Harlequin Romance

На полках в безупречно чистой кухне Хисоки стоят консервные банки с готовыми супами. Он подзывает Гона и указывает на них. — Погрей себе что-нибудь. Я вернусь домой поздно, — говорит он, забирая ключи от мотоцикла со стола; имена напавших на Гона уже запечатлены в его памяти. — Ты хочешь, чтобы я остался? Хисока бросает на него взгляд. — Разве я не ясно выразился? Ты мой. Когда я вернусь, я хочу увидеть тебя в кровати, ласкового и укутанного в одеяло. Мысли Гона мгновенно возвращаются к постели, к тому, чем они занимались в ней. Его тело не готово к большему; он просто хочет поесть, а затем поспать. Возможно, если он будет спать, когда Хисока вернется, фокусник позволит ему отдохнуть. Он молча кивает. Затем Хисока уходит, и он остается один в квартире. Гон находит консервные банки с курицей с рисом в бульоне. Он знает, что после поединков ему необходим протеин, даже несмотря на боль в отбитых внутренностях. Он роется в шкафах, пока не находит кастрюлю — одну из набора посуды, которая выглядит совершенно новой — и выливает в нее содержимое банок. Поставив кастрюлю на включенную плиту, он решает получше осмотреть квартиру. В спальне напротив дивана висит телевизор, встроенный в стену; на журнальном столике со стеклянной столешницей лежит пульт. На стенах нет картин, фотографий или украшений, которые могли бы намекнуть на характер и личность Хисоки. Гон предполагает, что такая пустота сама по себе о многом говорит. Хисока может играться с любыми игрушками, но лишь немногие способны удержать его внимание. «Рано или поздно ты надоешь мне, или я убью тебя». Слова фокусника всплывают в его сознании, пока он смотрит на темный экран телевизора, в стекле его отражение маленькое и плоское. Гон всегда жил настоящим; опасные последствия действий не волнуют его. Он умеет переживать утрату и знает, как защитить себя. И все же мысль о жизни без Хисоки вызывает у него грусть — к его удивлению. За пять коротких месяцев фокусник стал частью его самого, кем-то, кого он неосознанно учитывает при составлении планов, кем-то, с кем он хочет быть. Потеря Хисоки оставила бы дыру, о существовании которой он не подозревал, пока они не познакомились. Суп начинает закипать; Гон возвращается на кухню и ищет глубокую тарелку, чтобы перелить в нее ужин. Он относит тарелку к столу и садится на единственный стул, медленно зачерпывает ложкой кусочки курицы и разбухшие зерна риса и отправляет еду в рот. Суп соленый и густой, гораздо вкуснее, чем член Хисоки. Но когда Гон проглатывает теплую жидкость, он неожиданно вспоминает, как они с Хисокой занимались любовью — если это можно так назвать, — вспоминает прикосновения Хисоки, его запах, жестокость его собственничества и невыносимое желание, из-за которого Гон был готов умолять о большем. Это было совсем не так, как он представлял себе потерю девственности до того, как встретил Хисоку. Не было ласковых поцелуев и нежности, не было страсти или романтики. Хисока состоит из сплошных острых углов и получает удовольствие, когда режет других. И все же теперь, когда он взял его, принял все, что мог предложить Гон, и даже больше — Гон может думать только об этом. Он хочет быть лучше, хочет быть сильнее в следующий раз. Хочет настоять на своем и призвать фокусника отдать что-то взамен. Хочет быть тем, кто заставит Хисоку испытать то, что испытал он сам в этот вечер. Сытый и усталый, Гон ополаскивает тарелку и оставляет ее в раковине, затем плетется обратно в спальню. Покрывало все еще помято после их секса. Он понятия не имеет, на какой стороне кровати предпочитает спать Хисока, поэтому просто стаскивает с себя ветровку и штаны, залезает под одеяло с ближайшей к нему стороны и закрывает глаза. Он засыпает за считанные секунды.

