Перья черные, дым белый

      Ничего не понимал.       Йохан нес какой-то бред, несусветную чушь, но выглядел при этом так, будто решался вопрос жизни и смерти. И пришлось заставить свое непонимание отойти в сторону. Заставить себя отпустить его ощутимо дрожавшие плечи. Уйти на кухню. Открыть холодильник, достать початую бутылку виски, налить Йохану полстакана и отхлебнуть прямо из горла самому. И скривиться, вспоминая, что алкоголь он никогда особо не любил.       Йохан все еще топтался посередине комнаты, так и не сняв плащ, в состоянии, слишком близком к истерике. Будто случилось что-то ужасное. Вздохнув, сам стянул с него плащ, усадил на диван, не слушая вялые протесты, и всучил в руки стакан. Йохан тут же вцепился в него, как в спасательный круг.       Сел рядом, открывая в телефоне сайт ближайшей пиццерии.       — А теперь все по порядку. Что случилось?       Йохан замотал головой, болезненно заломив брови.       — Я… Я не могу тебе рассказать. Пожалуйста, еще есть время. Поехали со мной. Я прошу тебя.       Нахмурился.       — Я же сказал, что никуда не поеду.       — Ты дурак, — он обессиленно прикрыл глаза и залпом выпил весь виски. — Ты такой дурак, мать твою, черт возьми, ты бы знал. Я понятия не имею, почему все еще общаюсь с тобой. Но, прошу тебя, послушай меня хоть раз. Поехали.       Стакан в его руке подрагивал. Осторожно забрал его и поставил на пол.       Что бы там ни происходило, он выглядел чертовски паршиво.       Сгорбившийся, встрепанный, потерянный. Отчаянно чем-то испуганный. Видел его таким впервые за долгих полтысячелетия знакомства.       — Во что бы ты ни вляпался, мы все исправим. Только расскажи мне, и мы что-нибудь придумаем. Это лучше, чем вечный побег. Ты какую пиццу будешь?       — Герман.       — Ясно, пепперони, как обычно.       — Герман, пожалуйста.       Спокойно встретил его метущийся взгляд.       Вздохнул, отложив телефон в сторону.       Внутри все еще все горело после святых слов, голос его почти не слушался, но Йохан выглядел так, будто мир вот-вот рухнет. И это было страшнее во много, во много раз.       — Я хочу тебе помочь, — тихо сказал он, и голос его едва не подвел. — Но я не смогу, если ты не расскажешь мне, что происходит. Позволь мне помочь тебе.       Он сдавленно рассмеялся.       — Ты поможешь, если уедешь.       — Йохан.       — Знаю, — он судорожно выдохнул и снова рассмеялся. — Знаю. Ты с какого-то черта решил, что должен этому городу. Что не можешь его бросить на растерзание нашим собратьям, которые якобы начнут мстить ему, стоит тебе свалить отсюда. Но это… это же бред, послушай ты сам себя, и я…       Он снова закрыл глаза. Потянулся за бутылкой наощупь и сделал долгий глоток.       — Ты никуда не поедешь.       Покачал головой:       — Нет. Расскажи.       — Нет, — Йохан снова отпил из горла, часто-часто моргая. — Я… Я сам со всем разберусь. Не нужно. Я… я справлюсь, наверное, да. Давай… что ты там говорил? Да, давай закажем пиццу и что-нибудь посмотрим. Хороший план.       — Йохан…       — Заткнись, хорошо? — он перевел на него усталый взгляд. — Если ты не хочешь меня слушать, то… не слушай. Не надо.       Не знал, что делать.       Даже близко не представлял.       У него в глазах плескалось столько бессилия и отчаяния, что с лихвой хватало на них двоих. Столько, сколько он никогда еще не видел.       Но если он говорит, что справится, он справится. Девятьсот лет до этого же справлялся как-то. Но если же вдруг его проблемы окажутся слишком тяжелы для его плеч, он не позволит ему остаться с ними наедине. Не так.       Скривился. Не стоило пить.       Йохан был тверд в своем намерении увидеть дно и почти не обращал внимания на какую-то глупую комедию девяностых, которую они выбрали наугад. Лишь прикладывался к бутылке то и дело косился на него — тоскливо и тревожно. И от этого только сильнее становилось не по себе.       — Ты…       — Отвали, — слабо огрызался он, допивая остатки виски. — У тебя еще что-то было, я точно помню.       И все, что ему оставалось — молча идти за остатками бурбона, который Йохан не допил в прошлый раз.       Тщетно душить в себе беспокойство.       Смотреть, как тот пьет — до тех самых пор, пока пустая бутылка не выпала из его руки, а он сам не уснул, уткнувшись носом ему в плечо.       Черт возьми.       Закрыл ноутбук и отложил его в сторону, к коробкам с недоеденной пиццей. Волосы Йохана щекотно лезли в рот. Отрастил себе гриву, зараза, еще в шестидесятых, и с тех пор стричься наотрез отказывался. Чудовище рыжее.       Черт. Возьми.       Осторожно уложил его на диван, накрыв пледом. Плевать, поспит сегодня на полу, если вообще будет ложиться.       Ему еще работать. И разбираться с книгой, которую он так нормально и не рассмотрел. Дел по горло.       В темноте щелкнула зажигалка.       Кто-то бесцеремонно потряс его за плечо.       — Эй, — раздался прямо над ухом тихий голос Йохана. — Ты тут всю ночь сидел, что ли?       Хмурясь, с трудом разлепил веки.       Голова болела.       — Ты, может, на диван уйдешь?       Плечи и шея тоже.       — Что… — морщась, с трудом выдавил он из себя. — Который… который час?       — Два часа дня, — слишком довольно и бодро для того, кто пил весь вечер, ответил Йохан.       Со стоном опустил голову обратно на руки. Блестяще.       