Harlequin Romance

Боль. Гон приходит в себя — удар в бок — и чувствует — кровь во рту — что его избивают. Его тело — ботинок на ладони — тяжелое, неподъемное — вырванный клок волос — и все, что он может делать — пинок по бедру — это принимать удары. — Теперь не такой надменный, да? — злорадствует Гидо. — Мистер, — пинок, — Серебряная, — пинок, — Медаль? — пинок. Гон глухо стонет. Он инстинктивно свернулся в клубок; эти трое не отказывают себе в удовольствии осыпа́ть ударами его незащищенные ноги и спину. — Пожалуй, мы заберем это, — усмехается Ривельт, и мгновение спустя Гон чувствует, как с его шеи что-то стягивают. Его медаль. Он пытается поднять глаза, но его зрение затуманено потом, кровью и болью, и все, что он может разглядеть — это три тени нападавших. — Трофеи достаются победителям, — смеется Ривельт, раскручивая медаль вокруг пальца; серебро слабо поблескивает в тусклом свете переулка. — И что теперь? — спрашивает Садасо, которому, похоже, наскучило насилие. — Ужин и выпивка, — с ухмылкой отвечает Ривельт. — Мы это заслужили! Он с силой пинает Гона по позвоночнику, и Гон в агонии запрокидывает голову, а затем все трое просто уходят. Как будто ничего не произошло, ничего не значило, ничего им не стоило. Как будто Гон был обычным муравьем, на которого можно наступить. Несколько минут Гон лежит на холодном бетоне, пытаясь собраться с мыслями. Мозг будто набит ватой, все вокруг расплывчатое и нечеткое. Тело едва двигается. Он медленно ползет на четвереньках, затем добирается до стены и с трудом поднимается, опершись на нее. Все болит, от корней волос до ног. У него кровь во рту и на лице; задняя часть шеи горит. Пошатываясь, он медленно бредет по переулку и выходит на улицу, держась за стену и ковыляя как зомби, двигаясь скорее благодаря инстинкту, чем осознанно. Он следует по пути, отпечатанному в его сознании, метр за метром тащит свое измученное, покрытое синяками тело по переулкам и подворотням. Он добирается до знакомой улицы, проходит мимо гадания на картах таро, парикмахерской. Над своей головой видит потрепанную деревянную вывеску — в лучшем состоянии, чем он сам. «Арлекин». Он дотягивается тяжелой рукой до ручки и поворачивает ее. Делает один шаг, спотыкается и падает. Беспощадные половицы встречают его на земле. Шаги. Черные сапоги на каблуках рядом с его головой. Бледные теплые руки на его лице, шее. Проворные пальцы расстегивают его куртку и задирают майку, скользя по груди и животу. Затем они давят на синяк, и Гон судорожно вдыхает, вздрогнув. Знакомый голос говорит что-то низким, дрожащим тоном, но он не может разобрать слов. Большой палец задевает его разбитую губу, а золото скользит перед ним, как солнечный свет, отраженный в воде. — Хисока, — шепчет Гон, прежде чем мир меркнет перед глазами.

