Ночи бессонные, ночи безумные

Проснуться было тяжело, несмотря на то, что он практически не спал. Веки были тяжёлыми, он провел ладонью по щетине и недовольно поморщился. Но настроения бриться не было. Натянув форму и туго застегнув ремень (который приходилось все больше затягивать с каждым днем, проведённым в этом Богом забытом городишке), полководец Александр Блок, набрав пригоршню воды, сполоснул лицо и провел мокрой рукой по волосам с проглядывающей сединой, убирая их с усталого, изрытого шрамами лица. Сегодня был ещё один день в Горхонске во время эпидемии Песочной чумы. На весь город было два с половиной врача, причём одним был бакалавр Даниил Данковский, вторым был Станислав Рубин, местный врач, а половиной — Артемий Бурах, сын местного травника, кажется, или кем он там был, лекарем, знахарем, неважно. Суть была в том, что научного подхода от этого Бураха было дождаться невозможно, и образования у него, считай, не было. Была ещё странная, загадочная девочка, Клара, Самозванка, Воровка, все называли её по-разному, ходили слухи, что она или излечивает прикосновением своих чудесных рук, или наоборот, заражает человека. К счастью, у Блока не было шанса проверить это "чудо" на себе. Возможно, только пока. С Данковским вышел казус — бакалавр устремился туда, куда был заказан путь чужакам, и это была сущая удача, что Блок успел о том узнать и направить солдат в Бойни, чтобы те забрали неугомонного бакалавра и не дали избавить город от ещё одного врача. Последний явно был дезориентирован после пробуждения, но через пару минут благополучно встал на ноги. Руку, протянутую Блоком, он пожал, перчатка к перчатке, но будто с опаской, и тут же потом спрятал руки за спиной, тёмными глазами наблюдая за полководцем, который словно машинально говорил заготовленные мысли. От того взгляда становилось не по себе. Высокомерный? И да, и нет, но безусловно закрытый от внешнего мира и не выдающий никакой реакции на слова Александра, кроме того внимания, которым одаривают тех, избегать встречи с кем было бы невозможно, но очень и очень бы хотелось. В следующие визиты он руки не жал, а лишь кивал заместо приветствия и сразу переходил к теме разговора, которая интересовала его в тот день. Один из тех визитов Бакалавра пересёкся с визитом Артемия Бураха, и Блок, конечно, был наслышан от Клары, что те двое терпеть друг друга не могут, однако ожидать не мог, что стоило появиться в проёме двери широкоплечей фигуре гаруспика, Даниил ощетинился, как ёж, а в глазах зажглись нехорошие искры злости. Спешно закончив разговор, он пулей вылетел из комнаты, удивительно ловко обогнув Бураха. Тот же был спокойнее мертвого. Другое понимание взаимоотношений этих двоих ему принёс один из обходов улиц города. Уже издалека он услышал повышенный тон голосов, а потом и увидел, как Данковский, оставив на мостовой свой многострадальный саквояж, размахивает руками, что-то раздражённо доказывая стоящему напротив и сложившему руки на груди Бураху. Одежда обоих была в засохшей и не очень крови, лица измождены, однако это не мешало ни тому, ни другому пререкаться, как собакам, пока один из них не прервал ссору, практически перешедшую на рукоприкладство, если судить по бакалавру, хватавшему за воротник собеседника и намеревавшемуся впечатать свой кулак ровно тому в нос. Артемий Бурах, в последний раз что-то рявкнув, перехватил обе руки, скидывая их с себя, а потом начал что-то говорить, не кричать, а именно говорить, сдержанно, глухо. И вся злость, окружавшая этих двоих, начала опадать, как туман на нивы, и Данковский опустил руки, кажется, остывая, а потом и отвернулся, пряча глаза. Александр Блок, генерал Пепел, спешит продолжить свой путь, чётко выбивая дробь по мостовой грязными военными сапогами. Данковский упирает взгляд в эту прямую спину, однако она и остаётся прямой, без стыда и сомнения, с непоколебимостью скалы. Как и положено вести себя полководцу. Снится набережная. Тёплый вечер. Яркие огни, шум моря в двух шагах, шампанское, разговоры и смех, радостные и лёгкие люди вокруг. Студент черноволосый, с тёмными глазами и ехидной улыбкой, все ещё ходит без перчаток, сидит напротив, сам Александр довольно оправляет новую форму с трёхзвездными погонами, и фонари отблескивают в морской глади даже вдалеке, а где-то неподалёку стоят корабли. Парусные, красивые, стройные, зацепившись якорями за дно, покачиваются на мирных волнах. Из ресторана доносятся звуки рояля, что-то из сочинений того композитора, грёзами которого заражался каждый, в котором была хоть капля веры в чудесное будущее, что-то лёгкое, блистающее, сверкающее в пене моря и вина и в разноцветных лампах; и он смеётся, держа за руку Даниила, напевает что-то из забавных романсов, буквально пару строк, от которых они хохочут до слёз; Саша, Саша, дорогой ты мой; и шрамов у них нет ни от заточек, ни от картечи, и ничего не болит, и ничего, и никогда; Господи, что же это такое, как же хорошо, и перед глазами все смазывается, как свежие краски на холсте, и вовсе не из-за шампанского… Боже, это сон, это сон. И он просыпается со стучащим в горле сердцем, просто чтобы всю оставшуюся ночь слушать стенания на улице, мучительные и мучающие крики, и шипение огня, и громкие, оглушающие выстрелы. Ему предстоял ещё один день.

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем.