Перья черные, дым белый

      Грабить церкви век от века становилось все сложнее.       Еще лет сто назад все было предельно просто: заходишь, берешь, что нужно, выходишь. Одинокие сторожа проблемой никогда не были, а их собаки боялись его до дрожи. Но потом люди придумали камеры видеонаблюдения, системы сигнализаций, и к новому миру пришлось приспосабливаться. Вновь.       Подтянулся на руках и, осторожно приоткрыв окно — единственное, чьи петли не скрипели, пришлось позаботиться и об этом, — бесшумно спрыгнул внутрь.       Тишина.       Не завыла сигнализация. Не залаял старый пес, мирно спавший в будке на церковном дворе. Отлично. Но все равно лучше бы убраться отсюда как можно скорее.       Пол привычной болью обжигал ступни, пока он шел к алтарю. Эхом отдавались шаги.       С каждым веком боль становилась все слабее. Сначала он наивно надеялся, что это будто бы потому, что он сам меняется, возвращается каким-то неведомым образом назад. Но потом понял. Даже без ехидных замечаний Йохана догадался.       Не он менялся.       Люди менялись.       А с ними — сила их веры. И сила святых стен.       Ангелам на фресках он показал средний палец.       Снял со спины походный рюкзак, закатал рукава мотоциклетной черной куртки и белой рубашки под ней и натянул толстые резиновые перчатки. Рюкзак был полон пустых бутылок.       Запасы святой воды дома подходили к концу. Слишком много он ее истратил на того ублюдка сегодня — ну да ничего, посидит пару месяцев в лимбе, подумает над своим поведением и еще трижды потом подумает, а стоят ли люди того, чтобы вселяться в них и нарываться после на злого экзорциста. Оставалась еще, конечно, пятилитровая канистра, но, черт возьми, лучше бы ее приберечь на черный день. В прошлый раз отсутствие воды чуть ли не стоило ему второго крыла. Повторять прошлый опыт его совсем не тянуло.       Как и вновь знакомиться с очередным священником, который бы просто выдавал ему новую порцию святой воды в нужный момент. Священники — люди. А люди имели свойство умирать.       Хватит с него.       Он по горло сыт и самим собой.       Двадцать литров освященной воды из купели жгли спину даже сквозь пластик и жесткую спинку рюкзака.       Все так же осторожно выскользнул обратно на улицу, закрыл за собой витражное окно. Слепой взгляд стеклянного ангела с укором глядел куда-то поверх его головы. Ухмыльнулся. Тупое желание взять с собой маркер и пририсовать им всем усы раз от раза становилось все сильнее.       Едва не забыл включить сигнализацию обратно.       Седло припаркованного в соседнем переулке мотоцикла было мокрым от успевшего пролиться дождя. Рев заведшегося двигателя прокатился по стенам домов, наверняка перебудив полквартала. Ну и хрен с ними, с недовольными. Было бы куда хуже, если бы он их периодически не будил. Пусть они и об этом никогда не узнают.       Рюкзак тяжело оттягивал спину. Спрятанные крылья ныли от такой близости к святой воде.       Ветер бил в опущенное забрало черного защитного шлема.       Дела на сегодня он закончил. А значит — домой, к окраинам никогда не спящего Мюнхена, в холодную однушку на восьмом этаже. К прокуренной насквозь кухне, продавленному дивану, оставшемуся то ли от прошлых, то ли от позапрошлых хозяев, и почти пустому холодильнику — вспомнить бы об этом у ближайшего к дому круглосуточного магазина.       Йохан говорил, что только безумный идиот будет так жить.       Он никогда не отрицал обратного.       Двигатель мотоцикла рычал, пожирая добрую треть его скудного бюджета. Одна треть уходила на бензин, еще одна на оплату все той же квартиры, и еще одна на продукты — хотя Йохан всегда язвительно утверждал, что большую часть он все равно тратил на сигареты.       Иногда Йохан бывал по истине чертовски прав.       Но знать ему об этом совсем не обязательно.       Ночной ветер — густой от сырости, хлещущий плетьми вновь начавшегося дождя по забралу шлема и плечам. Хотелось плюнуть на все, вырулить на автобан, выпустить крылья, почувствовать ветер в перьях, разогнаться до предела, так быстро, чтобы второе крыло тоже как будто бы снова было способно поднять его вверх, так быстро, чтобы он снова верил, что врезаться, разбиться — это и правда страшно.       Поворот на автобан он проехал мимо.       Среди однотипных новостроек рев двигателя звучал сиротливее, чем в кварталах старого города.       Припарковался прямо у подъезда, как и обычно. Еще никто ему свое недовольство в лицо не высказывал, так что его все более, чем полностью, устраивало. На обычной парковке для автомобилей оставлять его он все же опасался.       Устало стянул с головы шлем, подставляя лицо под ледяные струи дождя. Простуда, как и рак легких, ему не грозили. Уже лет как пятьсот. И можно было просто стоять, запрокинув голову, мысленно подсчитывать, сколько денег у него осталось в кармане, не удивляться, что — черт, да твою же мать — предсказуемо хватало только на курево.       И, ругаясь, идти в магазин. Со шлемом в руках, как с черепом старого врага.       Йохан бы не оценил.       Квартира встретила его холодом и запахом застарелого сигаретного дыма. С облегчением скинул рюкзак со спины, подавив подсознательное желание пнуть его подальше от себя, и сбросил промокшую куртку. Массивная железная дверь закрылась на три замка.       Правое крыло тяжело шлепнулось на пол, левое едва не снесло вешалку.       Потянулся, осторожно расправляя затекшее крыло. Квартира двумя вещами была хороша — небольшой платой за аренду и отсутствием узких коридоров, чему его крылья каждый вечер воздавали хвалу.       Зашуршала только что купленная упаковка.       Щелкнула в темноте зажигалка, осветив его лицо.       И тут же погасла.       Здесь кто-то был.       Делая вид, будто он ничего не заметил, осторожно вытащил из кармана массивное распятие на цепи и намотал его на руку. Ожог от него на бедре не сходил уже долгие годы, как и ожоги на ладонях — крест жег даже сквозь кожу перчаток.       Приподнял левое крыло над плечом, приготовившись к удару.       Кто нашел его?       Сегодняшний урод? Или кто-то из давних знакомых?       Лицо словно прорезал злой оскал.       Что ж, его шкура не так дешева, как могла бы показаться на первый взгляд.       Прислушался, продолжая изображать неведение. Кухня. Чужак был там. Ждал его в засаде.       Это его квартира. Его территория. Его убежище. Его не выдаст даже шелест перьев волочащегося за ним крыла. У чужака здесь нет власти, и никогда не будет.       Три шага до кухни.       Раз.       Два.       Тр…       — Усраться можно, какой ты грозный.       На стуле, закинув бесконечно длинные ноги на подоконник, сидел Йохан.       — Я почти испугался, — доверительно сообщил он, приняв более-менее адекватное положение и разве что чудом не задев горшки с цветами. — Думал, все, ты опять с катушек слетел, раз так гостей встречаешь.       Тяжело вздохнув, потер переносицу.       Тело медленно расслабилось. Опустилось вниз крыло.       Черт подери.       Спросил устало:       — Ты что здесь забыл?       И Йохан — пестрая рыжая катастрофа под два метра ростом, самая колкая заноза в заднице на свете, тот, кто убил его однажды — широко улыбнулся:       — У меня возникли небольшие проблемы. Не против, если я поживу тут у тебя немного?       Нахмурился, разматывая цепь распятия и кладя его на разделочный стол. Перчатки бросил туда же.       — А я-то здесь причем?       У Йохана глаза такие почти не привычно серьезные.       — Герман.       Такие почти не привычно старые.       — Мне идти больше некуда.       ***       Грабить подпольные игорные заведения век от века становилось все скучнее.       Серьезно. Никакого азарта и интереса не осталось. Все время одно и то же. Обманывать беспристрастные — ха! — всевидящие — ха-ха! — машины было чуть ли не проще, чем людей.       И определенно не так весело.       Но в его руке покачивался увесистый чемоданчик с крупными купюрами, но трое подозрительных личностей за спиной уже перерезали друг друга по неизвестной им самим причине, но ночь ласково принимала его в холодные сырые объятия. И он отдавался ей, будто умелой любовнице. И шел по улицам, едва не приплясывая на месте, и фальшиво насвистывал под нос фривольную песенку времен Людовика Баварского.       Ночь была диво, как хороша. Ночь требовала бутылки хорошего дорогого вина, на которое у него теперь были самые настоящие деньги, а вовсе не иллюзии, годившиеся только для одного дела, почти святого: позлить Германа. Самое смешное, что каждый раз тот закипал, как в первый.       Ночь стелила ему под ноги блестевшую от дождя в рыжем свете брусчатку. Шептала на уши о том, что в двух кварталах отсюда — отличный бар, и только его, рыжего, как пламя ее фонарей, там и не хватает. Стучала колесами проезжавших мимо запоздалых пустых трамваев. Ерошила ледяным ладонями перья сложенных спрятанных крыльев.       На первый знак он наткнулся у безымянного кафе.       Человеческое видение мира ограничено. Их глаза считывали лишь часть реальности, а мозг регистрировал только часть той части. Наверное, он никогда не забудет, что почувствовал, когда после смерти его выкинуло обратно сюда. Сначала страх, конечно.       Но потом он будто проснулся.       Человеческое видение мира неполноценно. Люди смотрели и не видели. Люди читали знаки, но не понимали их смысл. Люди видели рисунки на стенах, оставленные их глупыми сородичами, а другие не замечали.       