***

Он приходит в себя в темной комнате на холщовой раскладушке. Подсобка «Арлекина». Несколько секунд он моргает, глядя в потолок, смутно чувствуя, что с него сняли куртку и майку. Воздух охлаждает обнаженную грудь, кожа покрыта кровавыми подтеками от ударов. Хисока принес стул и сидит рядом с ним, на коленях у него таз с водой. Он промокает влажной тканью кровь на лице Гона; она размазана по его щеке и стекает по подбородку, как сок из перезрелого персика. Вот только персиком была его губа, прокушенная почти насквозь. — Ч-что произошло? Его голова немного прояснилась, тело стало чуть менее ватным. — Кто-то оглушил тебя электрошокером, — Хисока прижимает палец к горящей отметине на его шее; Гон морщится. — Затем, очевидно, тебя избили, — говорит он весьма будничным тоном. Гон медленно вспоминает; сначала сквозь туман пробивается насилие, ощущение тяжелых ботинок, как удары обрушиваются на него. Затем, как при отливе океана, обнажающего сверкающий песок пляжа, он вспоминает Гидо, Садасо и Ривельта. — Верно, — шепчет он, прикрывая глаза. А затем: — Моя медаль! — Его рука резко поднимается, тянется к ней, но нащупывает лишь кожу. Медали больше нет. — Ох. Я хотел показать ее тебе. Хисока моргает над ним. — Неужели это все, что тебя сейчас волнует? — Ну, нет. Я зол, конечно. Они напали на меня! А теперь я весь избит, и все болит, и ты, наверное, думаешь, что я идиот. Губы Хисоки блестят, изгибаясь вверх. — Конечно, нет, — говорит он. — Любого можно застигнуть врасплох неожиданным нападением. Особенно когда ты слишком занят собственной гордостью. Гон хмурится. — Я был горд — я думал, ты тоже будешь гордиться! А теперь… — вздыхает он. Хисока ставит таз на пол рядом с собой и пристально смотрит на него. В его глазах голодный блеск. — А теперь я припомню обещание, — мурлычет он, протягивая руку, чтобы притронуться большим пальцем к порезу на лбу Гона. Он проводит подушечкой пальца по все еще кровоточащей ране и подносит руку ко рту, чтобы облизать. Гон смотрит на него не мигая. — Ты имеешь в виду… ты хочешь отвезти меня к тебе домой? Сейчас? — Ты такой чувствительный от ран, такой уязвимый. Совершенно спелый плод, который так и ждет, чтобы его сорвали. Гон чувствует, что краснеет, чувствует, как его кожа горит, а сердце бешено колотится. — Ты не будешь ждать, когда я снова стану здоровым и сильным? — «Все что угодно и когда только угодно, как только я захочу» — насколько я помню, таким было обещание, — отвечает Хисока хриплым голосом. — Разве не так, Гон? — И он наклоняется и оставляет поцелуй на его окровавленных губах. Это больно, яркие искры вспыхивают перед глазами Гона. Когда Хисока поднимает голову, его губы красные, глаза блестят. — Ну? Гон делает болезненный вдох. У него нет ни малейшего шанса отказаться — он действительно обещал. — Ладно, — выдыхает он.

***

Хисоке приходится помочь ему выйти из магазина, рука Гона перекинута через его широкие плечи, а теплый бок Хисоки плотно прижимается к его телу. Их бедра трутся друг о друга при ходьбе. Гон делает медленные, шаркающие шаги, а Хисока подстраивается под его темп. На улице у фокусника припаркован Kawasaki Ninja, и хотя Гон, возможно, ожидал чего-то ярко-розового, это на удивление обычный черный мотоцикл. И, конечно же, шлема у Хисоки нет. Он садится на мотоцикл и устраивает Гона позади себя, Гон обхватывает руками узкую талию Хисоки. — Держись крепче, — шепчет фокусник, а затем заводит двигатель. Даже в час пик в Лос-Анджелесе Хисока умудряется доехать очень быстро — в основном благодаря тому, что он ездит как сумасшедший, рассекая между машинами и полосами движения, используя мельчайшие свободные части дороги в свою пользу. Гон, чувствуя головокружение и тошноту, прислоняется щекой к спине Хисоки и закрывает