Хисока определенно индивидуалист. Гон подумывает о чем-то вроде подпольного бойцовского клуба: он может представить, как Хисока подписывается на такое. Но Хисока не хочет говорить об этом, и на самом деле это не его дело. Поэтому Гон не спрашивает.

***

В спокойный вечер субботы Хисока пытается научить Гона карточному фокусу. У Гона отличные рефлексы, но нет удивительной ловкости рук, и ему с трудом даются точные движения, необходимые для того, чтобы спрятать в ладони игральную карту. Хисока сидит на рабочем столе, закинув ногу на ногу, покачивает каблуком взад-вперед и надувает пузыри из жвачки. Дверь позади них распахивается, и Гон поднимает взгляд, роняя все карты на землю. В дверях стоит молодой человек в объемной куртке и со светлыми волосами — его прическа напоминает крысиный хвост. — Гибискусовый чай, — хрипит он. Лицо Хисоки мрачнеет, когда он пробегает взглядом по незнакомцу. — Сюда, — говорит он, указывая на подсобку. Крысиный Хвост проходит к дальней стороне комнаты и следует за ним через дверь, Гон собирает карты с пола и пробует еще раз. Они отсутствуют несколько минут, а затем начинаются крики. — Не вешай мне лапшу на уши — я знаю, что ты это сделаешь! — раздается звук, напоминающий глухой удар, затем он повторяется. Ответа Хисоки, если он вообще был, не слышно. Гон за секунду огибает стол, распахивает дверь и врывается внутрь. Хисока стоит с дальней стороны длинного пластикового складного стола — такие обычно используются в школьных спортивных и актовых залах, — Крысиный Хвост с другой стороны, спиной к Гону. Банка с чаем лежит на земле, медленно катясь по дуге. Хисока улыбается своей наименее веселой улыбкой. — Думаю, тебе лучше уйти прямо сейчас, — тихо произносит он низким и опасным голосом. Гон чувствует, как атмосфера мрачнеет, чувствует, как его тело напрягается. — Да пошел ты, педик, — плюется Крысиный Хвост. — Хочешь, чтобы я ушел? Дай мне то, чего я хочу. — Эй, — резко говорит Гон, его переполняет негодование. Оно обволакивает его внутренности, будто жидкость для зажигалок, готовая вспыхнуть. — Следи за языком! Совершенно невозмутимый, Хисока наклоняется и поднимает банку одной рукой, ставя ее на стол. — Гибискусовый чай. 200 долларов за унцию. Это то, чего ты хочешь, разве я не прав? — Ты знаешь, чего я хочу! Хисока поглаживает крышку банки с чаем. — Я продаю только тем, кто этого заслуживает. Мои товары — драгоценные продукты, а я так ненавижу расточительство. На свете слишком много людей, которые слишком стремятся выбросить драгоценные вещи. — Твоя работа — продавать, а не задавать вопросы. Глаза Хисоки вспыхивают, как солнце на золотом кинжале. Обманчиво, эфемерно. Опасно. — Я бы постарался держаться подальше от моего черного списка, — мурлычет он, царапая ногтями по жестяной банке с мягким звуком, будто лезвие, потрошащее рыбу. — Никогда не знаешь, когда я могу решить поиграть в судью. Плечи Крысиного Хвоста приподнимаются, кулаки сжимаются. — Ладно, пора на выход, — вмешивается Гон, чувствуя, как насилие витает в воздухе. Хисока моргает, глядя на него, будто только что заметил его присутствие. Гон кладет руку на плечо Крысиного Хвоста, и тот резко сбрасывает ее, разворачиваясь. — Я запомню это, чертов шарлатан, — рычит он и вылетает из подсобки, захлопнув за собой дверь. Мгновение спустя хлопает и входная дверь. Гон выдыхает, расслабляясь. Он впервые оглядывается: комната маленькая, такой же ширины, как магазин, и около четырех метров в длину. Тут есть стол, древний шкаф, окно и раскладушка. Краска на стенах облупилась, с потолка свисает паутина. — Ты в порядке? — спрашивает он Хисоку. Фокусник ставит чай на стол и плавно пожимает плечами. — У меня нет проблем с недовольными клиентами. Рано или поздно карма доберется до них, — мгновенным движением руки он вытаскивает карту: туз пик. Он превращает ее в четыре таких же, а затем все они исчезают. — Кстати, что такого особенного в этом чае? — спрашивает Гон, с любопытством разглядывая жестяную банку. Она ничем не отличается от тех, что стоят в основном зале, ее этикетка такая же выцветшая, а с одной стороны есть вмятина. Хисока улыбается. — Это особенная смесь. Она изготовлена из редкого вида гибискуса, который растет только на Мадагаскаре, и обладает очень уникальным цветом и ароматом. Чай кроваво–красный, его вкус деликатный, но незабываемый — хотя при первом глотке он может показаться довольно горьким, его употребление может войти в привычку. — Хм. 200 долларов за унцию — это довольно дорого! — Действительно. Разве ты не рад, что я не предложил его тебе? Гон ухмыляется. — Ты бы не обманул меня ради денег, — спокойно говорит он, закидывая руки за голову и расправляя плечи. Хисока поднимает бровь. — Ох? — Не-а. Может быть, ради других вещей, но не денег. Я не думаю, что они что-то значат для тебя. — Интересно, — Хисока обходит стол, его рука опущена так, что ногти царапают пластиковую поверхность, пока он приближается к Гону. Он подходит прямо к Гону, протягивает руку и проводит ладонью по его волосам. — И что же для меня имеет значение? — Ты сам, — искренне отвечает Гон. — Я не уверен, что тебя действительно волнует что-то, кроме того, чего ты хочешь. Хисока моргает, его лицо вытягивается от удивления. — Многие люди такие. Но ты не притворяешься, что это не так. Это редкость, — Гон улыбается и берет свободную руку Хисоки в свою, переплетая их пальцы вместе. — Ты говоришь это так, как будто тебе все равно, — шепчет фокусник, медленно опуская взгляд на их руки. Выражение его лица весьма озадаченное. — Ну, я не думаю, что смогу это изменить. И, честно говоря, я не знаю, хотел бы я кого-то, кто заботился бы только обо мне. Я тоже в некотором роде эгоист. Мне нужен кто-то, кто может сам о себе позаботиться. Улыбка Хисоки внезапна и сильна, как весенний шторм, одновременно свирепая и освежающая. — Ох, мне это действительно нравится, — мурлычет он, наклоняясь. — Мне это очень нравится. И он вытаскивает жвачку изо рта двумя пальцами и целует его, сладко и соблазнительно.