Перья черные, дым белый

      — А как тебе эта? — Йохан развернул к нему экран ноутбука. — Старый город, самый центр, две минуты до Карлова моста.       Пожал плечами.       — А дом реконструировали?       — Не написано.       — Тогда сыро и проблемы с отоплением, скорее всего.       Йохан недовольно повернул ноутбук обратно к себе.       — Ты скучный.       — Я реалист.       — Нет, ты скучный зануда, — Йохан вздохнул с притворной грустью. — Я стараюсь, ищу, а он только критиковать и может.       Закатил глаза.       — Ты бы лучше за сигаретами сходил.       — Ага, ага, — рассеянно покивал он головой, вновь разворачивая к нему экран. — А про эту что скажешь?       — Там парковка есть?       — Вроде да. И двор закрытый.       — Сойдет.       Когда Йохан сказал, что нужно уехать, он не стал спорить. Сил не было, да и желания особого тоже. Он прав: из города стоило исчезнуть хотя бы лет на десять. Не так уж и плохо, если подумать. Он давно нигде не был.       Ему давно нужен был отдых.       Спросил только:       — Куда хочешь?       Йохан мечтательно зажмурился, будто большой кот.       — В Прагу хочу. Вернуться к улицам детства, прогуляться по набережной Влтавы, пока не забыл родную речь.       Ухмыльнулся:       — Мне-то про это не заливай. Ты буквально старше Праги.       Он раздраженно показал ему язык.       Все… все действительно становилось проще.       Он проспал сутки, когда они вернулись домой. Без снов. И нет, когда он открыл глаза, необходимость иметь стену за спиной не пропала. Не стала чуть менее необходимой. Но он смог заставить себя забыть о ней.       И даже подняться на ноги.       И самостоятельно доковылять до кухни.       И не найти там ничего, что содержало бы никотин.       Дерьмо.       Бездумно прикоснулся пальцами к шее, проведя по обхватившему ее слою бинтов. Йохан день назад снял наконец швы, отчаянно бледнея и извиняясь через слово, пока вытаскивал из него шелковые нити и бинтовал после, чтобы раны окончательно затянулись. Шрамы останутся. Уродливые и толстые, они не исчезнут, был готов поспорить на это.       Ему было без разницы.       — А вот эта тебе как?       — Не, предыдущая была лучше.       Йохан искал квартиру, он собирал вещи. Коробки с виниловыми пластинками и книгами уже стояли в коридоре, и комната казалась непривычно пустой. Но каких-то сожалений от того, что придется бросать прокуренную насквозь крошечную кухню, продавленный диван, тонкие стены, за которыми слишком хорошо было слышно шумных соседей-студентов, он не испытывал.       — Ты-то свои вещи сложил?       — У меня ничего нет, — отмахнулся Йохан. — Все самое необходимое я все равно тебе притаскивал. О, точно. Там за диваном две бутылки вина, достань, будь добр. Я из Франции привозил, обидно было бы забыть.       Ухмыльнулся:       — Ты, мать твою, издеваешься.       — Почему? Ты там все равно не моешь, а засунуть куда-то подальше от себя надо было. Давай, доставай. Чудо, что я про них вообще вспомнил. Отметим потом переезд.       Напомнил устало:       — Я не пью.       — Зато я — очень даже. Что про эту думаешь?       — Студия, серьезно?       — Но какой вид! И терраса! И…       — Я с тобой в одной комнате жить не буду.       — Ты хуже всех.       — А ты храпишь.       — А ты…       Йохан не договорил и негромко рассмеялся, прикрыв лицо ладонью.       Сообщил с сияющими глазами:       — Я скучал.       Скривившись, он отвернулся.       Йохан говорил много. Говорил те вещи, которые, будь он на его месте, никогда бы не произнес вслух. Ни за что. Не в этой бесконечной жизни. Любые слова задушит плотный бинт на шее, ошейником сдавивший горло, но ведь не в бинте все дело, верно? Не в нем и не в охрипшем голосе, не в так и не восстановившихся до конца связках. Не в этом.       Вещи, которые ему пришлось бы выхаркивать из себя вместе с кровью. Он бы захлебнулся ею, но сказать бы так ничего и не смог.       Даже самому себе.       — Нет, ты только представь, — непринужденно продолжал болтать Йохан, — узкие улочки, полные туристов, и ты на своей развалюхе распугиваешь их и заставляешь в ужасе жаться к стенам домов. Красота, согласись. Уже предвкушаю.       Если бы не кровь в горле, что он сказал бы ему?       — Там буквально аналогичная застройка, — потер он переносицу.       Йохан шумно сдул прядь с лица.       — У тебя нет воображения.       Он не знал.       Он лишь медленно раскладывал по коробкам годы своей жизни, разбирая все то немногое, что успел скопить. Старые драные джинсы и футболки, строгие рубашки, шерстяные свитера уместились всего в одну. Йохан громко разговаривал по телефону то ли с нотариусом, то ли с собственником квартиры, обсуждая скорую покупку. Да, всю сумму полностью. Да, готов перечислить прямо сегодня. Хоть в евро, хоть в кронах, разницы нет. Желательно получить ключи уже завтра утром.       Завтра.       Прислонился спиной к дверце выпотрошенного, будто пойманная дичь, шкафа. Медленно выдохнул, прикрывая глаза. Он не уверен, что готов. Иногда жизнь мчалась быстрее, чем его байк по автобану, и он не успевал ухватиться за нее даже кончиками пальцев. Будто это из него все внутренности вынули и рассовали по коробкам, которые сегодня ночью увезет грузовик, если Йохан со всем договорится. До Праги ехать пять часов. Утром он будет дышать незнакомым воздухом.       Но отчего-то легче от этого не становилось.       Только непонятная тревога разрасталась в груди мотком колючей проволоки все сильнее и сильнее, заставляя его срываться с места и бросаться на стены.       Глухо ударился затылком о шкаф, сжимая зубы до скрипа. Черт. Он знал, чем она была.       Он знал это слишком хорошо.       — Ты куда? — обеспокоенно нахмурился Йохан, отрываясь от телефона и глядя на то, как он спешно натягивал джинсы и чистую футболку.       Где рюкзак?       Куда он успел его засунуть?       — Я перезвоню, — бросил Йохан в трубку, обрывая звонок. — Герман, какого хрена? Что происходит?       А, нашел. Вот он, в коридоре. Распятие в переднем кармане. Перчатки на тумбе возле зеркала. Ключи от мотоцикла там же.       — Герман!       Дикая Охота. Старая страшная сказка, ему рассказывали ее еще в детстве. Берегись, будь осторожен, иначе она заберет тебя, и ты никогда не вернешься домой.       Он никогда осторожен не был.       Клубок колючей проволоки в груди звал его прочь из дома, на Дикий Гон, стать наконец-то его охотничьей гончей во главе стаи. Или умереть.       — Герман! — Йохан грубо схватил его за руку.       На его лице был написан страх.       — Мне нужно идти, — непослушным голосом хрипло ответил он, вспомнив, как пользоваться языком.       Йохан зло мотнул головой.       — Ты не можешь, я же говорил тебе, это…       — Это что-то другое. Оно сильнее.       Йохан судорожно вздохнул, отпуская его. Что-то было в его жестко прищуренных глазах, что-то, что он не мог прочесть. Что-то, что почти пугало.       — Я иду с тобой, — категорично заявил он.       Замер, проглатывая отрицательный ответ.       Необходимость иметь за спиной стены.       Страх между спрятанными наконец-то крыльями.       Тревога на лице Йохана, слова, произнесенные вслух, слова, которые заставили бы его харкать кровью. Слова, которые не были ложью.       Облизнул сухие губы.       — Хорошо.       ***       Он знал, что это произойдет. Он лишь надеялся, что они успеют уехать раньше.       Ларс — пустышка, пусть даже он и мог сложить два простых числа и не ошибиться. Но Грета и Карл не стали бы его слушать, но Ларс один бы ни за что не полез на рожон, но Герман говорил, что это было что-то другое. И он верил. Он очень сильно хотел верить.       Всего четыре дня прошло.       Он даже смог выспаться. Впервые за все это время.       Герман выглядел гораздо лучше. Он все меньше походил на несвежего мертвеца и все больше на самого себя — ворчливого и совершенно невыносимого, и такого, черт возьми, живого. И враждебное волчье недоверие, шерсть, встающая дыбом на загривке, постепенно уходили из глаз.       Но что-то не уйдет.       Но что-то сохранится.       Но шрамы, оставшиеся после грубых швов, никогда не позволят им совершить хотя бы попытку забыть обо всем. Герман еще не видел их, а он молчал и не говорил, чтобы тот не услышал, как срывается его голос.       Потом.       Это все потом.       Это пройдет, пусть и медленно.       Им просто нужно уехать и начать все с нуля.       И все сказки про Дикую Охоту — он тоже слышал их. Герман на его памяти напился лишь однажды, давным-давно, когда потерял правое крыло. И говорил тогда много и зло, скалясь ядовитее обычного. Про Бога и про ангелов, и про старые детские сказки. Дикая Охота мчится по небу, всадники ее давно мертвы, волки и псы во главе ее дики и неукротимы, и нет от нее спасения. Горе тому, кто попадется ей на пути. Попавшийся навсегда станет ее новым загонщиком. Он будет вечно преследовать по небу вечно убегающую дичь, и пути его среди вьюги и холода не будет конца.       