Он и правда уснул вчера за ноутбуком.       Йохан снова коснулся его плеча.       — Ты чай или кофе будешь? Или дальше спать пойдешь?       Заинтересованно вновь приподнял голову.       — Ты же не умеешь варить кофе.       — Неправда, — обиженно поджал губы Йохан.       Почему-то захотелось рассмеяться.       — Ладно… Ладно, хрен с тобой, давай его тогда. Сам знаешь, где все лежит.       С трудом поднялся на ноги. Расфокусированный взгляд выхватил погасший экран ноутбука и полную окурков пепельницу.       Не помнил, как уснул.       Все тело вопило каждой своей клеткой, что сидеть до самого утра было отвратительнейшей идеей. Потянулся и услышал, как хрустнул позвоночник. Дерьмо. Голова раскалывалась. Если он сейчас не утопится в душе, это определенно будет считаться успехом.       Краем глаза успел заметить, что на ногах Йохана красовались его тапки с зайчатами, и ухмыльнулся.       Холодная вода ненадолго спасла, смыв сонливость и остаточный после вчерашнего жар. С жизнью снова можно было мириться, пусть у него и не было ни малейшего желания это делать. К черту, ладно, хорошо. Его помятая рожа в зеркале стоила ночных бдений — все присланные правки были сделаны и внесены. Хотя бы сегодня можно будет отдохнуть.       Рюкзак и рубашка с курткой все еще валялись в коридоре, и у него не было ни малейшего желания что-либо с этим делать. Потом. Пока что все, на что его хватило в плане уборки — отпнуть рюкзак в сторону, пока он шел в комнату забрать книгу детишек.       Кофе вместе с подогретыми остатками пиццы уже ждал его на столе. Йохан сидел, закинув ноги на подоконник, уместив ступни между фикусом и кактусом.       Вздохнул:       — Сядь нормально.       Тот лишь показал ему язык.       Он привычно закатил глаза.       Йохан не обманул: варить кофе он, кажется, и правда умел — горелым на кухне, во всяком случае, не пахло. За количеством пряностей вкус совсем не чувствовался. Он предпочитал травить себя эспрессо без сахара пополам с утренней сигаретой — своеобразная пощечина организму, чтобы окончательно проснуться. Но все комментарии он оставил при себе: черт возьми, не настолько это и важно. Дело ведь вовсе не в этом. Не в качестве или вкусе кофе.       — Только не говори, что ты вчера еще и ее глянуть успел, — кивнул Йохан в сторону книги.       Пожал плечами, пытаясь вспомнить, куда дел сигареты.       — В перерывах, пока билд собирался, полистал мельком. Ей лет двести-триста, не меньше. Обложка чужая, как будто родную оторвали и пришили новую. Названия нигде нет. Написана по большей части хрень, но есть и толковые вещи. Понятия не имею, как она оказалась у них.       — Триста лет, — Йохан хмыкнул, отпивая кофе, и широко усмехнулся. — И такое чудо плесневело на чьем-то чердаке? Да коллекционеры бы убили за нее. Мать моя, Герман, поверить не могу, ты теперь грабишь детей?       — Иди к черту, ладно?       Йохан громко расхохотался.       — А если серьезно, — тут же оборвал он собственный смех, — могут ли у нее быть близняшки?       — Это вряд ли. Она рукописная, больше похожа на дневник какого-то колдуна. Я понятия не имею, почему призыв сработал, и сработал именно на мне.       Йохан неопределенно махнул рукой.       — Может, просто выдергивает ближайшего? Вряд ли там написано «призываю тебя, угрюмый хмырь, гроза табачных плантаций, погибель всех, кто обладает чувством юмора и зачатками здравого смыла». Кому ж ты нужен такой, если подумать?       Швырнул в него найденной за ноутбуком пачкой сигарет.       Йохан укоризненно на него посмотрел:       — Ну вот почему ты всегда выбираешь путь насилия? Все твои проблемы из-за этого, задумайся.       Не ответил, предпочтя догрызть свой кусок пиццы.       — Если хочешь, я могу полистать ее на досуге, — Йохан со вздохом спустил ноги с подоконника. — Я не эксперт в книгах заклинаний, но кое-что все-таки смыслю. Может, сумею разобраться.       Кивнул, прожевавшись:       — Было бы неплохо. Слушай, ты не мог бы…       Он вскинул бровь:       — Вернуть сигареты? Нет, не мог бы. Я обижен, ты ранил меня в самое сердце. Сиди без них. Я ему кофе, значит, варю, а он куревом своим разбрасывается. Обойдешься, негодяй.       Ухмыльнулся, глядя на его довольную ехидную улыбку.       Будто и не было вчерашнего вечера.       Будто и не происходило ничего.       Будто он не вычищал старательно его алкогольные запасы, не кричал в приступе почти истерики, не пытался уговорить его сбежать от чего-то неведомого. Сидел как обычно, зубоскалил, улыбался, шутил глупо. Только осталось что-то на дне зрачков, едва уловимое. Едва видимое.       Но он видел.       И чем больше проходило времени, чем дольше они разговаривали и ругались, то ли завтракая, то ли обедая, тем сильнее становилось ясно, что Йохан боится. И страх этот скрывать ему становилось все сложнее.       Он уже открыл было рот, чтобы расспросить его, но резко замолчал.       В голове пульсировала та же нужда сорваться с места, что и вчера.       Твою мать.       Твою гребаную мать.       — Что случилось? — тут же тревожно спросил Йохан, заметив перемены в его лице.       Ответил глухо, отставляя в сторону кружку и поднимаясь с табурета:       — Мне надо ехать.       Йохан побледнел.       — Не ходи.       Непонимающе нахмурился.       