Не видимый людям знак кричал: «Пора избавиться от экзорциста!»       Ладони непроизвольно сжались в кулаки.       Оглянувшись по сторонам, протянул руку и коснулся знака. Сегодняшний. Свежий. Значит, все еще не так паршиво.       Томные объятия ночи пропали с плеч.       Да нет. Чтобы спустя столько лет хоть кто-то понял, что пора объединиться? И чтобы еще хоть кто-то решился на это? Бред. Такие, как они, на это не способны.       Бред. Точно бред.       Он невольно ускорил шаг. Но, глядя по сторонам, не мог не видеть.       «Пора избавиться от экзорциста!»       «Пора избавиться!»       «Пора!»       Кричали стены домов на десятках улиц.       И несколько таких, как он, как тот, кто начертал знаки, оставили свои подписи. Они согласны. Они готовы даже работать вместе.       Он сжимал зубы до скрипа.       Этот идиот не должен увидеть знаки. И знать о них тоже не должен.       Пойдет ведь разбираться, полезет на рожон, как и всегда, и огребет неприятностей на свою дурную голову. Выйдет чертовски несправедливо и обидно. И глупо.       И, эй, это злило.       Пять сотен лет нервотрепки в его несравненном исполнении против банального желания остальных причинить физический вред? Ни попыток понять, почему этот ненормальный вообще взялся за такое дело, ни малейшего проявления любопытства? Как минимум оскорбительно.       Серьезно, демон, изгоняющий демонов, вообще никого не смущал? «Эй, мы тут все подумали, что в этом нет ничего удивительного, все в порядке вещей, этому ублюдку просто нравится мешать нам охотиться, давайте уже соберемся и наваляем ему». Так, что ли?       Нет, ладно, вопрос «что он вам сделал?» даже не стоял. Понятно, что. Сам по его вине в иное время чуть ли не месяцами просиживал в лимбе, надеясь, что и в этот раз ему повезет и он вернется назад, а не застрянет там наедине со всеми душами, с которыми когда-либо имел дело.       До сих пор везло.       Но липкий страх между лопаток, запрятанный в самом основании крыльев, остался с ним навсегда.       Неудивительно, что каждый, кто когда-либо лишался по милости Германа тела, желал этому идиоту смерти. Сам бы к ним присоединился, помог бы изобрести самую жестокую казнь, самую страшную пытку, если бы не одно — ладно, несколько — «но».       Но изводить живого и здорового Германа было куда веселее. Но пить в одиночестве даже самое лучшее вино на свете было откровенно скучно, даже если единственной альтернативой была постная занудная рожа со стаканом томатного сока напротив. Но все остальные были еще хуже. Но — эй, так и быть, себе-то врать точно не стоит — они успели почти подружиться за эти пять веков. Пусть Герман это вряд ли когда-то признает. Все еще за свою смерть обижался.       Человечество началось, когда одна обезьяна взяла в руки палку, чтобы избить другую. И спустя долгие тысячелетия метафорической передачи по наследству метафорической же палки та метафорически попала в руки Герману, и он не подвел своих гордых предков.       Выражаясь опять-таки метафорически, у Германа была патологическая тяга грозить метафорической палкой Богу, Сатане и вообще всем, кто под эту метафорическую палку попадался.       Разве это не смешно?       Ночь успокаивающе гладила его холодными ладонями ветра по плечам, трепала полы длинного вельветового плаща. Он нарвался бы рано или поздно, не так ли?       Не так ли? — спрашивали рыжие, как и он сам, фонари. Какая разница? Он изначально был обречен, и ты знал это. Ты знал это всегда, потому что, прожив в этом мире девять столетий, тяжело остаться глупцом. Глупцы висят на скалах, крыльями прибитые к камням, и считают минуты до следующего прилива. А твои крылья целы и невредимы, готовы в любой момент поднять тебя в небо, твои легкие не заполнены водой, а под ноги ласково ложится брусчатка старого города.       Вспомни сам, ты же долгие годы думал, что он просто-напросто непроходимый тупица, пока не понял, что дела его куда хуже: на самом деле он явный псих и мазохист.       Уйди. Это же так легко. Ты всегда уходишь.       Вновь заморосил дождь.       Понял вдруг, что бродил все это время кругами.       «Пора избавиться от экзорциста!»       Зачем обременять себя лишними проблемами? Так уж и нужна тебе эта занудная рожа со стаканом томатного сока вместо вина в одной руке и метафорической палкой в другой?       Уже четверо. Четверо подписались на то, чтобы собраться вместе и напасть. В два раза больше, чем вас, если ты останешься, математика предельно проста, понятна даже уличным фонарям, рыжим, как и ты.       «Пора избавиться от экзорциста!»       Не тебе ли досталось больше всех? Разве ты не хочешь отомстить? Сравнять счет? Заставить его чувствовать то же самое? Так поступают все.       Зло мотнул головой. Намокшие пряди длинных волос плетьми хлестнули по лицу.       И вновь протянул руку, кончиками пальцев касаясь очередного знака.       Короткая вспышка.       Теперь пятеро. Он в деле.       Фонари одобрительно молчали. Он скалил в полуулыбке зубы. Ложилась под ноги брусчатка, и дорога больше не заворачивалась кольцом в кусающую себя за хвост змею.       Настало время для еще одной лжи.       И будь он проклят — снова, ага, в очередной чертов раз, — если позволит четверым осмелевшим демонам навредить этому идиоту.       Дорога не заворачивалась в змею, и у его пути была теперь точная цель, а в кармане звенели ключи от нужной квартиры. Герман сам их ему вручил, когда только переехал туда.       Лучше присмотреть за этим ненормальным. В конце концов, в комплекте с метафорической палкой в руках у него имелось не менее метафорическое шило в заднице. Опасное и для окружающих, и для него самого сочетание.       А потому…       — Не против, если я поживу тут у тебя немного?       И Герман — мелкий, ниже его на голову, то ли нелепый, то ли устрашающий с этими его сложенными в боевой порядок крыльями (пусть и одно бесполезно волочилось по полу), так похожий на стрижа — пародию на хищную птицу, тяжело опустил плечи. Прикрыл глаза.       Выдохнул раздраженно:       — Черт с тобой. Оставайся.       ***       Тяжело вздохнул, откинув голову назад и несильно ударившись затылком о стену. Крылья безвольно раскинулись по обе стороны от мягкого табурета. Глаза отчаянно слипались.       Но в ванной шумела вода, но даже ее шум не мог перебить фальшивые завывания Йохана, так и не понявшего за все долгие годы своей жизни, что певец из него, как из коровы скаковая лошадь — и почему-то сказать ему об этом язык так до сих пор и не повернулся. Но нужно было сначала узнать, что за проблемы возникли в очередной раз у этого старого лиса, и на сколько все плохо, если он решил не рисковать и спрятаться именно в его квартире — самом защищенном от демонов для демонов месте в этом городе. Они в четыре руки пять лет назад возвели вокруг нее все известные им охранные заклинания. И если Йохан пришел к нему, а не залег в одной из своих берлог…       Больше похожее на скрип пилы пение прекратилось.       Довольный, как лис после удачного нападения на курятник, Йохан развязной походкой вышел из ванной.       Наградил его косым хмурым взглядом, даже не пошевелившись:       — Это мой, вообще-то.       Тот удивленно оглядел себя, словно только сейчас обнаружив на себе махровый халат, едва прикрывавший колени.       — Ой, не будь жадиной, — хмыкнул он, тряхнув мокрой рыжей гривой. Капли воды сорвались с кончиков волос. — Это случайно не тот, который?..       Отрезал:       — Нет.       Йохан расплылся в широкой ехидной улыбке.       — Тот-тот, я его помню. А те тапки в виде зайчат, которые я тебе на Рождество приволок?       — Выбросил.       — Я их в прихожей видел.       — Понятия не имею, о чем ты.       — У них пятки стоптаны.       — Зимой полы холодные.       Запрокинув голову, Йохан громко расхохотался.       Уязвленно скривился и спешно попытался припомнить, что же еще ему лучше бы спрятать пока куда-нибудь подальше. Как назло, на ум ничего не приходило. А думать следовало как можно быстрее, потому что Йохан, шлепая по полу мокрыми босыми ногами, уже дошел до комнаты.       Крикнул, успев до того, как тот упал на диван:       — Ты спишь на полу!       Йохан обернулся. Взгляд его был полон укора.       — А подушку мне тоже с пола насобирать, что ли? — он красноречивым жестом обвел лежавшие всюду перья. — Ты бы хоть прибирался иногда, вот серьезно. Не квартира, а мечта аллергика.       Тяжело мотнул головой. Ему бы кофе себе налить хотя бы, но руки совсем не поднимались.       Ныли ожоги на ладонях. Ломило крылья.       Ему бы разобрать рюкзак, скинуть с себя хотя бы жилет и развязать галстук, расстегнуть ворот рубашки и закатать рукава, почувствовать бы себя уже живым — но силы остались только на то, чтобы не дать векам опуститься.       Напомнил устало:       — У тебя не может быть аллергии.       — Я образно, — фыркнул Йохан. — А если бы это не я к тебе завалился? Ты же даже крылья не успел бы убрать.       — Без разницы.       — «Без разницы», — передразнил он, высунув язык. — У тебя и так только одно осталось. То есть почти ничего, понимаешь?       Равнодушно пожал плечами.       Бесполезными придатками раскинулись по обе стороны от табурета крылья. Черные, острые, быстрые, как у стрижа.       Были когда-то.       Крылья погубили его собственные гордыня и неосторожность. Он думал тогда, что сильнее всех на свете. Он считал тогда, что из лимба нет возврата. Он не знал еще, какая у демонов хорошая память. Особенно у старых.       — Эй! — почти обеспокоенно окликнул его Йохан, быстрыми шагами пересекая коридор. — Все хорошо?       Заморгал, поднимая голову. Уснул. На короткую секунду.       Паршиво.       Ему нельзя так выматываться. Слишком опасно.       — Эй!       Йохан поймал его за плечо, когда он начал заваливаться набок.       — Да что с тобой?       Он был почти встревожен.       Отмахнулся, поморщившись и поднимаясь с табурета:       — Все в порядке, — мир качнулся, и ему пришлось ухватиться за столешницу, чтобы не упасть. Рванул второй рукой галстук и наконец стянул его через голову. — Был сегодня на святой земле после того, как послал одного урода к чертовой матери. Потом всегда так бывает.       Скривил губы, поймав взгляд Йохана, в котором на миг проскользнуло нечто похожее на страх.       — Можешь в рюкзак заглянуть, если интересно. Я его у двери бросил.       Йохан неуютно дернул плечами.       — Я и отсюда чувствую, — он отвел глаза. — Святая вода. Кивнул:       — Двадцать литров. На месяц хватит точно. Все жду, когда какой-нибудь умник догадается подкараулить меня вот такого у церкви.       — Дураки долго не живут.       — О, нет, — расплылся в злой усмешке. — Дураки живут долго. Но мучительно.       Жилет полетел туда же, куда и галстук. Ко всем чертям. Крылья не мешали снять его.       Йохан скользнул по ним взглядом — по сложенному левому и безвольному правому.       — Крылья…       — Да, — подтвердил отрывисто. — Не могу пока больше их прятать. Ноют.       И поморщился, когда тот вновь оглядел пол. Черные перья, которые он не успевал убирать. Слишком много черных перьев.       Когда все это произошло? В какой момент они перестали опасаться показывать друг другу свою слабость? Когда самой лютой местью, самой страшной угрозой от Йохана стал неприличный рисунок перманентным маркером на лбу?       Сколько лет назад?       Йохан ведь убил его однажды.       Когда он начал ощущать неправильное беспокойство за кого-то… кого-то вроде него самого?       — Расскажешь, что у тебя произошло?       Йохан неопределенно развел руками.       — Ничего интересного. Но лучше залечь на дно ненадолго. На всякий случай.       Кивнул, соглашаясь. Знал откуда-то: он бы сказал, если бы было что-то серьезное. Или вообще бы не пришел сюда, чтобы и его ни во что не втягивать.       Как же это было странно.       Ощерился, поняв, что он на него смотрит:       — Что?       Йохан поднял брови:       — Ты спать-то собираешься? Если помрешь от недосыпа, это, конечно, будет чертовски смешно, но в лимбе тебе не понравится. Поверь мне.       Отвернулся.       — Я не стану извиняться.       — Я и не жду. И тоже не стану.       Йохан вздохнул — почти так же устало, как и он сам.       — Герман, серьезно, иди спать. Я устроюсь как-нибудь.       «Не волнуйся», — повисло в воздухе недосказанным.       Он и не волновался. Совсем. Он всего лишь не хотел выпускать старого врага из поля зрения. Не более.       Йохан улыбался.       Если держаться одной рукой за стену, то до дивана — нерасправленного, да и дьявол с ним — вполне можно дойти самостоятельно.       Проворчал, обернувшись через плечо:       — Только колыбельные мне не пой.       — Я тебе «Ave Maria» лучше исполню, — ласково пообещал он.       И громко расхохотался, увидев, как перекосилось его лицо.       В глаза будто насыпали мелкий песок. Кокон из крыльев — правое занимало половину дивана, левое служило вторым одеялом — безопасным больше не казался.       Легко сказать было самому себе: черт подери, я устал так сильно, что смогу уснуть даже под сопение Йохана, которое хуже труб Судного дня. Сказать было легко. Но провалиться в сон по-настоящему, а не в полутранс-полуявь, не имея возможности отключиться сознанием, оказалось невыполнимо.       Мир ненавидел его, и новостью для него это не было.       Мир огнем слепил глаза, которые не защитить закрытыми веками, не спрятать, заслонив ладонями. Огонь не вокруг.       Огонь навсегда остался внутри.       Жег его святыми словами молитвы. Обжигал ладони распятием. Прожигал кожу насквозь до самых костей святой водой, если он не бывал осторожен.       И он вскидывал руку в неприличном жесте, показывая равнодушным, никогда не существовавшим лживым ангелам оттопыренный средний палец каждый раз, когда видел их.       «Не сотвори себе кумира», да?       Он видел однажды настоящего ангела. Край одного из крыл, отблеск одного из тысячи зрачков, и какое счастье, что не его лицо. Думал, что огонь добрался до него наяву.       Но ангелу на него было плевать. Не заметил. Повезло.       Бесшумно поднялся с дивана, едва не наступив на сопевшего на полу Йохана. Скрипнула под ногой половица. Выругался.       Какая разница — лежать, бездумно пялясь в забитую песком тьму под закрытыми веками, или смотреть пустыми глазами в мокрую тьму за окном? Ему все равно не уснуть, как бы ни выла от боли голова, как бы ни шатало неловкое тело.       В тишине кухни щелкнула зажигалка.       Затянувшись, тяжело оперся поясницей о разделочный стол, едва не задев брошенное там распятие. Даже с такого расстояния ощущал его враждебный жар. Жар у бока, жар на кончике сигареты. Дурная привычка, согласен был с Йоханом полностью, но избавляться от нее не спешил. С тех пор, как услышал, что никотин успокаивает. Ни черта, конечно, подобного, но даже обещание спокойствия было лучше, чем ничего.       Лучше, чем метаться раненным зверем, волком, чующим кровь, псом, только-только посаженным на цепь. Каким он был пять сотен лет назад.       Когда распятие еще не оставляло ожоги на ладонях.       Когда он был уверен в каждом собственном шаге.       Когда ангелы на фресках еще были ангелами, а не лживыми глянцевыми образами.       Когда за его спиной не было крыльев, когда его сердце было человеческим, когда он считал, что мир — Бог — милосерден и любит всех своих детей. Иисус умер за наши грехи, всем праведным обещан розовый Рай, у врат которого встретит добрый апостол Павел. Ты только регулярно молись и проси прощения за все совершенное тобой зло.       Эта хрень никогда не работала. Вот же сюрприз вышел.       Стучал в окно дождь. Кухня куталась в сигаретный дым, еще немного — и проснется Йохан со всеми своими лекциями на тему вредного образа жизни. Лицемер.       Сигарета смялась о стеклянное дно пепельницы. Подумав, все же приоткрыл окно. Резко распахнувшаяся от ветра створка едва не снесла стоявшие на подоконнике горшки с цветами.       Цветы тоже притащил Йохан. На новоселье — сказал он тогда. Сказал: пусть хотя бы эта твоя нора будет похожа на жилую. Пусть хотя бы в этот раз ты будешь жить, как все нормальные люди, а не так, будто ты органический робот.       Хохотал до хрипа в легких.       Люди.       Знал бы он, что будет человеком всего тридцать один год своей жизни, что бы сделал? Постарался бы не умирать как можно дольше? Осознал бы все свои ошибки, покаялся, изменил бы саму свою суть?       Господи, какая чушь. Он бы и слушать не стал такое.       Потому что твердо считал, что делает праведное дело. Потому что люди после смерти отправляются либо в Рай, либо в Ад, либо застревают навсегда в Чистилище. Потому что демоны — это ангелы, последовавшие за Люцифером, самым любимым Божьим сыном, ослепленным собственной гордостью. Люди, какими бы ужасными они ни были, демонами не становятся.       Зашуршала упаковка. Не глядя, вытянул вторую сигарету.       Рыжие, как лисы, мошенники не становятся демонами. Угрюмые раздражительные экзорцисты не становятся демонами. Но мир перевернулся, когда он встретил настоящего демона, и встал с ног на голову, когда через несколько месяцев этот демон его убил.       А потом он очнулся, и мир обратился в огонь.       Но он от него не отказался. Он внезапно для самого себя оказался слишком упрям. Он внезапно понял, что все, во что он верил, было наполовину ложью, наполовину слишком смягченной версией единственно верной реальности. И решил остаться самим собой.       Человеческая жизнь коротка и безрадостна по большей своей части. И он открыл охоту на тех, кто делал ее еще более короткой и безрадостной. На настоящих демонов.       И мир горел.       А крылья — стрижиные, сильные, быстрые. Достались ему последней милостью — кого? Бога? Вселенной? Мироздания? чьей злой жестокой шуткой, объедками с пиршественного стола они стали? — и он потерял их. Очень глупо. Так глупо и больно, что Йохан впервые с ним говорил в тот день без насмешек, помогал уложить раненое, навсегда парализованное крыло, притащил что-то, обжигавшее горло, велел: пей.       Он Йохана давно раскусил: причинять настоящую боль ему было не весело. Он не видел в этом смысла.       Они много в тот день говорили. Обо всем и ни о чем. И пусть наутро не смотрели друг другу в глаза, пусть подрались из-за какой-то ерунды уже через месяц, что-то тогда поменялось.       И менялось до тех самых пор, пока этой ночью он едва не споткнулся о спящее на полу в его собственной квартире тело того, кого по привычке звал врагом. Но враги бывают разными.       Некоторых врагов хочется считать друзьями.       Только сейчас понял, что так и не зажег вторую сигарету. Потянулся было за зажигалкой, но не успел.       — Идиот, спать иди.       Обернулся, чтобы ожидаемо увидеть сонного недовольного Йохана.       — И чтоб ты знал, — добавил он, вновь широко зевая во всю немаленькую пасть, — пассивное курение почти также вредно, как и пихание сигареты в рот. Ну, и чему ты ухмыляешься?       ***       Он любил каждое утро. И солнце, рыжее, будто его родная сестра, и темно-серые тучи, и необходимость вылезать из-под одеяла — особенно ее, ведь ее так легко избегать.       — Верни мое одеяло на место, — бросил на него хмурый взгляд Герман, ненадолго отвлекаясь от плиты. — Не таскай его по всей квартире.       Отмахнулся, подтянув сползший с плеча старый плед.       — Ой, не занудствуй.       — И ноги со стола убери.       Он показал язык его спине.       Пожаловался:       — Ты хуже всех, кого я знаю.       Но все же опустил ноги на пол. Холодно. Отобрать у него тапки, что ли?       Но тапки с зайчатами с пушистыми хвостиками на стоптанных пятках красовались на ногах Германа, и стащить их временно не представлялось возможным. Но тем интереснее.       — То же самое могу сказать о тебе, — невозмутимо отозвался Герман.       На тарелку плюхнулся еще один ароматный горячий блин. Новая порция теста, шипя, растеклась по раскаленной сковороде.       Застарелый сигаретный дым и запах жарящихся блинов. Идеально белая мятая рубашка с закатанными рукавами и ярко-розовый фартук с надписью «принцесса» (лучшая его находка на прошлогодней рождественской распродаже, гордился ей невероятно). Растрепанные стоявшие торчком черные волосы со следами тщетной борьбы за их приличный вид.       Сотканный из контрастов зануда.       Потянулся было за блином, чтобы незаметно его стащить, но больно получил лопаточкой по пальцам.       Сунул пострадавшую конечность в рот:       — Садист!       Герман довольно ухмыльнулся.       — Не лезь, и не попадет.       Ох, знал бы он, как нелепо прозвучали эти слова в его исполнении.       Оскалился, вновь закидывая ноги и присасываясь к кружке с остывшим кофе с лимоном:       — Ты сам не очень-то пользуешься этой мудростью.       — А ты кулинарию и демонов не смешивай.       Хрюкнул, едва не подавившись.       Герман перевернул блин.       О, да, вот кто-кто, а он точно демонов и кулинарию друг с другом вообще не мешал.       Утро было диво, как хорошо. Даже лучше вчерашнего вечера. Хотелось петь, но останавливала возможность получить лопаткой еще раз, поэтому он просто кутался в одеяло и с предвкушением ждал завтрак. Готовить Герман наловчился отлично.       — Ты… ты что, поёшь?       Герман бросил на него непроницаемый взгляд через плечо.       — Тебе слышится.       И продолжил негромко напевать что-то под нос.       Хмыкнул, улыбаясь удивленно:       — Как скажешь.       Непривычно это было. Но правильно.       — Надолго сюда? — не оборачиваясь, спросил Герман.       Потянулся, зевнув до хруста челюсти.       Не от меня это зависит. А от четверых демонов, которых тебе удалось разозлить так сильно, что один из них решился пойти на риск и собрать команду таких же осмелевших жаждущих мести подонков. И я среди них, чтобы и дальше иметь возможность выводить тебя из себя, потому что иначе — иначе ни тебе, ни мне последствия не понравятся.       — Не волнуйся, решу все свои проблемы и уйду.       — Помочь?       Напряженная спина, невозмутимый голос.       Улыбнулся:       — Не нужно. Я сам справлюсь.       Герман едва заметно опустил плечи.       — Слушай… — начал он с какой-то непонятной интонацией.       И пропал.       ***       Мир с трудом возвращался на свое место.       Мир кричал и слепил глаза тьмой.       Поудобнее перехватил деревянную лопаточку и чуть согнул ноги, готовый в любой момент отразить нападение. В ушах звенело. Черт. Даже ножа нет.       Где он?       Какого хрена произошло?!       Крик постепенно заглушал звон.       Пальцы болели от напряжения.       Голоса обрывками, осколками:       — …ю мать!       — Госпо…       — …а мужик?!       Тьма в глазах.       — Валим!       — Стой!       Дети. Детские голоса.       Горло сдавил ужас. Он же уничтожил тех выродков. Они не могли вернуться! Не так быстро! Это невозможно! Дети-демоны, так и не выросшие опасные столетние ублюдки, худшее, что могло случиться с этим городом — он же закопал их под той церквушкой, там же теперь в бетоне все, там…       — Свихнулся?!       Тьма медленно уступала место свету.       — Валим, придурок!       Детские голоса. Слишком много паники.       Те ублюдки все еще закатаны в бетон.       — Какого хрена?!       — Господи…       — Да успокойтесь вы обе!       Позволив себе расслабиться, протер глаза.       — Мать, твою мать, твою мать…       — А может лучше?..       — Дева Мария, мамочки, или кого еще там звать надо…       — Где гребаная книга?!       Мир наконец обрел очертания. И он понятия не имел, что ему с этими очертаниями делать.       Абсурднее и не придумаешь.       Йохан бы точно смеялся, как ненормальный.       Но Йохан не стоял сейчас в центре аккуратно вычерченной пентаграммы, обведенной узким кругом соли и окруженной горящими свечами. Но на Йохана не смотрели трое перепуганных подростков — парень и две девчонки — на грани обморока. Но Йохан, зараза рыжая, был дома и поди пялился без единой мысли на подгорающий блин.       А он стоял и пялился на подростков, которые пялились на него.       Вот такую херню его сволочь-жизнь еще не выкидывала.       Наученный горьким опытом, он ткнул воздух перед собой лопаточкой. Лопаточка слегка обуглилась. Жаль. Значит, пентаграмму пересекать лучше даже не пытаться.       Не то чтобы он был удивлен.       Притихшие подростки продолжали пялиться на него в упор.       Не придумав ничего лучше, сказал:       — Э… Привет.       Одна из девчонок открыла рот, чтобы вновь криком возвестить миру о своем страхе.       Вздохнул, поудобнее перехватив обугленную лопаточку и сунув руку в карман фартука. Это будет долго.       Уши заложило от вопля.       Сдержанно покивал головой:       — Да, да, я уже понял. Мужик в фартуке и тапках. Взялся не пойми откуда. Страшно, кто же спорит. Усраться можно, как сказал бы один мой… эм…       Вслепую разблокировал телефон в кармане и запустил нужное приложение. Ну, все. Осталось только ждать.       Девчонка потрясенно умолкла.       Он попытался улыбнуться. И совершил ошибку.       Улыбаться умел Йохан. Обаятельно, лукаво, хитро щуря глаза, будто самый настоящий лис. Его же рожа для улыбок не предназначалась. Только не для них.       Кривиться, ухмыляться, скалиться — да. Но не улыбаться.       Тот, кто весь — волдыри ожогов, пятна засохшей крови, сигаретный кухонный дым, улыбаться никогда не сможет.       — Послушайте…       — Изыди, демон! — заорал вдруг парень, крепко схватившись за какую-то ветхую книгу.       Да он бы с радостью.       Скривился брезгливо:       — Я не демон, я…       — Не говори с ним! — зашипела парню вторая девчонка.       — И не собирался! — тут же взвился он, нервно листая книгу. — Лучше бы объяснили, как убрать его отсюда!       Примирительно поднял ладонь.       — Ребят…       Первая девчонка вновь раскрыла рот и завопила.       — И что нам теперь, экзорциста какого-нибудь звать?       Не дал расползтись по губам длинной кривой ухмылке.       — Я сам буду рад уйти, только соль с пола…       — Заткнись! — на грани истерики прикрикнул парень непонятно на кого.       Безумие.       Чертово безумие, иначе это не назвать.       Зябко переступил с ноги на ногу: тапки спасали от холодного пола в квартире, но не от голого бетона. Заброшенная стройка, что ли? Решили прогулять уроки и поиграть в демонологов и доигрались?       Какого хрена он вообще здесь оказался?!       Почему именно он?!       — Убери телефон, больная! — вновь заорал вдруг парень.       — Она снимает, придурок! — зашипела на него первая, уже прекратившая вопить и взявшая себя в руки. — Нам же иначе никто не поверит!       — Да нам и так никто не поверит! Лучше бы придумали, как…       — Да хрен его знает, не кажется ли он нам вообще! — перебила его она.       — Ну так палкой в него ткни, что ли, если умная такая!       Серьезно?       Они, черт возьми, серьезно?       — Сам тыкай!       — Заткнитесь оба! — зарычала на них вторая. — Я ткну, идиоты.       Поозиравшись, она решительно подобрала с бетонного пола занесенную сюда ветром ветку и шагнула вперед.       Привкус истерики на языке становился все явственнее.       Он на заброшенной стройке, в неожиданно умело вычерченной ловушке для демонов, окруженный тремя отчаянными подростками. И сейчас его существование будет проверяться опытным путем при помощи высохшей кривой ветки.       Йохан будет рыдать со смеху, когда заявится.       Скорее бы.       Несколько лет назад он написал приложение для их телефонов, которое в случае чего отсылало бы координаты местоположения. Праздник имени его мрачной паранойи, как назвал это Йохан, но гляди-ка. Пригодилось.       Девчонка, ошалевшая от собственной смелости, небольно ткнула его веткой под ребра и, вскрикнув, отскочила.       Он устало вздохнул.       — Ну, убедились? Я вполне себе живой и настоящий. Понятия не имею, как я здесь оказался, но давайте вы все это уберете, и мы разойдемся по домам. Идет?       Подростки переглянулись.       — Нет, — сказал парень.       — Не-а, — поддакнула первая девчонка, заправляя за уши длинные волосы.       Вторая пожала плечами. Палку она из рук так и не выпустила.       — Мы загоним тебя обратно в Ад, — авторитетно заявил парень, раскрывая книгу где-то посередине. — И наши души ты не получишь.       