Harlequin Romance

Когда Гон пытается встать, он тут же осознает, что забыл самое главное правило травм: наутро всегда больнее. Чтобы подняться, ему требуется три попытки, движения скованы болью и отеками, тело оцепенело. Его суставы частично не сгибаются, мышцы непроизвольно сокращаются, когда он пытается заставить их работать. Когда он наконец встает на ноги и плетется в ванную, его слегка шокирует то, что он видит в зеркале. Все его тело покрыто иссиня-черными следами ботинок — в некоторых местах в форме закругленного мыска или пятки, а в других можно отчетливо разобрать отпечаток подошвы. Большинство ударов пришлось на торс, но его руки и ноги тоже не пощадили, они тоже покрыты синяками. Хотя бы его лицо почти не пострадало, не считая рассеченной губы и пореза над левым глазом. Гон долго всматривается в свое отражение и вздыхает. Он точно не сможет скрыть это. Он даже не уверен, что способен добраться до кампуса на автобусе, если ему придется ехать стоя. Он смотрит вниз на почти пустую раковину: в металлическом стакане стоит опасная бритва и зубная щетка, рядом лежит кусок мыла. Они не дают ему никаких ответов. Он снова принимает душ — медленно, осторожно, — чтобы смыть запахи прошлой ночи, остатки липких жидкостей. Вытираться полотенцем — сплошное мучение, прикосновение пушистой ткани к болезненным синякам больше напоминает трение о бетон, чем о мягкий хлопок. Он кладет полотенце на место и ковыляет до спальни, поднимая с пола свою одежду и натягивая ее на себя. По крайней мере, она скрывает синяки. Гон добирается до гостиной и находит записку на кухонной столешнице, рядом с апельсином. «Ушел на работу. Оставайся столько, сколько захочешь. Можешь не закрывать за собой дверь». Вместо подписи рисунок клоунского лица. Гон берет апельсин и записку и садится за стол, осторожно опускаясь в кресло; зад вспыхивает болью. Гон очищает апельсин и медленно ест сочную мякоть. Кислый привкус помогает ему проснуться. Он смотрит на записку, лежащую рядом с горкой апельсиновой кожуры. Она написана аккуратным курсивом, в таком же стиле, в котором девочки в его старшей школе долго упражнялись писать в своих тетрадях с полями, заполненными сердечками и звездочками. В его сознании мгновенно возникает образ Хисоки, стоящего у кухонной стойки и пишущего это, уже с макияжем и на каблуках. Теперь, когда он провел ночь в доме Хисоки — тем более в его постели, — Гон думает, что лучше понимает фокусника. И в каком-то смысле так и есть. Раньше он бы никогда бы не подумал, что Хисока будет беспокоиться о нем настолько сильно, что захочет отомстить; пусть он и говорит, что его мотивация — это собственничество. Хисока не придерживается старомодных взглядов и не верит в честь или показные жесты внимания. У него не было причины заступаться за Гона. Но он сделал это. Из-за этого сердце Гона начинает биться сильнее, горячая кровь стремительно бежит по венам. Он улыбается клоунскому лицу на записке. Отправив в рот последнюю дольку апельсина, Гон достает телефон. По гугл-картам он видит, что дорога до кампуса займет примерно полчаса на автобусе. Он долго смотрит на экран. В это время суток автобус обычно забит людьми, которые едут на работу, и школьниками, которые спешат в школу. Он сомневается, что сможет простоять столько времени, зажатый в потной толпе, и выдержать тряску автобуса. Он проверяет свои средства в онлайн-банке. Деньги постоянно испаряются с аккаунта, но сейчас ему хватает на то, чтобы вызвать Убер до кампуса. Гон заказывает такси, затем выбрасывает апельсиновую кожуру и направляется к двери. Его ботинки ждут его на том же месте, где их оставил Хисока. Гон натягивает их и затем с сомнением смотрит на свою сумку; она весит прилично с его тяжелой формой, запасной одеждой и бутылкой с водой. Он закидывает ее на плечо и вскрикивает, когда