В этом была проблема? Что-то, связанное с городскими демонами?       — Почему?       — Пожалуйста, не ходи, — повторил он, хватая его за руку.       Пульсация в голове нарастала, становясь болезненнее.       Поморщился:       — Я должен.       — Герман. Только один раз. Только сегодня. Прошу тебя.       — Я не могу, — он осторожно разжал его пальцы. Они снова дрожали. — Я не могу, иначе моя голова взорвется. Это больно, понимаешь? Игнорировать это. Я должен ехать.       Йохан судорожно вздохнул, отводя глаза.       — Ладно. Как скажешь. Будь осторожен.       Он собрался как можно быстрее. Накинул мятую рубашку в каплях крови прямо поверх футболки, решив оставить дома слишком жаркую и плотную куртку. Старался не смотреть на так и сидевшего на кухне Йохана, крутившего в нервных руках измятую пачку.       «Будь осторожен».       Он что-то знает.       Но боль в голове становилась все невыносимее, не позволяя зацикливаться на одной мысли, и все, что он мог — закинуть рюкзак на спину, натянуть шлем, сбежать вниз по лестнице и запрыгнуть в седло мотоцикла. Иногда ему казалось, что он жил лишь такими моментами. Что все остальное было лишь рекламной паузой между теми секундами, когда он чувствовал себя живым. Оправданно принадлежащим к миру живых.       На сей раз его гнало к одному из старых кладбищ. Понятия не имел, что демон мог забыть так близко к святой земле, но сейчас это его не волновало.       Он сам себе напоминал опьяненную охотой гончую.       Раньше было проще. Раньше у него было время на выслеживание, придумывание каких-то стратегий, ловушек. Но с каждым годом становилось все хуже. Все больнее.       И он вел мотоцикл к лесочку у кладбища Фельдмохинг, выжимая из него все, что было возможно.       И все вроде бы прошло как обычно. И распятие привычно жгло ладонь, и капли святой воды кислотой оседали на незащищенных толстой курткой предплечьях.       Все было как обычно, только… странно. Он точно видел этого демона раньше — плотного усатого мужичка в котелке. И он не походил на того, кто мог легко сдаться. Кто попался бы так просто. Но пульсация в голове мешала думать, но формула изгнания вытягивала все силы, и в какой-то момент он…       Он понял, что больше не был один.       И, осекшись на полуслове, обернулся.       Их было четверо. Четверо демонов окружили его, отрезав от мотоцикла, не оставив пути отхода.       Он медленно снял с головы шлем.       — Привет, экзорцист, — неприятно улыбаясь, сказал белобрысый парень, которого он тоже где-то уже видел.       Но он не смотрел на него. Не смотрел на всех остальных.       Он смотрел на стоящего вместе с ними Йохана, и не видел в его глазах ничего, кроме ледяной пустоты.       ***       Он был готов убить себя.       Но это бы, конечно же, не помогло, даже если бы и имело смысл. И он почти успокоился вчера. Почти смирился с тем, что ему придется сделать, договорился с собственной совестью, напомнил себе, что нет иного выхода. Но при виде этого придурка, уснувшего вчера прямо за столом, внутри все вновь сжалось.       Ты такой глупый, глупый дурак.       Но он заставил себя сидеть спокойно и не коситься то и дело на время на телефоне.       Так было нужно.       Так нужно, — повторял он сам себе, видя, как вскинулся вдруг Герман, будто услышавший безмолвный призыв к охоте волк.       Так нужно, — твердил он, позволяя ему расцепить свои сжавшиеся на его запястье пальцы.       Так нужно, — напоминал, слыша, как хлопнула входная дверь. Это необходимо.       Ты же хочешь, чтобы он остался в живых?       — Ну, так что, Йохан, — спрашивал вчера Ларс, и в его глазах горели недобрые огни.       — Тебе есть, что предложить самому?       Он уже пытался говорить им, что это слишком опасно. Что лучше оставить эту затею.       Но они уже собрались здесь, и его никто не слушал, и нужно было придумать что-то, что позволит потом вытащить идиота из беды.       — Нам нужно избавиться от него навсегда, — он равнодушно пожал плечами. — Так, чтобы экзорцист больше никогда не вернулся, так, чтобы он понял на своей шкуре, каково быть дичью.       Карл хищно улыбнулся.       — Я начинаю догадываться, дружище.       Он улыбнулся ему в ответ. Внутренности скрутило ледяным комом.       — Нам нужно выманить его на живца. Обряд изгнания лишает его сил, он же все-таки, — холодная ухмылка, — такой же, как мы. И тогда мы сможем напасть.       — И убить его, — довольно хлопнул в ладоши Ларс.       Раздраженно поморщился.       — Нет. Нельзя убивать, он вернется, я же сказал.       — Ты хочешь закопать его по частям в святой земле, — все так же улыбаясь, сказал Карл. — Вечная агония без возможности умереть. Жестоко. Мне нравится.       — Да, — кивал он, хотя больше всего на свете ему хотелось ударить его. — Именно.       И Герман ехал в расставленный капкан прямо сейчас.       Хотелось выть.       Для роли наживки пришлось тянуть жребий, и он приложил все свои таланты, чтобы не вытянуть короткую травинку и остаться незамеченным. Честь встречать Германа выпала Карлу. Они же будут сидеть в засаде и ждать.       Закусил губу, услышав на улице рык двигателя. Герман уехал.       И единственным, что могло сравниться по скорости с мотоциклом, оставались его крылья.       