Позади Охоты на белоснежном коне скачет дьявол. Повелитель ее и единственный настоящий охотник среди проклятых загонщиков-пленников.       Он помнил, как у него холодели ладони, когда Герман вдруг принялся хрипло хохотать, будто рассказал что-то невероятно смешное. Но шутку понимал только он сам.       А он сидел на против него и слышал в ушах волчий вой и видел в его глазах отблески клыков и обнаженной стали.       Как сейчас.       Сказал:       — Я иду с тобой.       Не мог не сказать.       Охоте придется забрать и его, если ей так сильно нужен Герман. Он без него не пойдет.       Он его одного не оставит.       — На что это похоже? — спросил негромко, пока Герман натягивал на голову шлем.       Тот немного помолчал, разглядывая упакованные в кожаные перчатки руки и слишком явно сдерживая себя, чтобы не сорваться с места.       Голос из-под шлема звучал глухо и отстраненно:       — На рыбалку. Только наоборот, — он снова сделал паузу. — Я не хочу, чтобы ты ехал.       Ответил мягко:       — Один ты не вернешься.       Герман повернулся к нему. Он знал, что за тонированным забралом пряталась ухмылка.       — Это было бы к лучшему.       — Герман.       — Что? — он коротко рассмеялся. — Без меня… Если бы не я, ты бы ни за что не ввязался в нечто подобное. Я виноват во всем, а ты этого не понимаешь. Не вляпывайся в мою жизнь еще сильнее. Останься.       Ему не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что он сейчас кусал губы почти до крови.       — Я не знаю, что там ждет. Что-то другое. Опаснее.       Внутри что-то сжалось.       Безнадежный ты дурак. Глупый, безнадежный дурак.       — Герман, не надо.       Он резко отвернулся.       — Поехали. Я сам поведу.       Глубоко вздохнул, принимая протянутый ему второй шлем.       Никогда не любил это.       Бьющий прямо в шлем поток воздуха, рычащий шум мотора, сигналящие машины, которые Герман обгонял с пугающей легкостью, резкие повороты. Необходимость держаться за кого-то изо всех сил, чтобы не собирать потом себя по частям по асфальту. Хуже был только неподдельный восторг в глазах Германа, когда он снимал шлем после очередной дикой поездки на грани разумного и лез за сигаретами. «Да брось, Йохан, я даже сотню километров в час не превысил, о чем ты вообще говоришь?»       Он лишь радовался, что сейчас была середина дня, а не час пик с его вечными пробками. Чем большее расстояние они оставляли за спиной, тем большую скорость показывала стрелка спидометра на приборной панели, слишком опасную в городской черте. Он предупреждающе пытался постучать Германа по плечу, но тот не замечал ничего, кроме своей далекой цели.       Рыбалка наоборот. Какое точное сравнение.       И мотоцикл с ревом мчался сквозь прозрачный сентябрьский воздух, только чудом вписываясь в повороты и ни во что не врезаясь.       Герман затормозил так резко, что он едва не перелетел через него.       — Это здесь, — бросил он, вскакивая с седла и стаскивая с головы шлем.       Блеск оскаленных клыков и обнаженной стали. Трубный рев охотничьих рожков и перестук копыт. Все было здесь, в его хищно прищуренных глазах, в выражении его лица, в позе и движениях. Дикая Охота забрала его давным-давно, и он стал ее лучшим загонщиком.       Вдалеке стучали колеса приближавшегося пригородного поезда.       В этом районе города он ни разу не был. За пустырем у железной дороги виднелись частные дома, окруженные аккуратными садиками.       — Хорошо, — сказал он, не уверенный, что тот его вообще слышал.       Не слышал.       Герман кружил вокруг мотоцикла, будто принюхиваясь.       — Не понимаю, — пробормотал он, остановившись. — Что-то не так. Не могу понять.       Вскинулся встревоженно:       — Что случилось?       Герман мотнул головой.       — Не знаю. Их, — он нахмурился, поведя носом из стороны в сторону, — как будто двое. Да. Двое. Странно. Я чувствовал только одного.       Он был похож на стрелу, дрожащую на натянутой тетиве.       — Один уходит туда, — показал он рукой куда-то вглубь лесочка, росшего вдоль железнодорожных путей. — И быстро. Второй там. Он… он неправильный.       Быстрым движением он снял со спины рюкзак и вытащил распятие и бутылку.       Посмотрел прямо ему в глаза:       — Я не хочу просить тебя об этом.       Улыбнулся невесело, даже не пытаясь скрыть тревогу.       — Я знаю. А я не хочу, чтобы ты шел один.       Герман криво оскалился.       — Я знаю. Догони первого. Хотя бы задержи. Я разберусь со вторым, — он протянул ему бутылку со святой водой. — Возьми. Только осторожнее.       