Harlequin Romance

— Не хочешь попробовать гибискусовый чай? Измученный, раненый и полностью вымотанный, Гон поднимает взгляд на Хисоку. В его тоне есть игривость, но она скрывает нечто гораздо более острое, как бархат, накинутый на лезвие. Гон хмурится. — Что? Длинный палец Хисоки скользит по изгибу его уха; ноготь, больше похожий на коготь, нежно проходится по влажным от пота волосам. — Мм, — выдыхает Хисока и наклоняется ниже, будто желая понюхать Гона, словно предвкушая что-то сладкое. — Гибискусовый чай. Ты ведь был очень заинтересован в нем, разве нет? Сознание Гона работает урывками, его мысли со скрипом трутся друг о друга, как заржавевшие шестеренки. — Но… ты сказал, что он дорогой. Сотни долларов. — Думаю, ты заслужил чашечку-другую. И все, что тебе нужно сделать, — тянет Хисока, и его лицо внезапно мрачнеет, глаза хищно щурятся, — это сказать, кто тебя ранил. По обнаженной коже Гона пробегают мурашки, его тело инстинктивно вздрагивает, пытаясь отодвинуться. Хисока все еще улыбается, сидя на кровати рядом с ним. Но он больше не доволен. Он зол. — Зачем? — спрашивает Гон, сжимая пальцы в кулаки. — Потому что так это и работает. Как и все в этой жизни. Надо заплатить, чтобы получить что-нибудь взамен. — Ты сказал, что я уже заслужил награду, — напоминает Гон. Он перекатывается на бок — мышцы на мгновение вспыхивают болью — и смотрит на Хисоку. На его красивое лицо, изящные ресницы и розовые губы. На хаос, сверкающий в его глазах. — На самом деле ты продаешь не чай, да? Хисока вскидывает брови. — Ох? Но ты покупал его у меня. И кажется, он тебе даже понравился. — Нет — я имею в виду — то, что ты продаешь на самом деле. То, что люди покупают у тебя в подсобке. В ней нет ни весов, ни кассы. Ты продаешь им не чай. Конечно, он уже давно об этом знал. С тех пор как он наконец увидел таинственную подсобку. Но… ему нравится Хисока. Он нравится ему так, как еще никто не нравился — одновременно возбуждающе и мучительно; его сердце сбивается с курса при виде Хисоки. И ему страшно, потому что он все еще помнит слова Киллуа: «Он явно по уши в делах мафии, а это означает секс, наркотики или насилие». Гон сомневается, что это секс или наркотики. Но насилие… это можно легко себе представить. — Ты действительно хочешь поговорить об этом в таком виде? — спрашивает Хисока, выпрямляясь. — Пока ты голый и заполнен моей спермой? Гон краснеет, глядя на него снизу вверх. — Прими ванну, — предлагает фокусник с невероятной щедростью. — Помойся. Тогда мы сможем все обсудить. — Он встает, указывая на дверь ванной комнаты, а затем выходит из спальни. Несколько секунд Гон смотрит ему вслед, но тот не возвращается. Медленно, вяло, с пульсирующей болью во всем теле, Гон скатывается с кровати и, пошатываясь, идет в ванную. Липкая влага медленно вытекает из него, пачкая внутренние стороны бедер; это неловко, смущает. Пока Гон наполняет ванну водой, он вытирает сперму туалетной бумагой, осторожно прикасаясь пальцами к большому синяку. Ванная комната выложена белой плиткой с рисунком черных ромбов. В металлическом стакане на краю раковины, рядом с треснувшим куском мыла, стоят опасная бритва и зубная щетка. Как только Гон заканчивает вытираться, у него внезапно подкашиваются ноги, и он падает на колени на белый коврик, хватаясь за бортик ванны, чтобы не завалиться еще сильнее. Гон смотрит на свое отражение в водной ряби. Все, что он может разглядеть — это темные волосы и тусклые глаза шоколадного цвета. Он боится, что все станет слишком сложно. Гон не очень хорошо разбирается в сложных вещах. Одна из причин, по которой ему нравится Хисока, заключается в том, что в глубине души он простой. Его ложь, хитрость и уловки основаны исключительно на одной потребности: развлекать себя. Дело не в том, что он жесток или добр — таким он является в той же степени, каким жестоким или добрым бывает море. Гон уже знает, что Хисоке не хватает важнейшей части самого себя, той части, которая сопоставляет действие с моральным компасом. Хисока не видит разницы между лаской и ударом, лишь знает, что они вызовут разные реакции. Ванна заканчивает наполняться, и Гон закрывает краны и залезает в нее. Вода теплая, но не слишком горячая; на самом деле ему следовало бы налить ледяную ванну от синяков, но сейчас он хочет приятного тепла. Он ложится на спину и смотрит на насадку для душа наверху. Хисока не такой, как Киллуа. Киллуа делал ужасные вещи, потому что его так воспитали, потому что его заставила семья. Но в каком-то смысле он хуже Хисоки, потому что он знает разницу между плохим и хорошим, но очень долго поступал плохо. Хисока не