Люди не способны видеть то, что не укладывается в рамки их узкого крошечного мира. И он мог спокойно распахнуть окно в комнате. Расправить крылья — орлиные, сильные, так затосковавшие вдруг по ветру и небу. Сделать шаг вперед.       Взмыть вверх.       И было что-то страшное, что-то неправильно в том, чтобы таиться вместе с Гретой, Анкой и Ларсом в кустах, слышать знакомый голос, хрипло говорящий на латыни, видеть сгорбленную спину, напряженные плечи. Знать, чего ему все это стоит.       А потом встретиться с ним глазами.       И не видеть в них ничего, кроме острой боли и разочарования.       Не задохнуться.       Не суметь.       — Ты думал, что и дальше сможешь оставаться безнаказанным, экзорцист? — откровенно наслаждался происходящим Ларс. — Что можешь ничего не бояться? Что ты…       Герман с силой бросил шлем прямо ему в лицо. И не промахнулся.       Ларс взвыл, согнувшись пополам.       Герман быстрым движением намотал цепь распятия на кулак и утер стекавшую изо рта кровь. Он был готов драться. Он не убежит. Он даже не сможет улететь.       Внутри все обрывалось.       Взгляд лезвием по сгустку бьющейся боли в груди.       Он не простит. Герман его не простит.       Каркающий крик Греты:       — Крылья! Он не улетает!       Быстрая тень паники в глазах.       Понял вдруг все. Когда за спиной Германа мелькнул темный силуэт Карла, которого успели освободить. Когда короткая паника сменилась ужасом и горящей яростью. Когда Герман рванулся вперед — и не смог, потому что Карл крепко держал его за силой выдранные из иного пространства крылья.       Остался стоять на месте.       Смотрел Герману прямо в глаза, кривил губы в усмешке — неправильной, фальшивой. Бездействовал. Равнодушно следил, как к Карлу подскочила Анка, чтобы помочь тому справиться с отчаянно вырывавшимся Германом.       И только этот проклятый Всевышний знал, чего ему это стоило.       Нет. Герман его не простит.       — Не стой столбом, олух! — заорала на него Грета.       Рвано кивнул.       Тело не слушалось.       Но он все же смог заставить себя. Все же смог.       Анка бульдогом вцепилась в парализованное крыло и повисла на нем всем весом. Он ухватился за второе, молотившее по воздуху. Хрупкое, стрижиное, сильное. С гладкими жесткими перьями.       Герман вздрогнул и обмяк.       Что-то внутри оборвалось.       Карл заломил ему руки за спину, заставляя упасть на колени. Из легких вырвался хрип, перешедший в надсадный кашель.       Распятие глухо упало на землю.       Очень сильно хотелось закрыть глаза. Заткнуть уши. Не чувствовать гладкое сильное крыло в руках. Вновь вдохнуть запах застарелого сигаретного дыма кухни и понять, что ничего этого никогда не было.       Крыло прошибло судорогой.       Сжал зубы.       Ты ненавидишь меня сейчас. Я знаю. Я бы тоже ненавидел.       Но иначе не было бы даже малейшего шанса, понимаешь?       Понимаешь?       Ларс, довольно скалясь, встал прямо перед ним. Почувствовал горькое удовлетворение: Герман и правда попал, успев разукрасить ему холеное лицо.       — Ну что, ублюдок, — Ларс стер кровь, бежавшую из разбитой губы, — вот и все. Фрау Грета, пилу, будьте любезны.       Герман плюнул ему прямо на лакированную туфлю. И промазал.       Ларс презрительно скривился.       — Ты жалок, ты знаешь это?       Герман молчал. Но с легкостью мог представить, как тот с зеркальным презрением и отвращением глядел на Ларса исподлобья. Ларс был умным и хитрым подонком: получив по лицу один раз, в драку он больше не лез. Герман таких ненавидел.       — Слышал же легенды про падших ангелов? Люди часто рассказывают сказки про то, как эти, — взгляд вверх, — лишали их крыльев. Я думаю, пора тебе стать настоящим демоном.       Нет.       Только не так.       Только не так!       Ларс неприятно улыбнулся.       — Начнем, пожалуй, с левого. Йохан, не поможешь?       Герман застыл.       Пожалуйста, так нужно, пожалуйста, прости меня, я не хочу, нет, пожалуйста, не так. Пальцы, не дрогнув, сжались на рукояти маленькой пилы.       Пятьсот лет. Чертовски мало. Чертовски много.       Послушай, я…       — Слушай, ты надоел уже.       Человек не тронулся с места. Сжал только сильнее бескровные узкие губы, вскинул еще выше острый нос. Упрямый глупец.       Примирительно поднял ладони:       — Я не ищу неприятностей. И не собираюсь создавать их другим.       Пересекся случайно с этим безумцем чуть больше двух месяцев назад. Не повезло — ему, конечно, а не человеку. Человек-то наверняка был счастлив. Впервые в своей нелепой человеческой жизни он изгнал настоящего демона. И выжил.       Ругать истинных демонов было страшно даже мысленно. Но если бы не они, не их жестокие шутки, он бы и дальше спокойно жил себе, никого не трогал и не повстречался бы с этим ненормальным.       Вывод был очевиден: мир полон ублюдков.       — Ты снова здесь, демон.       Закатил глаза и попытался его обойти:       — Потому что я здесь живу!       Некоторые вещи происходят слишком быстро. Некоторые люди вспыхивают, подобно сухому пороху, от малейшей искры. О некоторых вещах перестаешь жалеть спустя четыре сотни лет после-жизни.       Он устал.       А этот странный человек слишком сильно цеплялся за свое ограниченное видение мира. Слишком был уперт в своей непроходимой толстолобости.       Он равнодушно перешагнул через труп.       