глаза, сосредоточившись исключительно на том, чтобы не отпустить руки. Хотя погода теплая, ветер от скорости мотоцикла прохладный, и Гон незаметно для себя тесно прижимается к широкому и теплому телу Хисоки. Они прибывают на место спустя вечность, хотя, скорее всего, прошло всего пятнадцать минут. Хисока загоняет мотоцикл на наземную парковку и глушит двигатель, и Гон снова открывает глаза. Они стоят рядом с обычным современным многоквартирным домом, высокие пальмы покачиваются в воздухе на зеленом участке между парковкой и зданием. Хисока слезает с мотоцикла, и Гон, пошатываясь, идет за ним, чувствуя себя совершенно разбитым. Он тяжело дышит, пусть и не напрягался, а его голова кружится. Он ставит одну ногу перед другой, цепляется носком за пятку и спотыкается. Хисока протягивает руку и хватает его за локоть, смыкая пальцы на наливающемся синяке. Гон вскрикивает и заваливается прямо на него; Хисока с легкостью выдерживает его вес, крепко обнимая его напряженную талию. — Мне понести тебя? — спрашивает он, глядя сверху вниз. Гон на мгновение поднимает на него взгляд, видит нетерпеливый голод в этих золотых глазах. Он выпрямляется, уязвленный последними остатками гордости. — Я могу идти. Они проходят вестибюль и поднимаются на лифте на верхний этаж. У Хисоки угловая квартира с видом на парковку. Они заходят в гостиную, совмещенную с кухней, и Гон видит, как скудно она обставлена — один лишь совершенно новый диван, который выглядит так, будто на нем никогда не сидели, а также стол, стул и журнальный столик. Кухня новая и блестящая. Гон тяжелым взглядом смотрит на свои ботинки; мысль о том, чтобы наклониться или сесть, чтобы снять их, вызывает боль во всем теле. К его удивлению, Хисока опускается перед ним на колени, и затем, как дворецкий, развязывает шнурки и стягивает обувь с ног Гона, пока тот опирается на его крепкое плечо. Его движения осторожные и точные, а плавность, с которой он снимает ботинки с ног Гона, на удивление сексуальна. Затем, прежде чем Гон успевает что-либо сказать, Хисока берет его на руки, как и грозился, и несет в спальню. Кровать стоит на почетном месте в центре комнаты, на ковре цвета морской волны; мебель темного, зловещего цвета, а стены абсолютно белые и без декора. Хисока бросает Гона на низкую кровать, не обращая внимания на его раны; Гон падает на матрас и чувствует себя так, словно его швырнули на бетон, все тело вспыхивает болью. Хисока сбрасывает ботинки на ворсистый ковер и нависает над Гоном, прижимая его запястья к матрасу. Затем он целует его, яростно и грубо, облизывает и посасывает его разбитую губу и стонет в его рот. Гон разрывает поцелуй, чтобы перевести дух, и Хисока поворачивает его голову в сторону, чтобы провести губами от челюсти к шее, вылизать ожог от электрошокера. Его руки расстегивают молнию на куртке Гона и стягивают ее, затем задирают майку и скользят по упругой покрасневшей груди. Синяки выделяются на его теле, как следы ног на цементе, отпечатки подошв его обидчиков начинают расцветать на коже. Пока Гон тяжело дышит, Хисока проводит губами по синякам, пробуя каждый на вкус языком, облизывая их. Его прикосновения влажные и теплые, и помимо боли в животе Гона начинает скручиваться что-то более тяжелое и приятное. Рука Хисоки опускается ниже, большой палец скользит по пряжке ремня, а затем с ядовитой улыбкой Хисока надавливает на пах Гона, и его ладонь идеально обхватывает вставший член. Удовольствие смешивается с болью, возбуждение с пыткой, и бедра Гона вскидываются вверх. Хисока облизывает сосок, нежно играет с ним зубами, а затем, когда Гон стонет, челюсть Хисоки сжимаются, и наслаждение перетекает в острую боль. Хисока проводит ладонью по его члену и возвращает пульсирующее желание, удерживая Гона между удовольствием и болью так