***

Бзз, бзз, бзз. Проснувшись, Гон не понимает, где он и сколько сейчас времени. Его тело тяжелое и теплое ото сна — нет, тяжелее обычного. Когда он пытается пошевелиться, чтобы остановить вибрацию у своего бедра, его движения оказываются заторможенными, вялыми. Он переворачивается, и боль в мириадах точек по телу напоминает ему о том, о чем он на мгновение забыл: о насилии, обрушившемся на него. В комнате темно, лишь тусклые отблески света проникают через незашторенные окна. — Ты ответишь на звонок? — спрашивает знакомый голос сбоку от него. Гон оглядывается и видит Хисоку в кровати рядом с собой, тот сидит, прислонившись спиной к изголовью кровати. Ночь окрасила его в серо-голубые тона, в темноте его обнаженная грудь цвета пепла. Его волосы распущены, лицо не накрашено. На его груди что-то поблескивает в лунном свете. Хисока. Он в квартире Хисоки, потому что его избили до потери сознания. Хисока ушел, чтобы найти напавших на него, но теперь он вернулся и — бзз! Гон протягивает руку под одеяло и вытаскивает телефон, нажимая на иконку ответа. — Алло? — «ГОН! — это Киллуа, громкий настолько, что вызывает эхо. — Ты знаешь, который сейчас час? Где ты?» Гон моргает, смотря на Хисоку: — Сколько сейчас времени? — Мм-м, только полночь. — «Ты с этим больным клоуном? Пожалуйста, скажи мне, что нет». — Я попал в неприятности после соревнований. Хисока помог мне, — признается Гон. Даже если они с Киллуа не увидятся до завтра, его синяки не успеют зажить — пройдут недели, прежде чем они пожелтеют и исчезнут. Он никак не сможет скрыть их от своего соседа по комнате. — «В какие неприятности?» — в голосе Киллуа скользит подозрение, волнение. — Сейчас все в порядке, — заверяет его Гон. — Прости, что не сказал тебе, что проведу ночь не в кампусе. Я вернусь завтра. — «Хочешь, я подъеду и заберу тебя? Я могу — Я буду на месте через-» — Киллуа. Все хорошо. Я здесь в безопасности. — «Гон…» — Увидимся завтра, ладно? Длинная пауза. Затем раздается раздраженное: — «Ладно. Но я ожидаю от тебя подробного рассказа о неприятностях, чем бы они ни были». — Пока, Киллуа! — Гон вешает трубку, не соглашаясь на условие, хотя знает, что рано или поздно Киллуа добьется от него признания. Он наклоняется и кладет свой телефон на пол, затем ерзает на матрасе, пока снова не поворачивается к Хисоке. — Прости; ты спал? — Нет. Я слушал, как ты дышишь в лунном свете. Если я прислушаюсь, то смогу уловить каждый стон, каждый болезненный вздох. Это восхитительно, — шепчет он глубоким и хриплым голосом. Гон моргает. — Ох. Что ж, спасибо, что не разбудил меня. — Он наклоняет голову набок. — Ты вернулся; значит ли это, что ты нашел их? — О, можешь не сомневаться в этом. — Ты точно не убил их? — с подозрением спрашивает Гон. — Я ведь обещал, — отвечает Хисока. — Всего парочка сломанных костей. Серьезно, я очень сдерживался. Ты не отблагодаришь меня? — Как? Хисока медленно перекидывает через него ногу, его бедро прижимается к паху Гона. Под одеялом он совершенно без одежды. Возбуждение борется с разбитостью в теле, с глубокой ноющей болью внутри. Если он позволит Хисоке взять его, то не сможет ходить завтра, и Киллуа не простит фокусника — никогда. Поэтому… — Можно я сделаю это ртом? — спрашивает Гон. Его губа рассечена и болит, но далеко не так сильно, как задний проход. И он знает, что Хисоке нравится кровь. — Мм-м. Думаешь, что сможешь развлечь меня этим? — Я постараюсь, — с серьезным настроем отвечает он. — Мм, какой хороший мальчик. Хисока подтягивается повыше и откидывает одеяло, в звездном свете его длинное тело блестит серебром. Сейчас Гон чувствует себя более уверенно, чем до этого, чувствует, что может без спешки рассмотреть сильную, мускулистую фигуру Хисоки. Он приподнимается, чтобы усесться на бедра Хисоки, его член почти прижимается к чужому паху, и Гон тянется за поцелуем. Поцелуи влажные, с медным привкусом. Хисока кусает его за губу, пока она не начинает кровить, и затем слизывает солоноватую жидкость. Его руки скользят по спине Гона, направляясь к его ягодицам, но Гон тут же отстраняется. — Нет — в этот раз я хочу вести, — останавливает его