Я никогда не хотел этого. Просто…       Крыло конвульсивно дернулось в руках. И замерло, мертвое.       Крик, слишком похожий на вой раненого зверя, перешел в скулеж и рваные хрипы.       Хотелось закрыть глаза. Зажмуриться крепко. Не видеть ничего, не слышать, не чувствовать на руках горячую кровь. Но вместо этого он передал пилу обратно Ларсу.       Германа била мелкая дрожь. Из культи торчали окровавленные осколки костей.       К рукаву плаща прилипло маленькое черное перо.       — Пей.       В кабаке, куда он его, вяло сопротивляющегося, приволок чуть ли не за шкирку, шумно и дымно. Он едва слышал самого себя за гулом голосов. Тем лучше.       Герман, сильнее прижавшись спиной к стене, бросил на него мрачный взгляд исподлобья. На скуле у него наливался цветом синяк.       — Я тебе серьезно говорю, — он придвинул стакан еще ближе к нему. — Давай, пей. Легче станет.       Он брезгливо поджал губы, нахмурившись.       Произнес неожиданно хрипло:       — Не пью.       О, ну, конечно. Ничего иного от этого типа ожидать и не следовало. Удивительно, что он вообще его близко к себе подпустил — пусть и сам едва стоял на ногах.       — Ага, оно и видно, — проворчал в ответ, наливая вино и в свой стакан. — Иначе ты бы уже пьяный валялся где-нибудь в канаве и пускал слюни в лужу. Но тебе повезло. Пить ты будешь не один, а со мной. Это гораздо веселее. Давай, смотри, себе я тоже налил.       Но Герман по-прежнему настороженно смотрел на него в упор, так ни разу и не моргнув. Лопатками острыми только прижимался к стене.       Поздно уже.       — Чего ты хочешь?       Небрежно пожал плечами.       — Не знаю. Мне скучно.       Почти не лгал. Не знал, лгал ли.       Ага. Так скучно, что полдня искал этого придурка по всему городу, когда узнал, что Бешеный вернулся из лимба. Злющий и жаждущий мести, как иначе. Не успел. Нашел его в одной из подворотен. Грязного, в крови. С крыльями, вытащенными в это пространство. Одно повисло бесполезным грузом.       Ни за что не смог бы сказать себе, почему так хотел успеть.       — А я, значит, вместо бесплатного развлечения? — оскалился Герман.       — Эй, почему это сразу бесплатного? — развел он руками в стороны. — Плачу за выпивку, если тебя это оскорбляет.       Все тот же упрямый волчий взгляд.       Вздохнул, первым пригубив кислое вино.       — Слушай. Я буду столь же пьян, сколько и ты. Все…       …в порядке?       Смешно.       Ничего в порядке не было.       Ему бы — вот честное слово — избавиться от этого идиота раз и навсегда прямо сейчас. Одни проблемы от него, и чего он так в него вцепился? Пусть бы сдох где-нибудь уже наконец. Почти столетие выматывал ему нервы. Надоел.       Сказал зачем-то:       — Мне правда жаль твое крыло.       И понял вдруг, что снова не лгал.       Сказал:       — Старые демоны очень злопамятны.       Он хмыкнул.       — У них на лбах возраст не написан.       — Да, тут промашка. Но ты и здесь невероятно везуч: нарвался на самого старого в этом городе. Бешеному в районе восьмисот.       Он медленно кивнул, взъерошив и так неряшливо лежавшие черные волосы.       — А сколько тебе?       Улыбнулся краем губ.       — Я младше его лишь на пару столетий. Меня Йохан зовут. Пора бы представиться уже.       Он вдруг ухмыльнулся.       Взял стакан в руки:       — Тогда за знакомство.       Человек бы давно уже истек кровью.       «А… зачем?..» — стакан со звоном падает на пол, но не разбивается. Вопрос повисает в спертом дымном воздухе единственным словом.       Зубья пилы со скрежетом вгрызались в кости. Лицо Анки — застывшая в зверином голоде маска.       Понять сложно, но он понимает. И ухмыляется в ответ дико и пьяно. «Кто-то должен».       Кто-то должен.       Никто, черт подери, ничего никому не должен.       Это все, вся твоя жизнь — акт ненависти или все-таки долга, который ты возложил на себя по собственной воле? Чем это было? В чем именно была ложь? Кому именно ты лгал, от чего прятался в тумане сигаретного дыма?       Человек бы не смог ничего противопоставить настоящему демону. Демонам.       Но кто-то должен.       Второе крыло, лоснящееся, тяжелое, осталось в руках у Анки.       Она с насмешливой улыбкой повернулась к Грете:       — Эй, фрау ведьма, перья для шляпы надо? — хохотнула она. — А то…       Тяжелый удар вбил ей все слова обратно в глотку.       Герман, отскочив в сторону, затравлено огляделся, сильнее сжимая кулаки. Рваное дыхание. Подгибающиеся ноги.       И откуда только силы взял. Дурак.       Из спины торчали две окровавленные культи.       — Ах ты, сволочь! — зло сплюнула Анка, потирая пострадавшую челюсть. — Да я тебе!..       Они просто смотрели.       Грета, Карл, Ларс — они просто стояли и смотрели, образовав вокруг Анки, Германа и мертвых крыльев небольшой круг. И он вместе с ними.       Так ряженных в доспехи рабов убивали на аренах.       Так загоняли зверей на охоте.       Так живут демоны.       Волк воет, вскидывая морду, и охотничья собака вонзает зубы в подставленное горло. Лучше ты. Лучше ты, чем эта толпа. Лучше такой же охотник.       Анка что-то истерично вопила, но не лезла. Боялась. Спиной жалась к границе круга. Затравленный волчий взгляд, поднятая в оскале губа.       Кто рискнет, прежде чем ноги ему откажут?       