Harlequin Romance

Гон не тактичен, не красноречив и не находчив, когда дело доходит до того, чтобы подумать, прежде чем говорить. Он заставляет себя притормозить, пытается подготовить речь. Но все сводится к одному: Хисока убивает людей ради забавы — и денег. — Насчет Хисоки, — напоминает Киллуа спустя пару секунд молчания. — Он вроде как… — бзз! Гон бросает взгляд на свой телефон. Уже на месте. Тук-тук. ⭐^-^💧 — Эм. Хисока здесь. Я пойду- Он начинает вставать и внезапно обнаруживает, что просто не может этого сделать. Его тело полностью предает его, упрямо оставаясь в лежачем положении. Он потрясенно моргает. Такого с ним никогда раньше не случалось. Глаза Киллуа сужаются. — Он здесь? Что ты имеешь в виду? Мысли Гона обрываются, и он пытается переключить внимание со своего предательского тела на настороженного Киллуа. — Он решил заехать. Думаю, он хочет проверить, как я себя чувствую. — Гон показывает Киллуа экран телефона. — Ты можешь спуститься и впустить его? — Я не хочу, чтобы он здесь находился. — Пожалуйста, Киллуа? — Гон, блять, он только что кастрировал троих людей, а ты хочешь пригласить его в гости? Он маньяк! — Я мог бы умереть, — тихо отвечает Гон. — Они легко могли бы забить меня до смерти. Если бы я не очнулся, наверное, они бы так и сделали. Хисока был в ярости. — Это не оправдывает– — Киллуа. — Гон поднимает на него взгляд. — Давай не будем говорить об оправданиях чего-то неправильного. Ты впустишь его? Пожалуйста? Киллуа пристально смотрит ему в глаза, лицо у него гневное и напряженное. Наконец, он разворачивается на пятках, сложив руки на груди. — Ладно. Но это только начало. Он стремительно выходит из комнаты, хлопнув дверью, и оставляет Гона одного на кровати. Тот переворачивается на бок, затем медленно подтягивает тело в сидячее положение. Его кровать милосердно приставлена к стене из шлакоблока; он прислоняется спиной к холодной поверхности и закрывает глаза, глубоко и медленно дыша. В его сознании плавно всплывают образы Хисоки: фокусник над ним, с мягким и исступленным выражением лица, его глаза округлились от удовольствия, пока Гон отсасывает ему; Хисока утягивает его в поцелуй, впиваясь в его рассеченную губу, и размазывает кровь по лицу; рука Хисоки сжимает его мошонку, удовольствие и боль толкают его за грань. Хисока вернулся домой и занялся с ним любовью после того, как кастрировал парней, что избили его. Он был возбужден, хотел его, жаждал удовольствия. Не чувствовал ни капли раскаяния. Но если бы он о чем-то сожалел, то не был бы Хисокой. — Мне плевать, — раздается рык Киллуа из коридора, и затем тот пинком распахивает дверь. Гон с любопытством поворачивает голову, и Киллуа врывается в комнату. Хисока следует за ним. Фокусник улыбается так, будто его посвятили в какую-то тайну, в руках у него маленький белый пакет. Он останавливается в дверном проеме и оглядывается — смотрит на две кровати, два стола и два шкафа. И на двух парней; Гон сидит на кровати, а Киллуа стоит посреди комнаты, с раздражением сложив руки на груди. — Какая очаровательная комната, — мурлычет Хисока. — Вы двое делитесь друг с другом почти всем. Мм, Киллуа? Киллуа бросает на него гневный взгляд. — Я только что рассказывал твоему прекрасному соседу по комнате, что прошлой ночью я был благословлен твоей компанией. Конечно, мое скромное жилище может похвастаться только одной кроватью. — Его улыбка расплывается в оскал; лицо Киллуа мрачнеет. — Но не стоит беспокоиться. Я как следует позаботился о Гоне, — его голос низкий, вибрирующий. Гон краснеет. — Хисока! Что ты принес? — спрашивает он, надеясь переключить внимание фокусника на что-то другое, прежде чем Киллуа попытается его придушить. Хисока моргает, оглядываясь на него. — Небольшой подарочек для тебя. В конце концов, ты это заслужил. Гибискусовый чай. Хватит, чтобы заварить на троих, — добавляет он, бросая взгляд на Киллуа и сверкая золотыми глазами. — Ох. — Гон опускает глаза на маленький пакет. — Особый сорт? — спрашивает Киллуа, все еще не отрывая от Хисоки взгляда. — С просто убийственным ароматом, — с улыбкой заверяет Хисока. — Ты… — начинает Киллуа срывающимся голосом; Гон вмешивается. Его живот болит от напряжения, плечи утыканы булавками и иголками. — Слушайте, вы двое. Хватить грызться между собой, пожалуйста. Хисока, Киллуа расстроен из-за того, что ты сделал с теми парнями прошлой ночью. Хисока лукаво моргает. — Я? Разве я не могу ответить за боль, которую причинили моему самому дорогому человеку? — Ты отрезал их сраные яйца, — рычит Киллуа. — Ты не романтик, ты психопат. — Что-то я не припоминаю, чтобы в вечерней программе была кастрация, — отвечает Хисока, приложив палец к вискам, изображая глубокую задумчивость. Затем он моргает и улыбается, будто его осеняет. — Но, конечно, я не единственный, кто беспокоится за Гона, не так ли? Киллуа отшатывается. — Ты обвиняешь меня? — Любовь заставляет нас делать