же точно, как он вел свой мотоцикл по улицам Лос-Анджелеса в час пик. Все это неравномерно перемешивается внутри Гона, его руки судорожно сжимают покрывало, пока он пытается сохранить равновесие между ощущениями. — М-мм, ты так прекрасно выглядишь, Гон, — стонет Хисока. — Так вкусно. — Его длинный розовый язык скользит по ребрам Гона. Даже легкого нажатия достаточно, чтобы синяки снова вспыхнули болью. Гон тяжело дышит, зажмурившись, и Хисока урчит себе под нос: — О, я хочу тебя. Я хочу тебя всего. Его руки расстегивают пряжку на ремне Гона и стягивают с него штаны, обнажая серые плотные боксеры. Выпуклость его твердеющего члена слишком заметна. Гон никогда не заходил так далеко. С ним никогда так не обращались — чтобы его телу поклонялись, вызывая не только экстаз, но и агонию. Фокусник проскальзывает рукой в нижнее белье Гона, его ладонь касается обнаженной кожи, и Гон дергается, будто его ударило током. Сильный прилив отчаянного, острого желания пронизывает его, внезапно, как морской шквал. — Хисока… Наклонившись, чтобы лизнуть живот Гона, Хисока поднимает взгляд, его глаза затуманены возбуждением. — Ты никогда раньше этим не занимался, ведь так? — Ты же знаешь, — Гон судорожно вдыхает, когда Хисока проводит зубами по гематоме, — знаешь, что нет. — Он откидывает голову на подушку — подушку Хисоки, пахнущую мускусом и едва уловимым лосьоном после бритья. — Н-нн! — стонет он, когда Хисока скользит рукой по его быстро набухающему члену. — Мне это понравится, — урчит Хисока, положив подбородок на синяк чуть выше пупка Гона. Резкое прикосновение заставляет его шумно вдохнуть, пока Хисока стягивает с него нижнее белье — последний элемент одежды. Хисока смотрит сверху вниз, растянув губы в довольной ухмылке. — Очаровательно, — мурлычет он. — Тебе нравится трогать себя, Гон? Возбуждаться от собственных ласк? Сжимать свой член, пока не кончишь? Гон краснеет. — Хисока, что ты… — М-мм? — тянет Хисока, глядя на него так, будто обсуждает погоду, и возможно именно это и есть секс — полное отсутствие стеснения, стыда. — Да, — неловко шепчет Гон. Хисока наклоняется вперед и, подхватив его под руки, тянет на себя; каждая клеточка тела Гона протестует, когда он неохотно поднимается, чтобы сесть на кровать, поджав под себя ноги. Хисока хватает Гона за запястье и подносит к его рту, проталкивая пальцы внутрь. На вкус они как грязь и кровь — горький, медный привкус, лишенный сладости или нежности. — Тогда я научу тебя новому способу, как доставить себе удовольствие. А теперь оближи как следует. Гон посасывает пальцы, смутное понимание того, что сейчас произойдет, зарождается в глубине его сознания. — Прекрасно. Ну а сейчас… — Хисока берет его за запястье и заводит его руку назад и вниз, вдоль спины, копчика и ягодиц. — Толкнись поглубже, — урчит он. Гон устраивается поудобнее, раздвигает ноги и скользит пальцами в ложбинке между ягодицами. Он никогда не делал этого раньше, видел подобное только в порно, которое Киллуа смотрит в наушниках поздно ночью, думая, что Гон спит. Указательным пальцем он нащупывает кольцо мышц и толкается внутрь, пусть и его лицо горит, а взгляд не отрывается от покрывала. Хисока наблюдает, как он это делает, наблюдает, как он трогает себя таким странным, таким пошлым способом. Наблюдает, как Гон скользит пальцем внутрь и наружу. Гон чувствует давление и тепло, и насколько он узкий. Это не очень приятно — в лучшем случае, это ощущается странно. Неплохо, но он не испытывает никакого удовольствия. Корчиться вот так, с одной рукой, заведенной за спину, неудобно — его плечо и бок уже начинают болеть, синяки горят. Хисока начинает методично раздеваться на кровати рядом с ним: топик, майка, свободные штаны. Его нижнее белье обтягивает выпуклость члена — Гон бросает на него