В груди болью что-то кололо. И — нет. Самому себе он старался никогда не лгать.       Смысла никакого не было.       Нож незаметно оказался в руке.       Горький металлический привкус на языке. Он не простит.       Закончить все побыстрее.       Хоть кто-то должен.       Зашуршала рядом черепица.       Страдальчески возвел глаза к небу.       — Только не ты.       Герман неловко уселся рядом с ним на край покатой крыши.       — Черт возьми, — проворчал он, пытаясь устроиться поудобнее и не свалиться при этом вниз, — без крыльев сюда забраться было довольно проблематично, чтоб…       — Ты что здесь забыл? — перебил его, досадливо морщась. — Твое лицо — последнее, что я хотел бы видеть.       Герман издал звук, похожий на смешок.       — Обычно так и бывает.       Блестяще. Он еще и шутит. Невероятно, мать его, смешно.       — Очень остроумно. Ты за этим пришел?       Но Герман проигнорировал его слова.       Вытянул вперед ноги, оперся на руки. Вел себя абсолютно неправильно. Не кричал. Не лез в драку. Не пытался его прикончить.       Но он ведь сегодня…       Он…       Стыдно не было. Давно уже. Просто темно.       Быть теми, кто они есть — проклятие.       Спасибо высшим за то, что они иногда это напоминали. Спасибо за то, что иногда отнимали их собственные тела и действовали их собственными руками против их воли. Спасибо за кровавые следы, что тянулись за каждым из них.       Хотели они того или нет.       Стыдно не было. Темно внутри.       — Йохан, посмотри сюда.       Повернулся, непонимающе вскинув брови.       Герман без замаха ударил его кулаком.       Устало вздохнул. На всякий случай проверил языком сохранность зубов: на месте. Даже привкуса крови не было.       Как и боли.       Вздохнул еще раз:       — Ты придурок.       — Кто бы говорил, — хмыкнул он. — Полегчало?       Не ответил. Лишь качнул головой неопределенно — черт возьми, он же не дурак, чтобы признаваться, что от того, что он получил по зубам, внутри и правда стало легче. Хоть тьма и осталась.       — В прошлый раз ты меня убил за меньшее.       Но он уже поднялся на ноги, неловко балансируя на косой крыше. Молчал, отвернувшись. Не показывая лица.       — Герман.       Он попытался пожать плечами и не упасть.       — Нет настроения.       Рукоять ножа холодна и тяжела в потной ладони.       — Герман, — тихо позвал он.       Тот резко обернулся.       Широко раскрытые глаза, дикий затравленный взгляд. Звери в клетках перед смертью.       Слишком много крови.       Он ударил быстро. Не жалея сил. Неуклюже. И тот успел бы среагировать — но не стал. Даже не попытался защититься. И упал на спину, прямо на окровавленные культи, лишь тяжело хватая ртом воздух.       Тьма внутри скалила ядовитые клыки.       Нож вонзился между ребер. Прямо в сердце.       Булькающий выдох.       Кровавая дорожка в уголке рта.       Кто-то должен.       Пусть это уже закончится. Хватит с Германа перепиленных тонких полых костей, звона в ушах от собственных криков, боли. Всего. Господи. Если Ты есть — пусть я и больше половины тысячелетия не верю в это — пожалуйста. Пожалуйста, высокомерный Ты слепой ублюдок. Хватит.       Хватит с него.       Ему и так досталось с головой.       Из Америки он сбежал. Почти так же позорно, как бежал туда, едва запахло жареным в самом конце тридцатых — и нет, спасибо, поступил он абсолютно верно, всего этого он наелся еще во времена Великой войны.       Первой мировой, как назвали ее чуть позже.       Он сбежал. Герман остался. Он пытался слать ему телеграммы, писать письма, но толка, конечно, никакого не было. Как и ответов.       А потом война закончилась, и он смог вернуться домой.       Не смог.       Не отсюда он уезжал в тридцать седьмом. Не сюда он хотел приехать.       И его счастье, его везение, слава его удаче, что Герман так и не сменил квартиру, что ее не тронули и дом не разбомбили. Ключи подошли, на вешалке в коридоре висели знакомые старые вещи, на кухне привычно тарахтел холодильник. Герман все еще жил здесь.       Черт возьми, это действительно было почти домом.       Он ждал его до вечера. Достал привезенный с собой бурбон, приготовил что-то, похожее на ужин. Завел старый граммофон с пластинками, которые он притащил еще девять лет назад на Рождество, последнее, что он провел тут. Понятия не имел, как тот его встретит. Понятия не имел, что он ему скажет и должен ли вообще говорить хоть что-то. Страшно было.       Правда.       Почти страшно.       И почти чертовски сильно стыдно.       Что он скажет ему? Я хотел сбежать, потому что на кровь и смерть насмотрелся так, что на всю мою после-жизнь хватит? Я хотел сбежать, потому что не желал оставаться в этом безумии? Потому что испугался? Потому что ты, может, и вынесешь все это, но я не хочу?       Извиниться?       За что?       Герман пришел, когда он уже, изрядно заскучав, открыл бутылку и налил себе в найденный с трудом стакан на два пальца. Провонявший дешевым табаком, мокрый насквозь, хотя за окном было сухо, мрачнее мертвеца, как и всегда.       Отбросил шляпу в сторону, посмотрел на него исподлобья:       — А, — сказал. — Приперся наконец.       Отобрал у него из рук бутылку бурбона, отпил прямо из горла несколько глотков и завалился спать.       Не произнес больше ни слова.       