видит разницы и продолжает причинять людям вред — в этом Гон уверен. Гон никогда не делал ничего ужаснее того, чтобы допить остатки молока и поставить упаковку обратно в холодильник, но он думает, что понимает Хисоку лучше, чем Киллуа. Он тоже часто чувствовал, что ему чего-то не хватает. Когда Гон смотрит на других людей, он видит, как они постоянно скрываются за образами, будто используют воображаемую марионетку, когда получают комплименты или оскорбления и когда представляют, как повлияют их решения на других людей. Эту же марионетку они используют для моделирования ситуаций, пока не решат, как лучше поступить. Это происходит в мгновение ока, но все же имеет место быть. Гон не делает этого. Он просто действует. Он не рассматривает варианты, не знает, как отступить и подумать о возможностях и о том, какая из них лучше. Ему не хватает той части самого себя, которая закручивается в узел при попытке принять наилучшее решение из возможных. В результате он намного свободнее остальных, но также принял много эгоистичных решений. Теперь Гон задается вопросом, не являются ли его отношения с Хисокой эгоистичным решением. Но в таком случае это не касается никого, кроме него, верно? Гон берет кусок жесткого мыла с морскими водорослями, которое он находит в мыльнице, и моется. Смывает кровь, грязь, слюни и сперму, вычищает себя изнутри и снаружи, пока тело не начинает болеть, а кожа сиять. Его синяки медленно темнеют от красного к черному цвету, будто крошечные иглы старательно вводят чернила под кожу. Закончив, он встает и снимает с крючка белое пушистое полотенце — оно тоже пахнет Хисокой, и, вытираясь, Гон понимает, что его тело вновь пропитывается запахом фокусника. Выйдя из ванной, Гон подбирает свою одежду и натягивает ее обратно; костюм Хисоки все еще валяется на полу, так что либо он нашел другую одежду, либо до сих пор ходит голым. Сознание Гона тут же рисует картину с фокусником, который растянулся на своем безупречно чистом диване полностью обнаженный, свет заката льется в окно. Его сердце начинает биться быстрее. Он проходит в другую комнату и находит Хисоку, одетого в костюм персикового цвета с темно–красными деталями, он стоит и смотрит в окно высотой во всю стену. В руках у него колода карт, он тихо тасует их в руках. Гон видит его отражение в стекле — выражение его лица суровое, сложно читаемое. — Уже привел себя в порядок? — не оборачиваясь, спрашивает Хисока. Гон медленно подходит к длинному бежевому дивану и осторожно садится на низкий подлокотник, упираясь босыми ногами в деревянный пол. Его задница болит, в данный момент сильнее, чем все остальное. — Да. Спасибо. — Хорошо. — Хисока разворачивается и прислоняется к окну, приподняв одно колено и упершись пяткой в стекло. — Ну а теперь. Что ты там говорил о моей настоящей работе? — Ты и не пытался ее скрыть. Ты берешь заказы, чтобы… что? Избивать людей? Убивать их? Хисока хитро улыбается. В его руках карты тасуются со звуком, похожим на хлопанье крыльев. — Хм, всего понемногу, — отвечает он. — Тебя это шокирует? Гон медленно качает головой. — Не-а. Я знал, что ты опасен, с тех пор как встретил тебя. Другим людям нравятся деньги, дорогие машины, красивая одежда. Тебе нравится причинять людям боль. И думаю, ты хорош в этом. — Очень хорош, — мурлычет Хисока. — Знаешь, это почти забавно. Такой невинный человек, как ты, окружил себя убийцами. Я, милый Киллуа — какая у него семья! Знаешь, его брат — мой друг. А еще этот твой красивый блондинчик-преподаватель. Я был удивлен, увидев, как он болеет за тебя. Он приходил ко мне за информацией, но предпочитает самостоятельно спускать курок. Разборки между бандами — это так трагично, не правда ли? Гон моргает. — Курапика? Преподаватель геоморфологии всегда казался ему таким спокойным, таким сдержанным. Может быть, этот контроль и позволяет ему заниматься тем, что бы он ни делал. — Что-то связанное с убийством его семьи. Если честно, я не особо вслушивался. — Хисока раскладывает карты веером, выбирает одну и вставляет ее обратно, перевернув; белое лицо резко контрастирует с узорчатыми рубашками. Затем он резким жестом складывает веер. Когда он снова открывает его, все карты уже лежат лицом вверх. Хисока поднимает глаза, его экспрессивный рот изогнут в кривой усмешке. — Ты совсем притих, Гон. Все твои друзья, этот прекрасный мир, который ты построил для себя, весь пропитан кровью. Ты сожалеешь, что связался со мной? — Хисока протягивает бледную руку, его ногти окрашиваются в малиновый цвет в лучах заходящего солнца. Гон наклоняет голову набок. — Мне жаль Киллуа — он ничем не отличается от