Невольно отшатнулся прочь.       — Не нужно. Обойдусь.       — Я… — Герман судорожно выдохнул, отворачиваясь к противоположной от железной дороги стороне. — Удачи.       И сорвался с места так быстро, что, казалось, крылья ему по-настоящему никогда нужны и не были.       Береги себя, дурной идиот.       Стук колес становился все громче и громче.       Туфли неудобно скользили по траве и корням. О чем бы Герман ни говорил, он никого не видел. Узкая тропинка была пуста. На ней никого не было. Только он да подъехавший уже совсем близко товарный поезд, гремевший по правую руку. Черт возьми. Он так никого не догонит. Он…       Невидимая стена, возникшая на пути, выбила из легких весь воздух.       С трудом поднялся на ноги, держась за голову. Что… Что это такое?       Пальцы натолкнулись на что-то твердое.       Но там ничего не было. Ничего.       Морщась, потер пострадавший лоб, медленно вспоминая, где он подобное мог уже видеть. Ловушка. Точно. Ловушка для демонов. Старая дрянь. Но кто… Но взгляд выхватил знакомую фигуру, вышедшую на тропинку откуда-то из кустов.       Ларс.       Внутри коротко полыхнула ненависть пополам с отвращением. Ну, конечно. Он так и знал.       Ларс, секунду казавшийся растерянным, мерзко улыбнулся и что-то сказал.       Он ничего не услышал.       Ларс открывал и закрывал рот, произнося какие-то слова, но громыхавший состав заглушал все другие звуки.       — Ничего не слышно! — проорал он ему.       Ларс вновь что-то попытался сказать.       Широко и едва ли не безумно ухмыляясь, крикнул еще раз:       — Все еще не слышно!       Ларс скривился, недовольно покосившись на едущий поезд. Он развел руками. Ларс закатил глаза.       Товарные вагоны все неслись и неслись мимо них.       Но если этот мелкий выродок здесь, то на кого охотится Герман? За кем пошел он?       «Неправильный». «Что-то другое». «Опаснее». Господи.       Господи.       Ловушку можно разрушить только снаружи.       Боже.       Что он придумал?!       Мимо простучал последний вагон. Ларс вернул на лицо мерзкую ухмылочку.       — Йохан, надо же, — повторил он, очевидно, свою предыдущую речь. — А я подозревал, что что-то не так, но все равно не ожидал. Думал, попадется твой дружочек экзорцист. Он выглядит глупее тебя.       — Катись к дьяволу, — огрызнулся он.       Ларс довольно засмеялся.       — Как грубо. Впервые не находишь слова? Какой стыд. Я думал, ты выше этого. Знаешь, я ведь вернулся на кладбище. И что я там нашел? Ничего. Как будто кто-то в тот же вечер, — щурясь, он шагнул вперед, подойдя к самой границе ловушки, — взял и выкопал нашего общего врага. И это было так глупо и очевидно. Ты так защищал его. Это почти мило.       Ларс склонил голову набок, будто пытаясь подражать кому-то.       — Я рассказал все Грете и Карлу. Но они даже не стали меня слушать, представляешь себе? Они думали, что я ошибаюсь. Но я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — я оказался прав. Ты с ним заодно.       Громко расхохотался, откинув голову назад.       — Ты что, серьезно сейчас будешь рассказывать мне свою злодейскую историю?       Ларс оскорбленно поморщился.       — Это не…       — Нет, давай, — сделал он приглашающий жест рукой, садясь на землю и прилежно складывая ладони на коленях. Лучше подождать и не торопить события. Он сам сейчас все выложит ему. — Я хочу послушать. Как же тебе удалось обвести нас вокруг пальца?       — Сперва я хочу узнать, почему ты вообще водишься с этим…       — У него есть имя, — спокойно ответил он.       — Он ничто, — сплюнул Ларс. — Мусор, который пошел против своих же. Бешеная псина. Так почему ты…       — Избавь меня от своих размышлений на эту тему, — скривился он, чувствуя вновь закипающую внутри черную ярость. — Что ты сделал? Где он?       Ларс расплылся в длинной злой улыбке, начиная вышагивать вокруг ловушки.       — Я все думал, — вкрадчиво заговорил он, — о тех, кто никогда не был на месте добычи. Кто в руках своих скопил так много власти и силы, что может делать все, что заблагорассудится. Звучит нечестно, не так ли?       — Что ты сделал?       — Ужасно нечестно, — притворно вздохнул Ларс. — Но что, если они поменяются местами? Охотник и жертва? На силу всегда найдется сила больше,       Йохан, тебе ли не знать.       «Что-то другое».       «Опаснее».       Господи.       Ему лучше гораздо, но это не значит, что…       — Что ты сделал?! — закричал он, вскакивая на ноги.       Улыбка Ларса стала шире и злее.       — Я призвал высшего демона и подарил ему тело! — возвестил он, театрально разведя руки в стороны. — Чтобы твой дружок примчался прямо к нему и попался. Кто знает, на что способны высшие в своем гневе? Надеюсь, что и тебя зацепит. Жаль, что так вышло, конечно, но ничего не поделать. Ты сам выбрал сторону.       Вдохнул и выдохнул, прикрывая глаза.       Ларс упивался своим триумфом, обращая внимание только на себя самого.       Ему девятьсот тридцать семь лет. Из них он мертв уже девятьсот шесть. Чертовски, чертовски долго.       Чем старше демон, тем сильнее он становится.       Ловушка обожгла его болью всего на секунду. И разрушилась.       Одним молниеносным движением он оказался рядом с Ларсом и схватил его за горло.       Тот подавился собственными словами.       Приказал, с трудом сохраняя человеческий голос:       — Заткнись.       Ларс заскулил.       Расширенные в ужасе зрачки затопили рыбьи белесые радужки.       — Имя демона, — прорычал он, сильнее сжимая пальцы. — Быстро.       ***       Стучали колеса проносящегося мимо поезда.       Что-то неправильное. Что-то отчаянно было не так.       Тревога и ожидание чего-то плохого мешались с необходимостью бежать вперед, догнать, поймать и вцепиться зубами в горло. Высшие нашли для него отличное проклятие. Лучше и не придумать.       Грохот проезжающего состава больше походил на грохот копыт охотничьей кавалькады.       Распятие и бутылка со святой водой жгли ладони даже сквозь кожу перчаток.       Хорошо, что это был не центр. Хорошо, что это были окраины. Хорошо, что это был лесок возле железнодорожной развязки, достаточно отдаленный от жилых домов и складов. Повезло.       Он резко остановился на границе выжженного круга.       Медленно выдохнул, не веря своим глазам.       Ровный круг черной мертвой травы диаметром метров в десять лежал прямо в вилке двух сходящихся полотен железной дороги. А в центре стояла сгорбленная человеческая фигура.       Невольно сделал шаг назад, душа желание пуститься прочь.       Короткие волосы на затылке вставали дыбом от ощущения силы, исходящей от человека. Нет. Не человека.       Фигура обернулась. Блеснули неподвижные мертвые глаза.       Грохотал поезд, заглушая бешеный стук его сердца.       Кто-то выпустил в мир истинного демона.       Да, он говорил Эве, что высшие иногда используют их, как сосуды. Но не для своих сущностей. Они навязывают им свою волю, вкладывают в их головы приказы развлечения ради. Неподчинение — жгучая боль. Весь их мир построен на боли.       Демон смотрел на него, окруженный дрожащим в зыбком мареве воздухом, а товарный состав ехал и ехал мимо, оглушительно стуча колесами.       Распятие жгло ладонь.       Никто не произносил ни слова.       А потом демон шагнул вперед. И трава загорелась.       И круг сдвинулся.       Когда-то это была молодая девушка, но теперь — тварь, способная сжечь все дотла.       Он не думал.       В таких ситуациях вообще не думают.       Высший, выпущенный в мир, высший, обретший тело, отданное ему добровольно. Тот, кто не мог прийти сюда иначе. Тела других демонов для них непригодны. Они не могут приказать дать им другое, человеческое, живое. Они не могут заставить.       Высший, который получил свободу.       Он не думал. Он лишь сильнее сжал распятие в кулаке.       Поезд проехал. За стихающим стуком колес слышалось, как трещала горевшая трава. Воздух дрожал.       Демон сделал еще один шаг.       Это всего лишь тварь, занявшая чужое тело. Ее можно изгнать.       Ее можно отправить обратно в ад.       Разница невелика.       — Exorcizamus te, — вскинул он руку с распятием, и охрипший еще сильнее голос предательски дрогнул, — omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…       Он осекся.       Демон смотрел прямо на него. Замечая теперь по-настоящему.       Сглотнул, твердо встречая мертвый всевидящий взгляд.       От перчатки пахло паленым.       — Omnis legio, — легкие горели, отказываясь работать, и дыхание причиняло только еще большую боль, — omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu…       По подбородку стекала пока тонкая струйка крови. Такая горячая.       Распятие обжигало почти нестерпимо.       Он не смог заставить себя перекреститься. Хотел. Но не смог.       Демон медленно растянул губы в оскале.       И тогда огонь добрался до него.       Бутылка лопнула в руке, и левую ладонь и ногу пронзило пламя яростнее, чем то, что окружило его. Выжженная земля болью встретилась с коленями. В ушах звенело. Кажется, он закричал.       