она ударяется о его больное бедро. Он решает понести сумку в руках. Когда Гон спускается вниз, Убер уже ждет его на месте. Он залезает на заднее сиденье и откидывается на него, слишком усталый для дежурных разговоров. По дороге сюда он почти не видел район, его лицо было тесно прижато к теплой спине Хисоки. Теперь он видит, что это относительно богатый жилой район, менее подозрительный, чем окрестности «Арлекина». Они едут по улицам, окруженными зеленью, прежде чем выезжают на автомагистраль, направляясь к Калифорнийскому университету. Гон откидывает голову на подголовник и сидит с закрытыми глазами, пока они не добираются до места назначения. Автомобиль не из дорогих, с плохими амортизаторами; каждая выбоина, каждый канализационный люк и «лежачий полицейский» болезненно встряхивают его. Только когда водитель говорит: «Мы на месте», — Гон открывает глаза и видит вход, ближайший к его общежитию. Он вылезает, волоча за собой сумку, и, пошатываясь, направляется к своему корпусу. Он чувствует себя так, словно на него надели несколько бронежилетов, его тело тяжелое и неповоротливое. Ему приходится дважды останавливаться на короткой дорожке, чтобы отдохнуть, обхватив руками ноющий живот. Когда он наконец добирается до корпуса и достает пропуск, чтобы отпереть входную дверь, он вспоминает про три лестничных пролета до своего этажа и глухо стонет. Наконец, наконец-то он проходит мимо эвакуационного выхода и попадает в нужный холл, идет по длинному коридору до своей двери. Затем ключ попадает в замок, и Гон заваливается внутрь — теперь он может рухнуть на кровать и не двигаться в ближайшем обозримом будущем, или хотя бы пока Киллуа не вернется домой и- — ГОН! Киллуа с рывком встает из-за стола и несется через всю комнату, учебник падает и ударяется о деревянную поверхность позади него. Гон потрясенно смотрит на него — Киллуа сейчас должен быть на парах. — Где ты был? Уже одиннадцатый час, ублюдок, я ждал тебя все утро! — Киллуа делает ему захват за шею и играючи отталкивает его обратно к двери. Они часто применяли силу друг к другу, и каждый из них прекрасно осознавал, что другому это не навредит. Но в этот раз, когда Гон врезается в дверь, из его глаз сыпятся искры, и боль раздавливает его, словно каток для асфальта. Он роняет сумку, и его ноги подкашиваются, из губ вылетает громкий мучительный стон. — Гон! — Киллуа опускается на колени рядом с ним, его голубые глаза цвета летнего неба, теплые, добрые и обеспокоенные. Он протягивает руку и задирает одежду Гона, обнажая его покрытую синяками кожу. — Все нормально, — начинает Гон, болезненно улыбаясь и перехватывая руку Киллуа, убирая ее от ветровки. Киллуа поднимает на него взгляд. Он наклоняется ближе и мягко кладет ему руки на плечи, смотря прямо в глаза. — Это не нормально. Это, блять, совершенно ненормально. Гон — это сделал Хисока? Ты должен сказать мне, если он… — Взгляд Киллуа больше не теплый, но неожиданно жесткий, острый, как кремень. — Нет! Нет. — Гон качает головой. — Я ведь говорил тебе; он помог мне. — Он помог тебе, — тон Киллуа можно вносить в словарь как определение «скептицизма». — Ну конечно. — Конечно, — соглашается Гон. — Он отвез меня домой и позаботился обо мне. Киллуа одаривает его тяжелым взглядом, но не спрашивает то же самое по второму кругу. — Ладно. Если это был не он, тогда что произошло? — Несколько парней, которых я победил на соревнованиях, напали на меня. Думаю, у одного из них был шокер. Помню все весьма смутно. Они просто избили меня и ушли. И они забрали мою медаль. Но Хисока вернул ее. — Он запускает руку под одежду и вынимает медаль. — Хисока вернул ее, — повторяет Киллуа. — Почему? Как? — Ну… — Гон откидывает голову назад, на дверь. — Он захотел этого. Он спросил меня, кто это сделал, и я сказал. И он вернул ее. — Так просто? — Как-то