Едко хмыкнул.       — Какая жалость.       Книга. В ней все дело, верно?       И какого хрена призыв демона из какой-то книжонки вообще сработал?!       Отчаянно сильно хотелось курить. Похлопал себя по карманам, но, конечно же, ничего не нашел. Дерьмо. Йохану бы поторопиться.       — Эй, детишки. Сигареты есть?       — Отвали, демон.       — О, у меня есть, — отозвалась вторая. — Сейчас, погодите немного.       Хмыкнул еще раз, оглядев ловушку.       — Да куда я денусь.       — Эва, — возмущенно уставился на нее парень, — ты что, куришь?       — Нет, — невозмутимо качнула она головой, выуживая из кармана джинсовой курточки помятую пачку. — Вот, ловите.       И бросила ее прямо ему в руки.       Градус абсурда повышался и повышался.       — Эва!       — Что? — она вновь пожала плечами. — Это моя книга, и я читала это дурацкое заклинание. Мой демон, хочу — угощаю его сигаретами, хочу — нет.       — Эва!       — Отвали, Йенс. Иди вон, Дженни донимай.       Выудил сигарету из упаковки и, недолго думая, прикурил ее прямо о невидимый огонь, окружавший пентаграмму. Сигарета послушно затлела.       Затянувшись, прочистил горло:       — Эй! Эва, верно?       Она обернулась и вопросительно приподняла брови.       Ухмыльнулся.       — Спасибо.       И кинул ей пачку обратно. Та спокойно перелетела сквозь границу.       Занятно.       С улицы донесся слабый рокот мотора. Стряхнул с сигареты пепел и снова затянулся. Возможно, Йохан. Возможно, нет.       — Тут ни хрена нет, — Йенс раздраженно захлопнул книгу. — Эва, это все-таки гребаная рухлядь, я не понимаю, поче…       Прямо в лицо ему прилетела струя воды.       — Ай! Что за хрень? — Дженни, прекратив снимать, тоже принялась вытирать лицо рукавом. — Эва, ты?       Почувствовал, как губы сами собой растянулись в усмешке.       — Йохан! — крикнул он, не давая смеху вырваться наружу. — Йо… Йохан, хватит, уймись, это не демоны!       — Что…       — Какого?..       Обрызганные святой водой из водяного пистолета подростки таращились друг на друга, разевая рты, и озирались по сторонам.       Йохан вышел из-за угла. В упакованных в толстые резиновые перчатки руках он сжимал мощный водяной пистолет.       Неужели залез в его запасы ради него?       Подростки уставились на Йохана. Он уставился на них в ответ, на всякий случай вскинув пистолет.       — Ты плиту выключил? — невозмутимо спросил он его, нарушая общее молчание.       Йохан обескураженно приоткрыл рот.       — Я… эм…       Тяжело вздохнул.       — Понятно, — разочарованно проворчал он. — А блин со сковороды снял?       Видимо, не снял. Вон, как глазами захлопал.       Сгорит же все к хренам.       Дерьмо.       Дети ошарашенно смотрели то на него, то на Йохана.       — Это ты сейчас серьезно вообще?! — наконец сумел возмутиться он.       — С пожарной службой возиться будешь ты.       — Да ты…       — И если они оружие найдут, то тоже сам все им объяснять будешь.       — Да я сейчас развернусь и уйду!       — Без проблем, сотри любую линию, и пойдем вместе спасать мою хренову квартиру. Системе пожаротушения я не особо верю.       Йохан прикрыл глаза, успокаиваясь, и опустил пистолет. Из дула капала на пол святая вода.       — В пакет его убери какой-нибудь.       — Без тебя разберусь, умник.       Криво улыбнулся, поняв, что они впервые за долгое время своеобразно поменялись местами.       — Ты долго.       — Гнал, как мог! — огрызнулся он, взмахнув руками. — Почти летел, буквально, задница ты неблагодраная!       — Неблагодарная?       — Нет!       Йохан, недовольно попыхтев, вытащил из бездонных карманов фиолетового плаща полиэтиленовый пакет и сунул в него пистолет.       С любопытством огляделся по сторонам:       — Только не говори, что эти карапузы тебя призвали.       — Угадай с трех раз.       — Да ты шутишь.       — Я похож на шутника?       — Вот знаешь, — закатил он глаза, — после твоего выступления про блины…       — Вы кто… вы кто вообще такие? — морщась, перебила их Эва.       Йохан с широкой улыбкой повернулся к ней.       — Я русалочка, — осклабился он. — В сказках все ложь: давным-давно злая ведьма в обмен на хвост превратила меня в мужика. Но разочарования в жизни на этом не закончились. Мой принц оказался насквозь прокуренным вампиром, и я теперь вынужден вечность таскаться за его тощей неблагодарной — слышишь, ты?! — задницей. А он меня даже не любит и отказывается признавать, что мы женаты.       Отмахнулся:       — Мы не женаты. Только живем вместе. Вынужденно.       — Вот видите! — Йохан трагически всплеснул руками. — После стольких жертв с моей стороны! После всех этих пятисот лет! Ужасно. Я это чудовище домой заберу, вы же не против?       И, даже не глядя на ничего не понимающих подростков, стер наконец-то носком туфли границу из соли.       Почувствовал, что жар невидимого огня наконец пропал.       С некоторой опаской перешагнул линии пентаграммы, но, как ни странно, ничего не случилось.       — Спасибо.       — Ой, заткнись, — поморщился Йохан. — Пошли уже.       Подростки смотрели на них с опаской. Эва стояла чуть впереди, хмурясь и скрестив на груди руки.       Оскалился:       — Ну что, забрал я ваши души?       — Халтурный ты какой-то демон, — отозвалась она ему в тон, сдув с лица светлую крашеную прядь.       — Мы не совсем демоны, — Йохан удивленно на него покосился, — но книгу эту я заберу. Не обессудь.       Эва серьезно кивнула, и, отняв книгу у Йенса, протянула ему.       — Я нашла ее на чердаке. Других таких нет. Будешь должен мне сигареты.       Кивнул ей в ответ.       — Договорились.       Йохан едва сдерживал хихиканье и явно собирался сказать напоследок что-то ехидное, но он уже шел прочь к запримеченной раньше лестнице.       Черт. Лишь бы квартира живой еще была.       — Какого хрена это было? — вопросил у них за спинами неизвестно кого Йенс.       Йохан громко расхохотался.       Угадал: это действительно была стройка. Заросшая, пыльная, обнесенная забором и забытая до лучших времен. И у самого забора был небрежно брошен на бок его мотоцикл со все еще торчащим ключом зажигания.       Был бы человеком, точно бы заработал инфаркт прямо на месте.       Не кинулся к нему только потому, что в тапках бегать было неудобно.       — Да все с ним в порядке! — раздраженно закатил глаза Йохан.       — Не мешай, — отмахнулся он, осторожно поднимая мотоцикл и тщательно его осматривая.       Если с ним что-то не так…       У него же даже на проклятый ремонт денег нет.       Йохан шумно вздохнул, откинув голову назад, и засунул руки в карманы длинного пижонского плаща.       — Ну вот что с ним могло случиться?       — Ты.       — Я всего один раз прокатился! — взмахнул он возмущенно руками. — За тобой ехал, между прочим, припоминаешь?       Хмыкнул, пропустив его слова мимо ушей, и ткнул пальцем в крыло:       — Вот этой царапины не было.       Йохан медленно вдохнул. Выдохнул. Открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал. Покачал головой и, выудив из кармана резинку, положил пакет с пистолетом на землю и собрал волосы в неаккуратный хвост.       — Ты вот только представь, — едко начал наконец он, наворачивая вокруг мотоцикла круги. — Мы на окраине города. Я чуть ли не в пижаме, а ты, серьезно, подумай только, в фартуке и тапках с зайцами. Тебя призвали дети, начертившие, нет, ты вдумайся, пентаграмму по старой книжке, которую они откопали среди хлама на чердаке. И все, что тебя волнует, это царапина на какой-то развалюхе?!       Невозмутимо встретил его горевший негодованием взгляд.       — Я к нему очень привязан.       Йохан звонко впечатал себе ладонь в лоб.       — О, Бо… хоть кто-нибудь. И правда. О чем это я. Ну так сними себе уже с ним номер, что ли.       Поднял бровь:       — Зачем? У меня целая квартира.       Было сущим удовольствием наблюдать за тем, как Йохан пытался подбирать слова и не находил нужные. И даже не понимая, что он откровенно веселился.       А царапины и правда до этого не было.       Йохан устало рассмеялся, потирая переносицу. В его смехе слышались истеричные нотки.       — Забудь. Просто забудь. Поехали домой. И подслушивать, — повысил он голос, не оборачиваясь, — нехорошо.       Ухмыльнулся, услышав топот убегающих ног.       ***       — Занятно.       Герман вертел в руках трофейную книгу, невозмутимо закинув ноги на спинку дивана и свесив голову вниз.       — Что именно?       — Я думал, что сжег их все, — он неопределенно махнул рукой в воздухе. Книга едва не упала на пол. — Ну, все, что были похожи на правду и что я нашел в этом городе. Мало ли, знаешь. На всякий случай. Мне еще той ведьмы за глаза хватило.       Рассеянно кивнул в ответ.       Часов у Германа в доме не водилось. Он говорил, что его бесит их тиканье.       В очередной раз покосился на экран смартфона, но тут же убрал его обратно в карман.       Позднее утро быстро стало солнечным пыльным днем. В квартире к вони сигаретного дыма теперь примешивался запах паленого: пресловутый блин таки сгорел до углей, и Герман заставил его отмывать от бренных блинных останков сковороду. И никакие распахнутые настежь окна не помогали.       Он будто жил в плохом ситкоме.       — С другой стороны… — Герман помрачнел еще сильнее, чем обычно. — Это было лет триста назад. Или четыреста, что ли. Если не больше. Не помню.       Плохом ситкоме с самым бездарным сценарием на свете.       — Зато отлично помню, как в веке восемнадцатом ты ходил в монашеском платье и просил звать тебя сестрой Йоханной, — с неизменной интонацией продолжал он, перелистывая страницы. — Тебе, скажу по секрету, вообще не шло. Монашка из тебя получилась охренительно отвратная.       Непонимающе уставился на него:       — Ты что такое несешь?       — А, так ты меня слушаешь? — лениво отозвался он.       Вздохнул, подняв уголки губ в легкой улыбке.       Ну, вот что с ним делать. Несносный ублюдок.       — Слушаю я тебя. И нет, я тоже понятия не имею, как и почему заклинание из этой книги сработало.       — Я не об этом, — Герман аккуратно отложил книгу в сторону и попытался сесть нормально. Один тапок слетел с ноги. — Ты как будто голой задницей на раскаленной сковородке сидишь.       Поморщился:       — Ты мне долго эту несчастную сковороду припоминать будешь?       — Долго, — кивнул он, ухмыляясь. — У меня она только одна. Так что происходит?       Замялся, выбирая слова.       — Мне… Слушай, мне нужно будет уйти сейчас. По делам. И, я серьезно, не высовывайся никуда пока, ладно?       Герман пристально посмотрел на него в упор.       Всклоченные черные волосы, мешки под глазами, тапок в виде зайца со стоптанной пяткой на левой ноге. Видели бы его сейчас остальные городские демоны — в мятой домашней рубашке и драных джинсах, оставшихся чуть ли не с девяностых, что ли, годов. И это он застращал их за полтысячелетия так, что они решили пойти на риск и объединиться, лишь бы избавиться от него? Расскажет кому, не поверят ведь.       Наконец он криво оскалился и проворчал:       — У тебя что, весь город по уши в твоих делах? Вали, куда хочешь. Я никуда я не собираюсь. Мне, в отличие от тебя, еще работать надо.       Подавил облегченный вздох.       Ничего такого, но так он хотя бы не наткнется на любовные послания, оставленные каким-то особо рьяным мстителем на каждой третьей городской стене. И не полезет никуда в одиночку, как самый смелый и самостоятельный в этом мире идиот.       А он… Он сумеет их напугать и отговорить.       Точно сумеет.       — Йохан, — окликнул тот его, когда он уже накидывал вельветовый плащ прямо поверх футболки.       Бросил на него вопросительный взгляд, завязывая длинные волосы в хвост.       — Сигарет купи, — рвано и как будто бы нервно улыбаясь, сказал этот придурок.       Не показал ему средний палец только потому, что решил попробовать отказаться в этом столетии от излишне вульгарных жестов.       Вот еще. Его дурным зависимостям он потакать точно не собирался. Относительное бессмертие относительным бессмертием, но ведь дышать же в квартире невозможно.       Неизвестный любитель инфернальной наскальной живописи призывал всех встретиться в Английском парке. Много людей, и нет опасности быть подслушанными, как в каком-нибудь баре. Идеально, за неимением лучшего. Но дело-то было далеко не в этом.       Сбежать проще.       Расправить крылья и улететь в любой момент можно, чуть что пойдет не так.       Доверять друг другу?       Проверил на всякий случай, как ходит в висевших на поясе за спиной ножнах нож из освященного серебра. Старый подарок Германа — понятия не имел, где тот его достал и что за символы были выгравированы на лезвии, но с тех пор всегда прятал его под одеждой. Всегда. Расставался с ним только дома.       Доверять другим таким же демонам? Даже думать об этом было уморительно.       В магазин у выхода из метро он все-таки зашел.       Солнце мягко грело, пытаясь заставить его избавиться от довольно жаркого для такой погоды плаща до пят, но он в ответ на его попытки лишь достал темные очки. И жмурил глаза, улыбаясь. Любовь с августом у него была давняя и взаимная — как и с любым другим месяцем, но все же. Все же.       Искать демонов среди тысяч туристов и просто отдыхающих в огромном парке само по себе звучало, как отдельное проклятие, но он не отчаивался. Демоны — не те, кого легко потерять. Даже если очень сильно пытаться.       Он пытался.       И для него совсем не стало сюрпризом, когда за спиной кто-то негромко произнес:       — Здравствуй, Йохан.       ***       Он правда планировал остаться дома.       Честное гребаное слово.       Открыть почту, посмотреть, какие правки пришли от заказчика, достать разваливающийся ноутбук — ладно, да, кажется, те винтики, которые остались после очередных попыток его почистить, не были лишними — и поработать уже наконец. Спасибо веку фриланса за возможность писать код в перерывах между охотой на демонов. Хотя бы деньги стали появляться чаще.       Он правда собирался посмотреть нормально, что за книгу он отнял у детишек. Разобраться в хитросплетениях слов. Понять, почему призыв сработал. Понять, почему выдернуло именно его.       Поспать, в конце концов, тоже было бы неплохой идеей.       Но у его жизни характер был тяжелый, как у него самого, и раздражающе мерзкий, как у Йохана, и имелись совершенно другие планы.       Так бывает. Так не должно быть, но так случается — ты умираешь, а затем судьба-насмешница вручает тебе пару крыльев и метафорически развязывает руки, надевая при этом ошейник и вручая ключи от него настоящим демонам.       А потом проходит время, и мир становится гораздо сложнее.       Он научился чувствовать их. Своих собратьев. Сначала понимать, кто перед ним — человек или проклятый, а потом, постепенно, ощущать их на расстоянии. Это могло бы стать очередным грузом на весах его ненависти к себе, отличным издевательством от истинных демонов, но он превратил это во всеобщую проблему. Он себя превратил во всеобщую проблему.       И демоны, использующие свои силы, были для него, как на ладони.       Что-то вспыхнуло в голове, запульсировало, сдернуло с дивана за шкирку. Кивнул сам себе с мрачным удовлетворением: заказчик правок своих сегодня снова не дождется. Вовремя он за святой водой вчера скатался. И заставил Йохана заехать заправиться тоже вовремя, хоть на заправке на них и косились, как на психов. Человеческое восприятие ограничено. Иногда приходилось прикладывать усилия, чтобы находится в его диапазоне, но, как сегодня, это только упрощало жизнь.       Пульсация в голове заставила его гнать мотоцикл до другой окраины города. Распятие в кармане джинсов привычно жгло бедро, как и полулитровая со специальной дыркой в крышке бутылка со святой водой в боковом кармане рюкзака на спине. В забрало шлема привычно хлестал ветер, подначивая его плюнуть на все и гнать мотоцикл до самых окраин Баварии, через всю Германию, или, быть может, к чешской границе — Йохан все чаще в последнее время заикался о том, что хотел бы съездить на историческую родину.       Промзона.       Его не волновало, что забыл здесь демон. Ему было все равно, замышлял ли тот мелкое воровство или что похуже. Это не имело значения. Имело значение то, что он его не помнил. Новенький? Приезжий?       В любом случае, познакомиться стоило.       Демон оказался мужчиной средних лет в светлом льняном костюме, казавшийся совершенно безобидным на первый взгляд. Ложно, конечно же. Он, кривясь, что-то читал в телефоне, медленно идя по пешеходной части дороги.       Резко выкрутив руль мотоцикла, заехал прямо на тротуар, преграждая демону дорогу, и затормозил.       Демон едва успел отскочить прочь из-под взвизгнувших колес, выпустив телефон из рук.       На его лице застыли шок и непонимание.       — Эй, мужик, какого…       Он брызнул ему святой водой из бутылки прямо в глаза.       Нечеловеческий вопль ударил по ушам.       — Сволочь! Что ты… Что…       Человеческое восприятие мира несовершенно. Люди не хотели видеть, как слезала кожа с лица полноватого мужчины в светлом костюме, не хотели слышать, как он кричал. Людям плевать было на мотоциклиста в черном шлеме с тонированным забралом, на массивное серебряное распятие в его руке, на новый вопль, который издал мужчина, когда распятие прижалось к его лбу. Люди не смотрели, как визжащему мужчине сковали наручниками руки и ноги и как его перекинули через седло мотоцикла, точно мешок.       Найти пустой склад проблемой не было. Примерно в каждом районе города у него были примечены места для подобных случаев, и это, черт подери, в свое время было отличнейшей идеей.       Демон орал и брыкался, мешая держать равновесие, но ехать, к счастью, было недалеко.       Грубо сбросил его с мотоцикла на землю, оттащив прочь от приоткрытой двери и бежавшей по полу полоски света. На бетоне в пыли остался широкий след.       Демон прекратил орать.       — Что тебе… что тебе, мать твою, нужно? — хрипло спросил он. В голосе слышался нескрываемый страх. — Ты кто вообще такой?       Вздохнул и снова полил его святой водой.       Демон заорал.       — Что ты… Что ты хочешь от меня?       Похлопал себя по карманам и с легким удивлением вытащил чудом завалявшуюся там сигарету. Отвернувшись от демона прочь, стянул шлем и щелкнул зажигалкой, с наслаждением затянувшись. Наручники освящены, никуда он от него не денется.       — Кто ты такой?       Черт, лишь бы Йохан про сигареты не забыл.       — Что тебе нужно?       Надо будет еще за продуктами его послать. В холодильнике только стратегический запас замороженной пиццы, и расхищать его он пока не готов. Пусть хоть что-то полезное делает, раз живет у него. Все равно деньги только на бензин есть.       — Эй, я тебя спрашиваю!       Раздраженно закатил глаза.       