Демон улыбался.       Кровь, стекавшая изо рта, шипела, мгновенно выкипая.       Он не мог пошевелиться. Воздух в легких закончился, и он не мог вдохнуть, не мог кричать. Каждый сантиметр тела бился в агонии, но он лишь стоял на коленях и смотрел, как демон делал следующий шаг.       Рельс постепенно становился красным, нагреваясь.       Демон улыбался.       Высший, способный только разрушать. Он дойдет до города, и путь его будет отмечен гарью и пеплом. Он дойдет до города, до людей, и все охватит пламя. И никто его не остановит. Никто не прикажет ему повернуть назад. Никто не заметит, как он придет, но все сгорит в невидимом пожаре.       Кровь шипела на губах.       Он сделал первый вдох, чувствуя, как поджариваются внутренности.       Этот город снова будет лежать в руинах. Их никто не будет видеть, но все почувствуют. Все поймут, что что-то изменилось.       Пошатываясь, он с трудом встал на ноги.       Тело горело.       Демон улыбался.       Все поглотит бушующий огонь, если он не сделает хоть что-то.       Это так мало.       Это так много.       Рванувшись вперед, почти упав, он накинул на шею демона цепь распятия и впечатал его ему в грудь.       — Christi, — выдохнул он, захлебываясь собственной кровью, — eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis.       В ушах нарастал низкий вой.       Правую ладонь он больше не чувствовал.       Повысил голос, полностью превратившийся в хрипы:       — Non ultra audeas, serpens callidissime, decipere humanum genus, Dei Ecclesiam persequi, ac Dei electos excutere et cribrare sicut triticum.       Демон откинул голову назад, воя так, что его пробрало до самых костей.       Распятие медленно плавилось, и раскаленное серебро стекало по шипящей плоти демона.       Он сказал, что будет к лучшему, если он не вернется. И Йохан уедет один, без него. Ничем не обременяя себя. Не сковывая себя обязательствами и последствиями. Он не вернется. Так будет лучше.       Ведьмы, которых он отправлял на костер — они чувствовали то же самое?       — Imperat tibi Deus altissimus, — он запнулся, понимая, что больше не слышит собственный голос за становившимся все громче воем, — cui in magna tua superbia te similem haberi adhuc praesumis; qui omnes homines vult salvos fieri et ad agnitionem veritaris venire. Imperat tibi Deu…       Кто-то с силой рванул его за руку, отрывая от демона, и потащил за границу круга.       Воздух ожег холодом.       Крик в горле не родился и превратился в хриплый стон.       Его взгляд был прикован только к демону, прижавшему ладони к груди.       Распятие вплавилось прямо в его тело.       Демон смотрел ему в глаза.       Он больше не выл.       Кто-то тряс его за плечо.       В уголках губ пузырилась кровь. Левая ладонь пульсировала болью, правая ничего не чувствовала. Ноги подкашивались.       Взгляд с трудом сфокусировался на Йохане, который что-то ему кричал.       Он ничего не слышал. Он не хотел слышать.       Он хотел лишь опустить обожженные веки и больше никогда не поднимать их.       ***       Он хотел оторвать ублюдку голову. Голыми руками. Стереть с его лица эту самодовольную торжествующую ухмылку, заставить выплевывать собственные зубы и харкать кровью.       Но до них донесся слабый задушенный крик.       И страх в глазах Ларса сменился злым ликованием.       — Там высший, — сдавленно ухмыльнулся он. — Что, оставишь своего дружочка с ним и даже не поможешь?       Ему хотелось свернуть Ларсу шею.       Но он был прав. Убийство требует времени. У него этого времени не было.       Возможно, уже поздно.       Возможно, он уже опоздал.       Но он оставил Ларса и бросился бежать прочь, надеясь, что время еще не упущено. Что этот идиот — а он в нем не сомневался, он наверняка не остался стоять в стороне — еще жив. Лишь бы он был еще жив. Черт возьми.       Внутри все холодело.       И когда он оттаскивал Германа прочь от демона, горя невидимым пламенем, то, признаться честно, даже не удивлялся. Только холодно было, несмотря на бесновавшийся вокруг огонь. Вымерзало все в груди от осознания, что он мог не успеть. Что он почти не успел.       Совсем в нескольких метрах от него высший демон, выжженная земля, а он смотрел только на то, во что превратились руки Германа. Огонь, которым они горели, существовал лишь в их сознании, но правую ладонь сожгло распятие, но левую изувечило что-то другое, и то, что осталось от перчаток, прилипло к покрытой вздувшимися волдырями плоти.       