Позже Герман будет орать на него. Ругаться. Пить неумело, плеваться, скалиться, язвить, курить свои вонючие сигареты. Рассказывать, буднично и почти равнодушно.       О том, что было во время войны.       О том, как бомбили город.       О том, что после развелось так много молодых демонов, что они стали сбиваться в стаи. Что он выслеживал их и старался уничтожить как можно скорее. Что как раз сегодня он утопил четверых в реке и сам еле вынырнул, оставив их на дне, в освященных цепях, как Бешеного.       Но сейчас Герман храпел, уткнувшись лицом в диван. А он непонимающе глядел на него и капавшую с его волос воду и ловил себя на странной мысли, что наконец-то вернулся домой.       — Ты… Что ты наделал?       Ларс растерянно хлопал светлыми рыбьими глазами. Ребенок, у которого вдруг отняли игрушку.       Почувствовал острый приступ отвращения.       Выдернул нож, не глядя, как толчками выплескивалась из груди Германа кровь, еще сильнее заливая алым и так уже окровавленную рваную белую рубашку. Освященное серебро, лезвие длиной с ладонь. Давний подарок.       Хмыкнул, поднявшись на ноги:       — Надоело.       — Да ты…       Скучающе зевнул, прикрыв испачканной кровью ладонью рот.       — Уймись, — он раздраженно поморщился и вытер нож о рукав плаща. Ларс вновь негодующе распахнул рот, но тут же его захлопнул. — Он бы ушел от вас иначе. А потом переубивал бы поодиночке.       Пнул носком туфли бессознательное тело.       Спасибо, спасибо, что ты больше ничего не чувствуешь.       — А вот так не уйдет.       Ларс изобразил на своем лице какое-то сложное выражение. Должно быть, это было согласие. Больше походило на страдание от длительного запора.       — Ладно, — наконец сказал он, изо всех сил цепляясь за свое положение «старшего».       Грета равнодушно пожала плечами и достала из сумки трубку и кисет.       — Сами пилите его, детки, — затянувшись, выдохнула она изо рта облако вонючего дыма.       Ларс беспомощно огляделся. Анка разглядывала в карманном зеркальце наливавшийся цветом синяк, демонстративно отвернувшись в другую сторону. Карл, достав свою трубку, прикуривал у Греты. Он спокойно встретил рыбий взгляд и остался стоять на месте.       Ларс вздохнул.       И поплелся к брошенной неподалеку спортивной сумке, где лежали топор и лопата.       Квартира встретила его мертвой пустотой.       Поежился, впервые чувствуя себя здесь чужаком.       В коридоре все еще валялась мотоциклетная куртка. Будто во сне, поднял ее с пола и аккуратно повесил на вешалку.       То, что Герман редко прибирался, не значило, что ему нравился беспорядок.       На столе все еще лежала полупустая пачка сигарет и стояла кружка с недопитым кофе. На кружке гордо красовалась надпись «free hugs», увитая цветочками. Помнится, он считал это смешной шуткой, когда приволок ее Герману, купив в супермаркете неподалеку, и…       Внутри что-то сломалось.       «Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Договорились?»       Сжал челюсти, тяжело дыша.       «Все будет хорошо».       Глаза щипало.       «Позволь мне помочь тебе».       Укусил себя за ребро ладони, чтобы задушить нараставший в груди вой. Глаза будто горели.       Выдохнув, взял кружку и вылил остатки кофе в раковину. Помыл посуду. Почистил пепельницу. Выкинул коробки из-под пиццы. Унес в комнату ноутбук и книгу.       Каждый его шаг встречала мертвая тишина.       Нужно дождаться ночи. Тогда он сможет вернуться на кладбище и… и все исправить. Да. Он все исправит. Как и планировалось. Нужно только скоротать как-то время, посмотреть какой-нибудь сериал, он же знал пароль от ноутбука. Сериал — отличная идея.       Но вместо этого он лег на диван.       Подтянул ноги к груди.       Нос щекотало маленькое черное перо. И нет. Не завыл. Знал только — эти перья он теперь в кошмарах видеть будет.       Они закопали его в семи разных частях кладбища. Прямо в освященной земле. Не сумел остановить Ларса, прервать акт бессмысленной обиженной жестокости. Подонок хотел отыграться — и он отыгрался.       Руки. Ноги. Голова. То, что осталось от тела. Крылья, которые Ларс так хотел оставить себе и прибить дома на стену.       Господи.       Ему впервые в жизни хотелось молиться.       — Эй, Йохан, — окликнул его Карл, собиравший инструменты в сумку. — Может, по пиву? Мы тут с несравненной фрау Гретой собираемся пропустить по кружечке, пойдем с нами.       — Прошу меня простить, — грустно развел он руками в ответ, доставая из кармана очки и цепляя их на нос, — но в этот раз без меня, господа. Я, черт возьми, весь в крови, и это…       — Не привык пачкать руки, а? — подмигнул ему Карл.       Ухмыльнулся, не понимая, почему губы не дрожали.       — Это был мой любимый плащ.       Карл хохотнул, хлопнув себя по бокам.       — Что, ублюдок продолжает портить нам жизнь и после своего погребения? Кто бы мог подумать. Но ничего, это был последний раз.       — Да уж. Какая радость.       Ларс стоял чуть в стороне, поджав губы и неотрывно глядя на кладбищенскую ограду.       Там, за оградой — люди, мертвые и живые. Кого-то хоронили, черная неоднородная толпа обступила темный гроб в пятне яркого солнечного света. Слова проповеди не долетали до них, но он все равно отчетливо чувствовал привкус пепла на языке.       А, может, и не в этом было дело.       Ноги все еще жгло после святой земли.       