собаки, которую приучили кусаться; то, что он сделал, на самом деле не его вина. А Курапика… ну, я не знаю, но не могу поверить, что он когда-либо причинял вред кому-то, кто этого не заслуживал. — А я? — мурлычет Хисока. — Ты такой же, как я. Мы оба действуем не задумываясь — мы делаем то, что хотим и когда хотим. Ты бы никогда не убил кого-то с помощью бомбы или снайперской винтовки. Ты живешь ради вызова — держу пари, ты даже не берешь заказы, которые кажутся тебе скучными. На людей слишком старых или слабых, чтобы защитить себя. — И это оправдывает мои действия? — спрашивает Хисока, и его улыбка расплывается в акулий оскал. Гон видит, что он делает — он выискивает противоречия, хочет заставить его засомневаться, заставить его сожалеть. Но Гону все равно. Гон медленно встает на дрожащих ногах. Хисока наблюдает за ним, пока он подходит ближе, взгляд у фокусника нечитаемый. Гон останавливается в шаге от Хисоки, глядя на него снизу вверх. — Ты спросил имена людей, которые избили меня. Зачем? — Ох, Гон. Ты знаешь зачем, — мурлычет фокусник, но теперь его улыбка становится напряженной. — Чтобы навредить им. За то, что они сделали со мной. Когда в последний раз ты действовал не только из любопытства или из-за желания? Хисока моргает. — Ты предполагаешь, что я хочу отомстить? Потому что забочусь о тебе? — Хисока протягивает руку и грубо хватает его за челюсть, ногти резко впиваются в горло Гона. Гон не двигается, пристально смотрит ему в глаза. — Я ни о ком не забочусь, Гон. Я на такое не способен. — Тогда почему ты хочешь навредить им? — спокойно говорит Гон с невозмутимым видом. — Потому что в данный момент ты мой, — резко шепчет Хисока ему на ухо, золотые глаза всего в нескольких сантиметрах от Гона. — И я не позволю другим портить мою собственность. Это моя привилегия. — Неужели это действительно разные вещи? — спрашивает Гон и кладет руку на ладонь Хисоки, обхватывая ее пальцами. Рука фокусника теплая, кожа гладкая; на тыльной стороне ладони Гона, прямо под костяшками, расплывается уродливый синяк. Он не может принадлежать Хисоке — он не собственность. Но Гон не возражает, если так думает его любовник, если это делает его счастливым. Гон добровольно отдаст себя Хисоке, если это будет означать, что взамен он получит его страстное внимание. — Ты думаешь, что собственничество — это то же самое, что любовь? — в растерянности Хисока разжимает пальцы. — Не знаю. Я никогда не влюблялся. Но я знаю, что не хочу делить тебя ни с кем другим — что я буду бороться, чтобы удержать тебя. Разве это не собственничество? — Любовь — это преданность, самопожертвование и… и радость, — говорит Хисока так, будто эти слова ему чужды, словно он пытается описать существо, которого никогда не видел. Он пренебрежительно отмахивается рукой. — Я не верю ни во что из этого. Гон протягивает руку и впервые нежно касается лица Хисоки. Его щека шелковистая, нарисованная слеза ощущается как часть его самого. — Когда я вижу тебя, я радуюсь, — шепчет Гон. — Значит, ты идиот, — отвечает Хисока, но от его обычной уверенности не осталось и следа. — Рано или поздно ты мне надоешь, или я убью тебя. Гон, эта близость коротка, как фейерверк, который вот-вот взорвется. — Тогда давай наслаждаться этим, пока можем. Мне не нужна вечность. Но сейчас, думаю, ты действительно мне нужен. Медленно, подобно крови, вытекающей из пореза, Хисока улыбается. — Ты хочешь меня? Тогда скажи мне, — мурлычет он, ловя руку Гона и прижимая большой палец к синяку на тыльной стороне. — Кто. Сделал. Это? — Я сам могу за себя постоять, — отвечает Гон. — И что ты сделаешь? Выследишь их и отомстишь? Пойдешь за ними домой и заставишь их испытать ужас в том месте, где они чувствуют себя в наибольшей безопасности? — Я одолею их на ринге, — невозмутимо продолжает Гон. Хисока вздыхает: — В таком случае потом они просто сделают то же, что и в этот раз. Это не та проблема, которую можно решить с помощью правил и договоров. Здесь требуется месть. — Если я скажу тебе, кто это был, ты убьешь их? — Ты просишь меня сохранить им жизнь? — удивленно спрашивает Хисока. — Они легко могли искалечить или убить тебя. — Я хочу снова сразиться с ними. Я хочу, чтобы они увидели, что я сильнее, что они не смогут победить меня без идиотских уловок. Если ты убьешь их, я не смогу этого сделать. Это моя месть, и я ее заслужил! Глаза Хисоки щурятся от удовольствия. — Прекрасно, — соглашается он, отпуская ладонь Гона, и разводит руками, признавая поражение. — Я не буду убивать их. — Обещаешь? Улыбка Хисоки словно лунный свет на темной воде — таинственная, мимолетная. — Обещаю, — отвечает он.