взгляд, затем смущенно отворачивается. — Ну, ну, — говорит Хисока дрожащим голосом. — Разве ты не хочешь посмотреть? И он снова поворачивается к нему, смотря, как Хисока стягивает боксеры вниз с помощью больших пальцев. Его член длинный и набухший, не такой большой, как те, что Гон видел в порно, которое смотрит Киллуа, но больше, чем у него. Его лобковые волосы густые и вьющиеся и более естественного рыжего цвета, чем волосы на голове. — Нравится? — спрашивает фокусник, широко раскрыв глаза в предвкушении. — Я не знаю, — честно отвечает Гон. Он никогда не видел возбужденного члена другого мужчины, и хотя он представлял подобное, внезапное столкновение с реальностью довольно шокирует. — Думаю… он большой? Хисока запрокидывает голову и смеется: — Какой же ты забавный, Гон, — а затем, придвинувшись, чтобы провести ногтем по щеке Гона, он шепчет: — Но да, он большой. Так что тебе лучше добавить еще один палец. Гону даже в голову не приходило, что ему придется это сделать. Но он уже привык к одному пальцу, к этому странному ощущению, и поэтому он осторожно добавляет средний палец. С двумя сложнее, чем с одним, они ощущаются более чужеродными внутри. Гон наклоняется, чтобы было удобнее растягивать себя; спина болит, бок горит. Хисока поднимается и слезает с кровати, вставая рядом так, чтобы его бедра оказались прямо перед глазами Гона. — Время для кое-чего новенького, — урчит Хисока и протягивает руку, чтобы приподнять его подбородок. Его пальцы скользят во впадинке между губ и приоткрывают рот Гона. Другой рукой он обхватывает свой член, толстый и покрасневший. Гон смотрит на него не моргая. — Попробуй, — мурлычет Хисока и притягивает к себе Гона, чтобы толкнуться в его рот. Вкус у него резкий и неприятный, соленый и немного грубый. Хисока подается бедрами вперед, толкаясь еще глубже в его рот, пока язык Гона неуклюже скользит по длине ствола. Хисока хмыкает, затем протягивает руку и давит пальцем на темнеющий синяк над ключицей Гона. Гон дергается, его пальцы мгновенно перестают двигаться, язык застывает на члене. — Не останавливайся, — мурлычет фокусник, обводя синяк круговыми движениями. Боль отвлекает Гона от странного ощущения пальцев внутри. — Побольше работай языком, — добавляет Хисока, и Гон облизывает ствол и головку члена. Хисока наклоняется вперед, протягивая длинные руки, и впивается пальцами в ягодицы Гона, раздвигая их. Пальцы Гона погружаются глубже, задевая что-то, из-за чего он вздрагивает и резко вдыхает носом. — Ох? Тебе нравится? — Хисока вонзает ногти достаточно сильно, чтобы кожу начало саднить, и мнет упругое тело. Гон чувствует что-то теплое внизу живота и скользит пальцами глубже, добавляя третий. Если он надавит достаточно сильно, повернет руку как надо… экстаз. Он стонет, влажно вбирая в рот член Хисоки. — Поскольку это твой первый раз, — довольно тянет Хисока, — я сделаю тебе особенно приятно. Он отрывает Гона от своих бедер, а затем дергает его за руку; пальцы Гона выскальзывают из тела, и Хисока бросает его на кровать лицом вниз. Мгновение спустя горячие руки хватают его за бедра, вдавливая пальцы в болезненные места от ударов, которые едва не сломали ему кости. Гон скулит и ерзает, но Хисока держит его крепко. Мгновение спустя что-то теплое и влажное прижимается к его входу, горячее дыхание опаляет кожу. Пока Гон краснеет и извивается, Хисока мокро вылизывает его, скользит языком по кольцу мышц и проникает внутрь. Это горячо и неловко, стыдно и восхитительно — мешанина липких ощущений, от которых можно задохнуться, — и Гон стонет, уткнувшись лицом в покрывало. — Хисока… — М-мм? — Хисока давит большими пальцами на синяки, и Гон пытается отстраниться, но Хисока не ослабляет хватку на его бедрах. Язык двигается внутри него по кругу, восхитительная агония