Гон. Хисока моргает. — О? Потрахался один раз и думаешь, что уже готов? — А-гаа. — Он облизывает губы и наклоняется, прижимаясь ртом к горлу Хисоки. Он никогда не прикасался к нему здесь, не мог даже представить, что фокусник подпустит его так близко к столь уязвимому месту. Но пока он лижет и оставляет засосы, Хисока откидывает голову назад, подставляясь под ласки; Гон впивается зубами в бледную кожу, помечая его. Не только Хисока может оставлять синяки. Он ведет губами вниз, к груди фокусника, посасывая кожу во впадинке на горле и очерчивая языком ямочки над ключицами. Чувствует вкус пота с груди Хисоки, а затем прижимается ртом к соску, облизывая и прикусывая его зубами. Хисока издает рваный стон. Руками Гон опережает собственный рот, скользит по крепким подтянутым бокам Хисоки, пока не добирается до выпуклости бедер, где под округлой плотью скрываются кости. Гон впивается пальцами в это место, обхватывая ягодицы Хисоки, чувствует слой податливой жировой ткани и сжимает ее; мнет так же, как Хисока делал это с ним. Гон проводит линию по центру рельефного пресса, прикасаясь губами к напряженным мышцам, пока Хисока вдыхает и выдыхает. Даже в неподвижном состоянии он наполнен энергией — яркий, великолепный, как запечатленная на камеру молния. Он ведет себя на удивление податливо, как будто насилие — какое бы он не совершил этим вечером — помогло ему выплеснуть накопленную агрессию. Гон доходит до его пупка — впадинка служит странным напоминанием о матери Хисоки, о ребенке, которым он когда-то был. Гон не может представить себе ни того, ни другого. Затем он отодвигается подальше, устраиваясь поудобнее, чтобы опуститься на один уровень с членом Хисоки. Он все еще довольно мягкий, поцелуи и прикосновения Гона не до конца возбудили его. Гон поглаживает большими пальцами выступающие тазовые косточки, а затем наклоняется, чтобы облизать крупную головку. Хисока раздвигает бедра, подставляясь под прикосновения Гона, и Гон чувствует, как его сердце тяжело колотится в груди. Затем Хисока резко приподнимает бедра и толкается членом глубже в его рот. — Ммф! — возмущенно выдыхает Гон, бросая на него взгляд исподлобья; Хисока улыбается. — Я просто не мог удержаться, — мурлычет он. — Давай, вперед. Высоси меня досуха. Гон не знает, что он делает, но, наверное, вся суть в том, чтобы научиться. Упругой поверхностью языка он обводит гладкую головку, проскальзывает кончиком под крайнюю плоть Хисоки, чтобы на несколько секунд замереть в тесноте; Хисока стонет от удовольствия. Гон скользит языком выше, изучая щелочку, приоткрывает ее как можно сильнее и мелко вылизывает. Смазка мгновенно покрывает его язык, солоноватая, мускусная, почти как лук на вкус. В этот раз он знает, чего ожидать, уже привык к резкому привкусу. Он продолжает лизать. Хисока откидывает голову назад, на стену, его глаза почти сомкнуты. Он протягивает руку и зарывается пальцами в волосы Гона, сначала мягко, а затем сильнее — как только Гон начинает сосать, Хисока сжимает его волосы в кулаке и тянет за корни. Гон старается держать рот как можно более влажным, обильно покрывая член Хисоки своей слюной, уверенно ведя по нему языком. Но он все еще в нескольких дюймах от основания, а его рот уже заполнен. Убрав руку с ягодицы Хисоки, он обхватывает основание его члена так крепко, как только осмеливается. — Мм-м, — мурлычет Хисока, и его бедра подрагивают. Гон двигает головой и рукой в одном темпе, используя вторую ладонь, чтобы ухватить его за мошонку; Хисока низко стонет. — Если ты полностью примешь мой член в рот, я щедро отблагодарю тебя, — хрипло произносит он; его глаза сверкают в тусклом свете. Гон опасливо сглатывает; его рот уже слишком заполнен, челюсть раскрыта под неудобным углом, чтобы спрятать зубы. Но он решает, что хочет доказать Хисоке, что он настолько же силен, насколько сам фокусник; если он хочет большего, Гон даст ему это. Он опускается ниже, ниже, ниже, лижет и посасывает, пока для языка не остается свободного места, пока его нос не утыкается в лобок Хисоки, пока он не начинает давиться от ощущения того, как член Хисоки упирается ему в глотку. Он приподнимается и снова вбирает его в рот, напряженно устремив взгляд в пупок Хисоки; рот переполняется слюной, потому что он не может сглотнуть. — Посмотри на меня, — приказывает Хисока. Гон поднимает глаза, встречаясь взглядом с золотыми радужками, его губы блестят от слюны, пока он продолжает лизать и сосать. — Мм, прекрасный взгляд. — Хисока убирает руку с его головы и запускает палец под его подбородок, приподнимая его голову. Рот Гона скользит по члену, а затем выпускает его из губ, и член влажно шлепается о живот Хисоки. — Снимай трусы, — говорит фокусник, и Гон тут же слушается. Его собственный член — о котором он почти забыл, пока был сосредоточен на том, чтобы доставить Хисоке удовольствие — наполовину встал и жаждет внимания. Хисока мягко толкает Гона ладонью в грудь, опрокидывая его на кровать. — Ложись, — мурлычет он. Затем, пока Гон смотрит на него, он переползает так, чтобы его лицо оказалось над возбужденным членом Гона, а его собственный член, влажный от слюны, навис над Гоном. Он почти садится на лицо Гона и опускает голову, наклоняясь пониже, красные волосы свисают и обрамляют его лицо, и он обхватывает член Гона губами. Что-то прохладное и металлическое, свисающее с шеи Хисоки, прикасается к животу Гона; тот не обращает на это внимания. Гон шумно вдыхает, когда язык обводит его головку, набухшую и чувствительную. Во рту Хисоки горячо, и влажно, и мягко; его язык упругий и умелый, своими движениями он почти что поклоняется члену Гона. Удовольствие наполняет его тело, идет теплой волной от паха и вызывает дрожь. — Ох, — выдыхает он, пораженный, восхищенный тем, насколько приятно это ощущается. Затем Хисока толкается бедрами вниз, и он вспоминает о своей роли в происходящем, откидывает голову назад и снова берет член Хисоки в рот. Есть что-то невероятно эротичное в том, чтобы отсасывать Хисоке, пока фокусник делает с ним то же самое, их языки соревнуются друг с другом за превосходство, доминирование. Гон тяжело дышит через нос, его тело дрожит от возбуждения, от опьяняющего удовольствия и накатывающих волн экстаза. Чувствовать рот Хисоки на своем члене приятно — но делать это в тандеме просто потрясающе. Хисока глубоко заглатывает его без особых усилий, его губы обхватывают основание члена, а пальцы снова мнут ягодицы Гона. Гон вздрагивает, зажмурив глаза, и почти давится, когда Хисока толкается в его рот. Хисока начинает покачивать бедрами сильнее, когда Гон сосредотачивает все внимание на головке его члена и водит рукой по стволу, его язык мокро вылизывает каждый сантиметр чувствительной кожи. Подняв свободную руку, он хватает Хисоку за яйца — иногда, когда Гон дрочит, ему нравятся такие прикосновения, это почти болезненное давление. Хисока стонет и впивается ногтями в ягодицы Гона. Гон снова сжимает его в руке, мнет ладонью, пока вылизывает щелочку в головке члена Хисоки. Спустя секунду его рот без предупреждения заполняется вязкой обильной жидкостью; он закашливается и отстраняется, сперма вытекает из его рта и пачкает подбородок. Хисока издает довольный стон и осторожно проводит зубами по члену Гона, его ласки игривые, дразнящие. — Хисока, — хрипит Гон, вытирая горячую жидкость тыльной стороной ладони. Хисока не останавливается, лижет и отсасывает, не сбавляя темпа. Он сжимает губы, чтобы сдавить член Гона, скользит вверх и вниз. — Ах, Хисока, пожалуйста… Он сжимает бедра Хисоки, прикрыв глаза. Волна экстаза поднимается в нем, заполняет его, тянет на дно. Все его ощущения и мысли сводятся к возбуждению, весь мир сужается до крошечной точки удовольствия: рот Хисоки на его члене. Его бедра начинают дрожать в предвкушении большего. Хисока хватает его за внутренние стороны бедер, раздвигает его ноги, раскрывает его. Он так близок, так близок, так близок… Хисока хватает его ладонью за яйца и сжимает их. Гон кончает с криком; удовольствие оглушает его. Выпустив член изо рта, Хисока хрипло смеется.

***

На следующее утро, когда Гон просыпается, Хисоки уже нет. Солнечные лучи проникают через незашторенное окно, освещая пустую кровать. На груди Гона покоится его серебряная медаль, теплая и тяжелая.