Господи.       — Надо уходить, — кричал он ему, слишком хорошо понимая, что тот его не слышал. — Черт возьми, давай, уходим!       Спину жег огненный взгляд демона.       Он на него даже не смотрел.       — Валим, ну же, давай!       Герман покачнулся, закрывая глаза. Он едва успел поймать его.       Твою мать.       Позади горел мир, а он тащил Германа едва ли не волоком к мотоциклу, чтобы убраться отсюда подальше.       Плевать он хотел на демона. Плевать он хотел на этот город и все остальное. Этот придурок каким-то образом остался цел, пусть и пытался изгнать высшего, и больше ничего не имело значения.       К дьяволу все.       Герман сполз на землю, прислонившись спиной к мотоциклу.       — Зачем? — тихо спросил он.       Устало прижал ладонь ко лбу.       — Потому что иначе ты бы помер, ненормальный.       Герман не смотрел на него. Он же смотрел на его руки, сложенные на земле ладонями вверх — обожженное мясо, горелые клочья перчаток.       Черт возьми.       Проклятый ты дурак.       — И что? — безразлично пожал он плечами. — Я смог бы остановить его. А теперь…       Герман повернул голову туда, откуда к ним шло пламя — неотвратимо и пугающе быстро, быстрее, чем до этого.       Невидимый и неслышимый ревущий огонь взметался все выше.       — А теперь нам надо сваливать, — рывком поднял он его на ноги, чувствуя, что начинает злиться — на него, на себя, на выродка Ларса и дурацкого демона. На мир, что вот-вот полыхнет. — И не неси ерунды. Я уже говорил тебе: у меня есть только ты. Так что заткнись. Ты бы помер раньше, чем успел что-либо сделать. Надо ехать, давай.       Он скривился.       — Я смог бы его изгнать.       Господи. Не начинай. Пожалуйста, не нужно.       — Ты бы убил себя.       Ярость, бессилие и боль, переплетенные в серых глазах.       — Какая разница?       Огонь все приближался и приближался. Все быстрее и быстрее.       Чтобы сжечь их и весь город дотла, до тех самых пор, пока демон не насытится.       — Мне есть разница, — резко сказал он, не слушая дерущий внутренности страх. — Заткнись. Надо валить, пожалуйста. Неважно, куда, лишь бы подальше. Я поведу. Ты… не упадешь?       Герман равнодушно кивнул.       — Хорошо.       За ревом мотора почти не было слышно, как взвыл демон.       Удирать вошло у него в привычку давным-давно. От большей части проблем было проще сбежать, чем остаться решать их. Мир был велик, а срок его жизни бесконечен, и избегание казалось отличной стратегией. До встречи с этим ненормальным.       Герман был воплощением слова «проблема».       Но он почему-то так и не ушел. Почему-то в какой-то момент раздражение сменилось любопытством, которое постепенно выросло в уважение. Почему-то вдруг он осознал, что привязался к нему так сильно, что однажды откажется убегать.       Или возьмет его за шкирку и свалит вместе с ним.       Это было бы предпочтительнее.       И нет, не так он хотел бы закончить свою жизнь. Не верхом на мотоцикле, который терпел-то с трудом, не опасаясь врезаться в обгоняемые ими машины, не боясь каждую секунду, что их вот-вот может догнать голодный огонь.       Но он гнал по автостраде так быстро, как мог. Демон не доберется до них. Не успеет. Ему на откуп останется целый город, и его ему хватит, чтобы утолить свой голод. Он поглотит улицы и дома, сожжет его жителей, но люди не заметят этого. Этот огонь принадлежит их реальности, не человеческой. Этот огонь высосет всю жизнь, встретившуюся ему на пути, спалит каждую душу. От него не спастись. Не найти решение. Можно только бежать.       И он сбегал.       В очередной раз.       Не один — впервые.       С ужасом смотрел на спидометр и все прибавлял и прибавлял скорость, обгоняя шедший по левую руку поезд. Поезд горел. Он чувствовал запах плавящейся краски, нагретого металла, но поезд невозмутимо мчался вперед, прямо к главному вокзалу в центре города.       Герман хрипло дышал за спиной.       И это — это было гораздо важнее.       Над полотном железной дороги перекинулся мост, и он вновь увеличил скорость, чтобы успеть пересечь его прежде, чем под ним пронесется состав.       Все его внимание приковала к себе дорога.       Он не заметил ничего. Должен был. Но не заметил.       Когда мотоцикл въехал на мост, что-то сильно ударило его по колесам, и он вылетел из седла.       ***       Ладони болью встретились с асфальтом, стираясь в мясо.       Кажется, он прокусил губу, чтобы не закричать.       