странные вещи. Особенно если мы выросли в логове профессиональных убийц с откровенной помешанностью на этике мести. Как там поживает Иллуми, Кил? Он все еще присматривает за тобой? Киллуа смотрит на него широко распахнутыми и растерянными глазами. — Конечно, я уверен, что когда Гон вернулся этим утром, он рассказал тебе обо всем, что произошло. У тебя было несколько часов, чтобы найти их; они точно не смогли бы быстро передвигаться после прошлой ночи. А затем… чик-чик. — Он несколько раз сводит два пальца, будто режет что-то ножницами. — Больной ублюдок, я бы не– — Ты бы не причинил кому-то боль, чтобы отомстить за Гона? Не убил бы кого-то ради него? Он твой единственный друг, твой первый друг. А все первые разы всегда особенные. — Хисока протягивает руку, чтобы подцепить длинным ногтем подбородок Киллуа; Киллуа бьет его по руке, тяжело дыша. — Он не просил меня об этом, — рычит Киллуа. — И я знаю, что тебя он тоже не просил. Гон бы не стал этого делать. — Он разворачивается с широко распахнутыми глазами. — Гон — я бы не стал. Я не- — Хисока, — коротко говорит Гон, прерывая умоляющие протесты Киллуа, — любит врать. Хисока бросает на него взгляд. — Ты думаешь, я вру? Разве ты не должен верить тому, кому отдал свое сердце? — Ты не становишься менее важным для меня, пусть ты и лжец. Но ты не должен дразнить Киллуа. Он очень серьезно относится к своей семье. Поэтому, пожалуйста, скажи правду. Фокусник вздыхает, пожимая плечами. — Хорошо. Что ты хочешь узнать? — Это ты кастрировал тех ублюдков? — спрашивает Киллуа хриплым от напряжения голосом. — Что ж, все остальное помешало бы им участвовать в соревнованиях в следующем году. А Гон подчеркнул, что хочет снова сразиться с ними. Киллуа смотрит на него не моргая. — Ты думаешь, что после этого они вернутся в дзюдо? — Вернутся они или нет — это их выбор. Они могут это сделать, — пожимает плечами Хисока. — Я не несу ответственности за их преданность спорту. — Нет, всего лишь за отрезанные яйца. Улыбка Хисоки становится хищной. — Давай не будем притворяться, что ты не бы сделал чего-то похуже и по меньшей причине. И давай не будем притворяться, что, будь у тебя такая возможность, ты бы не поступил так же, как я. Ты делаешь вид, что теперь ты изменился, Киллуа, но в твоих глазах я вижу иное. Киллуа скрипит зубами, его глаза сужаются и темнеют. — Прекрасно, — мурлычет Хисока. — Возможно, теперь ты будешь не против попробовать чай? — Я не хочу твой сраный чай, — рычит Киллуа. — И посетителям запрещено находиться в общежитии в ночное время. Поэтому заканчивай с тем, за чем ты пришел, и уходи, иначе я сообщу о тебе нашему завхозу. — Я хотел бы посмотреть на этот разговор, — улыбается Хисока; Гон молча возражает — ему нравится их завхоз. Фокусник подходит к столу Гона и ставит на него чай. — Я пришлю тебе инструкцию по приготовлению, — говорит он Гону. Затем он наклоняется, одной рукой опираясь на матрас, и целует Гона прямо в губы, с зубами, языком и влажным стоном. Киллуа показывает средний палец за спиной Хисоки; Гон думает, что Хисока, скорее всего, знает об этом. Затем Хисока отстранятся, соблазнительно облизывая губы. — Возвращайся ко мне поскорее, Гон, — мурлычет он. Гон кивает. — Обязательно. Глаза Хисоки поблескивают. — Вот и отлично. Пока-пока, Киллуа, — добавляет он, помахав рукой. — Пошел к черту, — огрызается Киллуа и хлопает дверью, как только тот уходит. На мгновение воцаряется тишина. Затем на столе Гона пакетик с чаем с тихим звуком падает на бок. — Я бы точно не стал это пить, — морщится Киллуа. — Он стоит сотни долларов. — В нем наверняка что-то типа змеиного дерьма или чего-то подобного. Или обычная отрава для сорняков. Гон качает головой. — Не-а. Хисока очень серьезно относится к чаю. К тому же, если бы он хотел кому-то навредить, то не стал бы заморачиваться с тем, чтобы отравить. Он бы просто– — Отрезал яйца? — спрашивает Киллуа. — Слушай, Гон, я знаю, что ты не хочешь, чтобы я вмешивался, но– Гон смотрит на него и улыбается. — Киллуа, спасибо. Киллуа тут же запинается. — Ты благодаришь меня? — Ты волнуешься за меня. Я знаю это. А Хисока жесток и опасен; это я тоже знаю. Но мы трое… мы ненормальные. Мне нравится Хисока — он красивый и яркий, и он заставляет меня чувствовать себя живым. Он не смог бы мне понравиться, если бы во мне тоже не было чего-то немного странного. И поскольку я знаю, что ты понимаешь, что значит быть другим, я хочу, чтобы ты принял это. Ты мой лучший друг, Киллуа — иначе мне будет грустно. Киллуа вздыхает. — Ты просто чертов манипулятор, ты знаешь об этом? Гон ухмыляется. Киллуа продолжает: — Слушай, я не буду говорить, что он мне нравится, потому что это не так. Но пока ты будешь держать ухо востро, я буду держать рот на замке, ладно? — Спасибо, Киллуа! — Ага, не стоит благодарности. — Киллуа отворачивается, закинув руки за голову, и уголки его рта ползут вверх. Гон улыбается и прикрывает глаза.