Лишь бы почту проверить не забыть сегодня. Потерять работу не хотелось от слова совсем.       — Да кто ты такой?!       Закатил глаза еще сильнее и натянул шлем обратно.       Демон продолжал задавать вопросы.       Молодым он не был. Молодые демоны слабы, они ощущаются совсем иначе.       И все-таки его лицо не было ему знакомым.       Нахмурился, склонив голову на бок.       — Ты не местный, что ли?       Демон смотрел на него в ужасе покрасневшими глазами, внезапно что-то осознавая.       — Ты… Ты не человек!.. Что ты такое?! Что ты…       Недовольно цыкнул, щелчком отправляя прочь докуренную сигарету.       — Вот дерьмо, точно, приезжий. Значит, слушай меня внимательно, — он присел рядом с бьющимся в путах демоном, и тот завозился еще сильнее. — Да уймись ты, я тебя всего лишь убью. Ну посидишь годик в лимбе, ну встретишься там со всеми душами, которым причинил зло, ничего страшного. Считай, тебе еще повезло. Слушай, говорю, меня, ублюдок, я повторять ненавижу. У этого города только одно правило. Еще раз после твоего возвращения увижу тебя за каким-нибудь непотребством — а я увижу, можешь не сомневаться — и закопаю по частям под какой-нибудь церковью. Их тут дохрена, места свободного много, сам понимаешь. Все запомнил?       Демон снова принялся орать.       Вздохнул и мстительно плеснул на него святой водой. Демон предсказуемо заорал громче.       — Достал. Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas…       Демон взвыл, выгнувшись дугой.       Ему же в очередной раз захотелось откусить себе язык.       Это всегда приходило постепенно. Враждебный жар медленно разгорался в груди где-то за сердцем, пока не начинал жечь так, что хотелось кричать.       Йохан в ужасе покрутил пальцем у виска, когда однажды забавы ради попробовал прочесть простенькую молитву. Йохану с головой хватило одного раза, чтобы потом ходить и показывать ему кровоточащий язык и называть его всеми известными определениями слабоумия подряд.       И было бы проще просто забыть обо всем. Было бы проще отрубить демону голову, руки и ноги, закопать их под разными церквями города, сжечь все остальное. Было бы проще не захлебываться собственной кровью, не корчиться от боли, не давиться словами, не взывать к ангелам и Богу, которым давным-давно на него плевать. Всегда было плевать.       Было бы проще.       Но Йохан тоже был демоном. Но он сам тоже был демоном. Но где-то очень глубоко внутри, настолько далеко, что можно вспоминать об этом только в такие моменты, как сейчас, он верил: что-то можно исправить. У всех есть шанс. Мир не движется по прямой, и что-то… Что-то можно изменить. И нет, он не думал, что святые слова однажды болью обелят его изнутри, не настолько же он наивный дурак.       Наверное, он и правда мазохист.       Хорошие люди после смерти демонами не становятся. Но люди меняются, все меняются, и если у них с Йоханом получилось, то почему… Почему у остальных нет такого шанса?       Наверное, он и правда идиот.       И было бы проще забить.       Отвернуться.       Не мучиться от боли в левом крыле, не мучиться от мертвой неподвижности правого, не смотреть, как всякий раз медленно затягивались ожоги от распятия на ладонях.       Прекратить всегда было бы проще.       Снова стянув шлем, сплюнул кровью, перекрестился в последний раз:       — Amen, мразь.       Демон рассыпался пеплом. Освященные наручники остались лежать на полу.       Собрал вещи и на негнущихся ногах подошел к мотоциклу. Покачал головой: нет, к черту, сейчас он никуда не поедет в таком состоянии. Только в аварию попадет. Внутри все горело, а от острого металлического вкуса крови во рту хотелось блевать.       Он просто посидит тут немного.       Просто прислонится спиной к родному боку мотоцикла.       Просто глаза прикроет ненадолго.       Ничего же страшного не произойдет, верно?       ***       — Здравствуй, Йохан.       Едва удержался от желания передернуть плечами в попытке сбросить ощущение какого-то липкого отвращения.       Обернулся, скаля рот и переходя на шведский, который выучил как-то ради глупого спора с Германом:       — Ларс, рыба ты снулая. Я должен был догадаться, что это твоих потных ладошек дело.       Ларс поджал тонкие губы, превратив неприятную улыбку в еще более неприятную гримасу. Пробегавшая мимо шумная толпа детей едва не сбила его с ног.       — Да, это моя идея. Я решил, что довольно с нас терпеть все это, — он с плохо скрываемым раздражением посмотрел детям вслед и вновь попытался вежливо улыбнуться. — Пора бы выйти из тени.       Понимающе покивал головой, поправляя очки.       — Как мило ты пытаешься справиться со своими проблемами при помощи детских рисунков на стенах.       Ларс поморщился, но решил проигнорировать его выпад.       — Это было послание для всех. Рад, что ты решил присоединиться к нам. Твоя поддержка была бы неоценима. Пойдем, представлю тебе остальных.       — Мне скучно, — он небрежно сунул руки в карманы плаща, вышагивая с ним рядом. Пальцы левой руки непроизвольно сжали пачку сигарет. — А твое предложение было похоже на развлечение. К тому же, не только у вас этот псих стоит поперек глотки — недавно он обломал мне дивную охоту.       — Как и всем нам, — тут же оживившись, ухватился за хвост благодатной темы Ларс, нелепо семеня и стремясь поспеть за его широким шагом. — И не единожды. Хватит нам терпеть это. Сколько неприятностей, сколько злоключений мы пережили по его вине? Мы не можем справиться по одиночке, но против нашего союза ему не выстоять. Вместе мы сильнее. Нужно лишь разработать план и назначить каждому свою роль. И тогда…       Ларс все болтал и болтал, воодушевившись тем, что нашел хоть кого-то, кто бы его слушал, не замечая, как он закатывал глаза за темными стеклами очков.       Полиэтиленовая упаковка холодила ладонь.       Ларс — шут. Только языком чесать и умеет, прячась за чужими спинами. Те трое, кого он привел за собой, могли быть гораздо опаснее.       Во много, во много раз.       Ларс болтал, презрительно щуря светлые рыбьи глаза на солнце и гуляющих по парку туристов. Слова его были гулкими от пустоты и полными яда.       И было что-то неправильное, ненастоящее в семьях, гуляющих с детьми, туристах, щелкающих камерами, солнце, пекущем макушку и зайчиками отскакивающем от стекол его очков. Дешевый ситком его жизни отчаянно пытался скатиться в кровавый триллер, подло играя на контрасте идиллических декораций, и сжимавшая сигареты ладонь в кармане потела все сильнее.       Ларс болтал, а он почему-то вспоминал, как в начале девяностых Герман внезапно увлекся мотоциклами. Скупал с ними журналы, которые потом внимательно прочитывал от первой до последней страницы, ходил кругами вокруг салонов, где их продавали, тщательно прикидывая что-то в уме. А потом таким же августовским днем прикатил на огромном тарахтящем черном монстре, довольно щеря зубы. Потратил на него последние деньги, придурок, но выглядел таким счастливым, что он простил ему и идиотскую косуху, и пятна от машинного масла, и примешавшийся к вони сигарет стойкий запах бензина. И даже продукты ему покупал. Вместе с теми же сигаретами.       Покачал сам себе головой.       Прошло тридцать лет, пятна отстирались, косуха протерлась, а тарахтящий монстр до сих пор распугивал ревом своего мотора случайных прохожих и особо впечатлительных старушек. И Герман улыбался едва заметно каждый раз, когда он в притворном ужасе косился на байк.       — …немного, но вместе мы сильнее жалкого одиночки! — вдохновленно распинался Ларс, не понимая, что вся его речь благополучно шла мимо его ушей. — О, замечательно, вот мы и пришли на место встречи! Не хватало только тебя!       Даже не попытался улыбнуться.       Ларс — ничтожество. Герман бы сказал, что он зря так считает. Что он зря недооценивает врага. Но он Германом не был, но он был старше Германа на чертовых четыре столетия, но он помнил, как Ларс сбежал после Первой мировой сюда из своей Швеции и пытался то ли сойтись, то ли разругаться в пух и прах с местными демонами. Герману он в первый раз попался совершенно случайно. Тот шел домой с ведром, полным святой воды, в своем обычном ужасном настроении, а Ларс увлеченно читал нацистские брошюры. Герман окатил его из ведра прямо на месте, уничтожив тело и отправив в лимб, и забыл об этом, скорее всего, в тот же вечер. Ларс запомнил.       И пусть он был мстительным злопамятным ублюдком, он все еще оставался слабым выродком, которому перевалило едва за сотню.       Те, кого он привел за собой, страшнее.       Ларс выбрал для встречи один из дальних уголков парка, где под раскидистым деревом стояла одинокая скамейка. Их уже ждали.       Высокая сухощавая женщина в широкополой шляпе и юбке до пят сидела и курила длинную трубку. Рядом с ней на скамье была небрежно разложена потрепанная колода карт таро.       Завидев их, она подняла тонкую изящную бровь.       — Лисы приходят на запах крови?       Ларс хлопнул в ладоши.       — Да, господа, я полагаю, вы…       — Фрау Грета, — склонившись, он поцеловал протянутую узкую ладонь и лукаво улыбнулся, не обращая внимания на пытавшегося что-то сказать Ларса. — Хорошеете с каждым годом, госпожа ведьма.       Она хмыкнула, поправляя шляпу.       — Ты то же самое говорил в прошлый раз.       — Что только доказывает правоту моих слов.       — Льстец, — Грета почти театральным жестом легко шлепнула его по щеке. — Но льстец учтивый. Продолжай.       