Спросил тихо, так, чтобы больше никто не слышал:       — Все еще не удовлетворен?       Ларс повернулся к нему, подняв голову.       — Ты не дал мне забрать крылья, — недовольно скривился он. — Почему? Какая разница?       Пожал плечами:       — Пусть сгинет навсегда. Они принесут только беду, если ты оставишь их себе.       И развернулся на пятках, чувствуя, как взметнулся вокруг ног окровавленный плащ.       Пора уходить. Он только… только заберет самое важное.       У мотоцикла крутилась Анка, внимательно его разглядывая.       — Ты что это там делаешь? — чувствуя внезапно проснувшуюся ярость, крикнул он, ускоряя шаг.       — Хорош, скажи? — Анка попинала переднее колесо. — Старая модель, сейчас такие не выпускают, а жаль. Красавец. А у этого выродка есть вкус. Заберу себе, пожалуй, давно такой хотела.       — Отойди от него, — зло прорычал он.       Она недоуменно обернулась.       — Ладно, ладно, — подняла она руки. — Не кипятись, дедуль. Забирай сам, если так хочешь. Не так уж и хотелось.       И она бы увела его, если бы он помедлил еще немного. Забрала бы его себе, ничего не зная о тридцати годах стойкой вони бензина, примешавшейся к запаху сигарет, пятнах машинного масла, резком реве мотора, улыбке непривычно лихой и почти счастливой, без обычного горького яда.       Но мотоцикл стоял сейчас у подъезда, припаркованный на своем обычном месте, и хотя бы это он сделал правильно.       Застарелый запах сигаретного дыма упрямо лез в ноздри. Вся квартира пропахла им насквозь, и, проклятье, он всегда морщился и плевался, когда его чуял, хотя должен был бы уже привыкнуть. Черт. Черт возьми. Господи.       Глаза почему-то слезились.       Уткнулся носом в подушку. Она тоже пахла дымом.       Дышать спокойно не получалось.       Все будет хорошо. Он все исправит. Купит Герману пожизненный запас его любимых сигарет, тех, что он обычно не мог себе позволить, и он снова будет дымить на кухне под старые джазовые пластинки, которые почему-то наотрез отказывался продавать, хоть и знал, сколько они теперь могут стоить. Все будет в порядке. Даже если Герман потом никогда не захочет с ним больше говорить, даже если он решит отплатить ему той же монетой — пусть. Он все поймет.       «Все будет хорошо».       Закусил угол подушки, давя все, что было внутри.       Каждый стук сердца отдавался тупой болью.       Наверное, заснул. Скорее всего. Не мог сказать это наверняка, утверждать явно, но, когда он открыл глаза, прижимая к груди длинное черное перо, было уже темно. Пора ехать.       Плащ по-прежнему был в крови.       Найти круглосуточный супермаркет, в котором можно купить садовую лопату, налобный фонарь, веревку и большой непрозрачный мешок, неожиданно оказалось не так уж и сложно. Борясь с отчаянным желанием просто стащить их, он прошествовал на кассу и даже отдал настоящие деньги. Герман бы гордился им. Еще бы. Мошенничество, кражи — его хлеб насущный, чуть ли не основной источник веселья и адреналина, и Германа это всегда так сильно бесило, что…       Кладбищенская тишина нехорошо напомнила ему тишину в квартире.       Редкие фонари почему-то горели старым мертвенно-белым светом, а не привычным родным оранжевым. Сторожа видно не было, и никто не обращал на мелькавший между деревьев луч его фонарика.       Мотоцикл он оставил там же, где его сегодня бросил Герман. Нужно было сделать еще кое-что, прежде чем он пойдет исправлять то, что натворил. Самую малость.       Распятие блестело среди травы. Обернув руку заранее прихваченной с кухни прихваткой, подобрал и сунул его в карман.       Все было ради этого. Ради лопаты в его руках, ради уверенности остальных демонов в том, что им теперь больше никто не угрожает, ради семи мест, каленым железом выжженных в его памяти. Единственное возможное решение. Пусть Герман с ним больше не заговорит. Пусть он сам будет лежать в этой земле, терзаемый вечной агонией. Это так неважно. Он откопает его и сошьет все заново шелковыми нитями. Демоны живы, пока целы их тела, а для тел губительны только пламя и святая вода. Все можно исправить.       Сойдут ожоги от святой земли, срастутся все сухожилия и кости. Все будет в порядке.       Глухо стучала лопата. Прыгал свет от налобного фонарика, и в какой-то момент это так надоело ему, что он стянул его обратно и сунул во второй карман. Копать свежую взрыхленную землю было гораздо проще, чем твердую. Сегодня ему было, с чем сравнивать.       Первым делом он выкопал крылья. Перепачканные землей, с обугленными перьями, они лежали теперь в мешке. Потом то, что осталось от рук. Ларс хотел переломать все пальцы, и он едва его остановил. Бессмысленная трата времени, сказал он тогда. Тело. Ноги.       Хороший мешок. Действительно большой и крепкий.       Почему-то хотелось смеяться.       Раскапывать голову было страшно.       Отбросил лопату в сторону. Разрыл остальную землю руками, не обращая внимания на жжение, боясь навредить еще сильнее.       Осторожно вытащил его из могилы.       Язвы ожогов, грязные разводы. Ленточки кожи и сухожилий. Сомкнутые веки.       Прижался лбом к его лбу.       Закрыл глаза.       Прошептал сорвано, зная, что тот его точно слышит:       — Прости меня. Господи, пожалуйста, прости меня.       По щекам текло что-то мокрое и горячее.