так, да. — Послушай, Гон- Гон выпрямляется, глядя ему в глаза. — Киллуа, у Хисоки есть секреты. Как и у тебя. В вас обоих много мрачного, но вы мне все равно не безразличны. Я не хочу терять ни одного из вас. Если для тебя этого недостаточно… этого обязано быть достаточно. Хорошо? Киллуа смотрит на него широко раскрытыми и удивленными глазами. Затем он медленно вздыхает, сдаваясь. — Ладно; я не буду давить. Но я действительно хочу знать, какие уроды это сделали. Гон пожимает плечами. — Парни из Вашингтона. Гидо, Садасо и Ривельт. Я мог бы победить их, если бы они сражались честно. — Ебучие тру́сы. — Челюсть Киллуа напрягается, зубы скрипят. — С ними уже разобрались, окей? Давай просто забудем об этом. Я сражусь с ними на ринге в следующем году и покажу им, что могу победить честно и справедливо. — Да, — Киллуа вздыхает. — Да. Ты прав. Давай, тебе лучше прилечь. Я принесу тебе немного льда. О, и не хочешь немного обезболивающих? Гон моргает. — У тебя они есть? — медленно спрашивает он, пока Киллуа осторожно поднимает его на ноги, подставив плечо под его подмышку. — Это кампус университета, Гон. Спиды, барбитураты, крэк, мет и героин — нет ничего, чего бы я не мог достать. — В улыбке Киллуа есть налет жестокости; в отличие от Хисоки, ему это не идет. Гон качает головой. — Не-а. Я просто отдохну. Я быстро восстанавливаюсь; вот увидишь. — Надеюсь на это, потому что скоро у тебя экзамены. Хотя ты, возможно, мог бы взять больничный, если бы захотел. — Киллуа опускает его на край кровати, и Гон перекатывается на спину, уставившись в потолок. — Не, я буду в порядке. Он смутно думает о том, чем сейчас занимается Хисока. Сидит ли тот в чайном магазинчике, читая газету или крася ногти? Ему внезапно хочется написать ему, сказать, что он добрался до кампуса и что он в порядке, и поблагодарить за прошлую ночь. Люди вообще благодарят за секс? Это не странно? — Ты завтракал? Я могу сбегать в магазин, — говорит Киллуа, прерывая его мысли. — Не стоит. Мне сейчас хочется только поспать. — Все, чего желает его тело — это лежать неподвижно и восстанавливать силы. — Ладно. Я пойду, а то уже пропустил пару по анатомии утром. — Спасибо, что подождал меня, Киллуа, — Гон улыбается ему; Киллуа краснеет. — Не за что. — Он разворачивается и возвращается на свою половину комнаты, чтобы взять вещи. Гон пишет Хисоке сообщение, рассказывая, что он вернулся в свою комнату и что у него все в порядке — никаких «спасибо», — затем откладывает телефон и закрывает глаза. После того, как Киллуа запирает за собой дверь на ключ, он засыпает.

***

Некоторое время спустя он слышит, как хлопает дверь; верхний свет включается и светит ему в глаза. Гон стонет и переворачивается, прикрывая глаза рукой. — Гон, проснись. Он зарывается лицом в подушку. — Нн-х. — Гон! — Киллуа стоит рядом с ним и трясет его за плечо. Гон медленно моргает, приходя в себя, и смотрит на своего соседа по комнате. На улице темно, небо за окном черное; он проспал весь день. — Ч-что? В руке Киллуа зажат телефон. — Я только что листал новости. Там вышла статья о трех студентах из Вашингтона. В ней нет ни имен, ни фотографий, но написано, что они приезжали в город на спортивные соревнования. — И? Киллуа смотрит на него сверху вниз с суровым выражением лица. — И в ней говорится, что все трое были серьезно ранены. Больше никаких подробностей, но я поспрашивал в кампусе. Ходят слухи, что их кастрировали, Гон. Гон смотрит на него снизу вверх, шестеренки в его мозгах крутятся. На столе рядом с его кроватью жужжит телефон. Он дотягивается до него и видит, что пропустил несколько сообщений от Хисоки. Почему бы мне не зайти к тебе сегодня вечером? Уже выхожу из магазина. Я почти на месте, Гон~ Гон поднимает глаза. Киллуа все еще выжидающе смотрит на него. — Знаешь, — медленно начинает Гон. — Насчет Хисоки…