Расхохотался, выпрямляясь и вновь засовывая руки в карманы.       — У меня нет слов для описания вашей красоты, фрау. Этот язык слишком скуден для вас, а остальные я успел позабыть.       Она подняла в подобии улыбки верхнюю губу, обнажая острые ровные зубы.       — Выкрутился, лис. Кто бы мог подумать.       Возможно, в ней текла цыганская кровь, кто знает. Никто уже не смог бы сказать наверняка. Госпоже Грете Фауст — и одному лишь дьяволу было известно, как звали ее на самом деле — было больше трехсот лет, и она была ведьмой. Одной из последних ведьм, сожженных на кострах Баварии.       Однажды безлунной ночью кровью собственного младенца она начертала знаки, чтобы призвать демона. Призыв удался. Но вскоре ее нашел Герман и передал в руки церкви, и через неделю она была казнена за ведовство.       — Да, прекрасно, — поморщился Ларс, пытаясь вновь обратить на себя внимание. — Вы…       — Йохан, дружище, — по-медвежьи обнял его до хруста в ребрах поднявшийся со скамьи мужчина.       — Здравствуй, Карл, — только и выхрипел в ответ он.       Карл был лишь немного младше Германа. Плотный, добродушного вида усатый мужчина за сорок, собирательное воплощение всех ассоциаций со словом «бюргер».       Демон, которого Грета призвала в тот злополучный день своей жизни. У Германа тогда выдалась тяжелая ночь.       — Все-таки решил присоединиться к нашей вечеринке, а? — легко толкнул Карл его локтем в бок. — Давненько я не бывал на хорошей охоте на дикого зверя. Только добрых псов и не хватает.       Растянул в тонкой улыбке губы, пряча за ней нервный страх.       Карл — это плохо.       Это очень плохо.       — К этому ненормальному у меня личные счеты.       — Как и у всех нас, — вновь вклинился Ларс. — А значит…       — Моя ученица, — перебивая его, небрежно бросила Грета, махнув рукой. Звякнули серебряные браслеты на ее запястье. — Анка. Приехала недавно из Польши.       Повернулся наконец к третьему демону — молодой девушке в кожаной куртке и драных джинсах, с густо подведенными глазами.       Поклонился учтиво:       — Пани.       — Хай, — мрачно отозвалась она, настороженно глядя на него из-под неровной челки. Голос у нее был низким и хриплым.       — Совсем молодая, — продолжила Грета так, будто Анки здесь вообще не было. — Я подумала, что пора бы мне передать кому-то свои знания. Колдовство не терпит эгоистичной тишины.       Склонил голову, внутренне ежась от понимания, какие именно знания она имела в виду:       — Конечно, фрау. Хороший выбор.       Он почти слышал, как у Ларса скрипели зубы.       — Чудесно, господа, — снова попытался хлопнуть он, чтобы привлечь к себе внимание. — Прекрасно, что вы все знакомы, это экономит нам время. Быть может, приступим к обсуждению дела?       Все было плохо.       Все было ужасно, невероятно, отвратительно плохо.       В кармане завибрировал телефон, оповещая о новом входящем сообщении. Герман просил зайти в магазин по пути домой.       Домой.       Проклятье.       Солнце издевательски светило прямо в глаза. Очки не спасали. Пачка сигарет в кармане совсем измялась.       К черту все. Он хватает в охапку этого идиота, и они сваливают из страны. Сегодня же. Плевать, что он будет говорить, пусть хоть связать его придется, но они уедут. Он даже готов взять с собой его пресловутый мотоцикл, пережить все превратности перевозки транспорта, лишь бы убраться отсюда поскорее и никогда не возвращаться.       «Купи пожрать что-нибудь домой, нахлебник хренов. Надеюсь, ты там не помер».       Сейчас он приедет, и они купят билеты на первый попавшийся самолет.       Пальцы мелко подрагивали.       В груди будто разожгли костер. Черный, не рыжий, злобный. Сжирал его изнутри.       Хотелось рвать на себе волосы.       Сделать хоть что-то.       Говорить Герману правду было нельзя. Он сделает только хуже, поперев, как и всегда, напролом. И он не сможет ему помочь. Черт. Проклятье. Эта мысль крутилась в голове вторые сутки, и выход был, он нашел его, он сумел договориться с другими, но… Нет. Нет, нет, нет, только не это. Лучше бежать.       Он почти не заметил, как вернулся обратно, бесконечно вспоминая прошедшую встречу. Голоса до сих пор звучали у него в ушах.       «Давайте принесем безумца в жертву высшим демонам, — тонко улыбалась Грета. — Их благосклонность никогда не помешает нам».       «Он их забавляет, — отмахивался он. — Иначе они давно бы сами избавились от него, фрау. Не думаю, что нам стоит испытывать их терпение лишний раз».       Закрыл глаза, переводя дыхание.       Руки тряслись, и ключ с трудом удалось вставить в замочную скважину.       Посередине коридора валялся небрежно брошенный рюкзак. Чуть подальше лежала скинутая, видимо, прямо на месте мотоциклетная куртка и сваленная комом рубашка. На ее белом воротнике грязно-бордовым цвели крупные капли крови. Черт возьми. Этот придурок все-таки не усидел на одном месте, кто бы сомневался.       Герман растянулся на диване, поставив себе на колени ноутбук, и что-то быстро печатал.       — Привет, — хрипло сказал он, оторвавшись от экрана спустя несколько секунд. Цепко оглядел его с ног до головы и заметно расслабился, не углядев никаких внешних повреждений, и отложил ноутбук в сторону. — Прости. Я помню, ты просил никуда не выходить, но... Сам знаешь. Иногда я просто не могу. Ты сигареты купил?       Едва подавил острую потребность закатить глаза. Кажется, он был в относительно полном порядке.       Стянул очки.       Проворчал:       — Сам бы тогда за ними и зашел. Купил, лови.       Герман с довольным оскалом поймал брошенную прямо ему в лоб пачку.       — С тобой иногда можно иметь дело, — покивал он. — А продукты?       «Тогда давайте просто его убьем, — пожимал плечами Ларс. — Пусть побывает на нашем месте. Обольем его святой водой и натравим на него священников».       «Нет, — морщился он. — Тогда ничто не помешает ему вернуться и отомстить».       Сердце будто кто-то зажал в ледяном кулаке.       — Герман. Собирай вещи, мы уезжаем. Срочно.       Он недоверчиво нахмурился.       — Это еще почему?       Ну, конечно. Конечно. Сейчас начнется.       — Нам нужно убраться из страны. Как можно быстрее. Я купил нам билеты до Лондона, самолет через четыре часа. Драндулет твой дурацкий тоже возьмем, если хочешь. Давай, черт возьми, шевелись, что ты сидишь?       Он поднялся с дивана. Недоверчивость сменилась беспокойством.       — Объясни нормально, что случилось?       — Я сказал. Нам нужно уехать. Пожалуйста, послушай меня.       — Надолго?       Едва не завыл, вцепившись себе в волосы.       — Навсегда! Какая разница? Не стой столбом! Пойдем, давай! — он оттолкнул его в сторону, захлопнул крышку ноутбука и всучил его Герману в руки. — Где там у тебя твой огромный рюкзак?       — Йохан. Объясни, что происходит.       Все тот же ровный и спокойный охрипший голос. Нестертое пятно засохшей крови в уголке рта.       Почему… Почему ты, черт возьми, такой?!       — У меня проблемы, — затараторил он быстро, распахнув дверцы шкафа и судорожно ища внутри все, без чего Герман бы точно никуда не поехал. — Большие. Мне нужно убираться отсюда, и ты летишь вместе со мной. Это не обсуждается. Давай, ну же, неси рюкзак, где там у тебя документы лежат?       Герман покачал головой. Положил ноутбук обратно на диван. Скрестил руки на груди, решительно хмуря брови.       — Я никуда не поеду.       Взвыл, вскинув руки.       — Да почему?!       — Потому что я не могу бросить этот город. Если тебе нужно уехать, уезжай без меня.       Смотрел на него затравленно, загнанно.       Сердце сжималось все сильнее и сильнее.       — Упрямый ты идиот, — зашипел он, вцепившись в ворот его футболки. — Ты и не представляешь, в каком дерьме ты оказался из-за меня. Я уезжаю. Ты уезжаешь со мной. Точка. Или ты сейчас собираешься, или я тащу тебя силой.       «Хорошо, Йохан, — хмыкнул Карл, — а твое какое предложение?»       Герман мягко положил ладони поверх его запястий.       Его будто прошибло током.       Хотелось кричать.       — Я. Никуда. Не. Поеду, — твердо отчеканил он. — Уезжай сам. От чего бы ты ни бежал, я бегать не собираюсь.       — Да не поеду я никуда без тебя! — заорал он, скидывая с себя его ладони и отпуская футболку, злясь все яростнее с каждой секундой. — Ты не понимаешь разве? Самолет через четыре часа! Забирай свой гребаный ноутбук, свои чертовы пластинки, свои клятые книги, свой драндулет, и мы…       — Йохан.       Обреченно закрыл руками лицо.       Прошептал:       — Ты придурок. Ты такой придурок, ты глупый наглухо отбитый безумец, ты…       У него даже это не получилось.       У него не выйдет его уговорить.       Почему так всегда, черт возьми, он же не сможет это сделать. Не сможет сделать то, что потребуется. Он не сможет. Ему не хватит сил. Ему…       — Эй, — Герман легко встряхнул его за плечи, и он отнял ладони от лица. Герман смотрел ему прямо в глаза. — Эй. Слушай меня. Все будет хорошо. Давай… давай я сейчас закончу с работой, и мы закажем пиццу, поставим какой-нибудь дурацкий фильм, ты как обычно напьешься, а потом мы что-нибудь придумаем. Вместе. Договорились?       Он смог только сдавленно кивнуть.       «Да, Йохан, — повернулся к нему Ларс, — ты-то сам что можешь предложить?»       «О, — растянул он в улыбке губы. — Вам понравится».       Закусил щеку до крови, чтобы не выпустить рвавшийся наружу крик.