и экстаз сливаются воедино. — Пожалуйста, Хисока, — тяжело выдыхает Гон, даже не зная, о чем просит, просто ему нужно что-то еще, что-то другое, быстрее и медленнее одновременно, чтобы он мог окончательно потерять голову. Хисока убирает язык, и Гон чувствует, как прогибается матрас, когда фокусник пристраивается сзади него на коленях. — М-мм, Гон. Я. Хочу. Тебя, — шепчет он, нависнув над ним, его горячее дыхание опаляет ухо Гона. Он ведет ногтем от шеи Гона до изгиба позвоночника. Затем, без предупреждения, он резко проталкивает свой влажный член в задницу Гона. Внутри туго, тесно и слишком горячо — на грани с болью. Гон подается вперед, шумно вдыхая, и Хисока издает низкий довольный стон. «Это, — смутно думает Гон, — и есть секс». Эта близость, этот голод, это острое ощущение другого человека. Хисока, как всегда, совмещает все это с болью. Его ногти беспорядочно царапают открытые порезы и давят на синяки, его член вбивается в тело, которое он только что закончил вылизывать. У Гона все болит, но даже сквозь боль он чувствует требовательную пульсацию своего стояка. Он опирается на менее пострадавшую руку и тянется левой, чтобы обхватить свой член. Подобно солнцу, что поднимается над горизонтом, чтобы сменить ночь днем, Гон чувствует, как удовольствие наполняет его, затмевая боль. Толчки Хисоки больше не ощущаются неприятными и странными, но внезапно заставляют его желать большего, дарят экстаз его дрожащему телу. Его собственный член ощущается как продолжение члена Хисоки, Гон двигает рукой в одном ритме с ним, их тела становятся единым целым. Он никогда не думал, что будет чувствовать себя так, что его тело может так нуждаться в другом человеке, что он может чувствовать себя одновременно таким пустым и таким заполненным. Хисока грубо входит в него, и всего через несколько минут он уже подступает к грани оргазма. Он хочет продержаться дольше, хочет быть тем, чего хочет Хисока — тем, чего он от него ожидает, — но его тело горит, и он чувствует, что скоро кончит. — Такой узкий. Такой податливый, — мурлычет Хисока, внезапно поднимая Гона с четверенек, чтобы вбиться в него еще глубже. От нового угла проникновения внутри Гона что-то вспыхивает, восхитительное ощущение разливается по телу, и он вскрикивает, извивается и подается бедрами навстречу Хисоке — его тело молит о большем. Он теряет контроль — уже потерял контроль — и все, что имеет значение — это потрясающее ощущение, как в него входит член Хисоки. — П-пожалуйста, — стонет он, жаждущий, сломанный, и Хисока смеется: — Тебе ведь нравится это, да? Он кусает Гона за ухо, сжимая острые зубы, и Гон кончает. Оргазм накрывает его, разрушая, разрывая на части и оставляя его опустошенным. А потом он чувствует только Хисоку, который все еще трахает его. Его задница внезапно становится чувствительной, каждое движение доставляет дискомфорт, и он пытается отстраниться, но Хисока удерживает его на месте. — Теперь моя очередь, — шепчет он. Он роняет Гона обратно на четвереньки и вбивается в него, а Гон, израненный, измученный и обессилевший, просто ждет, когда это закончится. Хисока кончает через несколько минут, со счастливым стоном заполняя его спермой. Он медленно выходит, отпуская Гона, и тот падает на кровать, слишком усталый и измученный, чтобы думать о чем-либо, кроме целительных объятий сна, каким бы влажным и липким ни было его тело. Краем уха он слышит, как Хисока идет в ванную и принимает душ. Затем он возвращается и приподнимает Гона, чтобы передвинуть его с середины кровати и сесть сбоку. — Ну а теперь, Гон, — мурлычет Хисока, протягивая руку, чтобы повернуть его лицо в свою сторону. Гон моргает от света, глаза слипаются от усталости. Хисока улыбается ему сверху вниз, довольно и хищно. — Не хочешь попробовать гибискусовый чай?