Голова гудела. Тело адски ломило, горевшее левое предплечье холодил воздух — видимо, он порвал куртку, пока инерция тащила его по дороге. В глазах стояла тьма.       Что… Что произошло?       Что…       В ушах звенело.       Хотелось просто остаться лежать на земле. Не шевелиться.       Но он, кривясь от ослепляющей боли в ладонях, с трудом поднялся на ноги и стянул шлем с треснувшим стеклом.       Голова кружилась.       В глазах плясали темные пятна.       От машины он едва успел отскочить, услышав звук двигателя в самый последний момент.       Его мутило.       Что произошло? Почему…       В лицо ударила резкая волна воздуха, и над ним пронесся демон, громко хлопая крыльями.       Усилием воли заставил себя сосредоточиться.       Демонов было двое. Совсем молодые, злые, ощетинившиеся крыльями, они кружили вокруг Йохана, стоявшего посередине проезжей части. Выбирали время, чтобы напасть.       Послышался гудок локомотива.       Воздух ощутимо потеплел.       Твою мать!       — Ложись! — закричал он, бросая себя вперед и сбивая Йохана с ног.       Они вместе упали и откатились к дальней от поезда обочине.       Внизу раздался громкий треск, и пламя горевшего поезда взметнулось по обеим сторонам от моста, смыкаясь над ним.       Один из демонов с криком упал на дорогу, и по его крылу тут же проехала машина. Влажный хруст. Демон завизжал на высокой ноте.       Второго пламя не задело, но он с ужасом таращился на него, ни на что не обращая внимания.       — Уходим, — помог ему подняться на ноги Йохан. — Быстрее, давай.       Согнувшись так, чтобы огонь их не достал, они доковыляли до конца моста.       — Стой, — хрипло остановил он его, потянув за руку. — Где мотоцикл?       Йохан стремительно изменился в лице.       Вина, перемешанная со страхом.       — Герман…       — Нет, — выдохнул он.       Йохан отвел глаза.       — Он упал с моста, и…       Содрогнулся, вспоминая треск.       — Не говори этого.       — Прямо на рельсы, — закончил тот.       Обернулся, надеясь, что ему только послышалось. Мало ли. Он мог упасть мимо. Он мог уцелеть.       Но увидел только жалкие обломки, разбросанные вокруг железнодорожных путей.       — Мне жаль, — тихо сказал Йохан, сжав пальцы на его плече. — Очень жаль, правда. Но нам надо идти. Пожалуйста. Пока они не вспомнили про нас.       Не мог заставить себя отвернуться.       Черные обломки, осколки, нелепые останки того, что он считал своими крыльями.       Тридцать лет.       Ничтожная малость.       В груди словно образовалась дыра. Это глупо. Это всего лишь транспорт. Он ничего не значит.       Повернулся прочь, игнорируя болезненную пустоту внутри и понимая вдруг, что все это время держал в руках шлем. Отбросил его в сторону.       — Пойдем, — глухо сказал он.       Йохан протянул руку, предлагая опереться на нее. Сам он выглядел едва ли лучше него: рваные джинсы на содранных коленях, окровавленная дыра в свитере на плече.       — Я в порядке, — улыбнулся Йохан, поймав его обеспокоенный взгляд. — Господи, Герман, я серьезно в порядке, не смотри так. И не смей мне говорить, сколько раз я уже помянул Его вслух. Ты ужасен, ты знаешь это?       Слабо ухмыльнулся.       Голова кружилась.       Что-то пульсировало между лопатками фантомной болью. Крылья он потерял давно, и с этим смириться уже успел. Но это было другим.       Запах бензина и ветер, бьющий в забрало.       Дорога до Берлина, палатка и спальный мешок в рюкзаке, прокуренные подпольные бары и рок-концерты незадолго до падения Стены.       Машинное масло, которое так плохо оттиралось с рук.       Он медленно вздохнул. Им нужно идти.       Огромная стена огня, которую было видно уже отсюда, двигалась по направлению к городу.       — Йохан.       — Вижу, — мрачно отозвался он, не ускоряя шаг. — Давай быстрее, там автобус. Доедем до ближайшей станции метро.       — А у тебя деньги есть?       — Шутишь, что ли?       В автобус они успели запрыгнуть в самый последний момент, за секунду до того, как он хлопнул дверями.       Обессиленно сполз по сиденью, вытянув болевшие ноги.       Искалеченные ладони покалывало — значит, потихоньку начали заживать. Йохан рядом прислонился головой к стеклу. На его скуле наливался цветом свежий синяк. Видимо, кто-то из молодых ублюдков все же достал.       — Откуда вообще взялись эти двое? — недовольно поморщился Йохан, потирая щеку.       — Я не знаю, — пожал он плечами.       Больше всего на свете ему хотелось опустить веки и ничего не чувствовать.       — И все-таки, — не унимался Йохан, — их мог послать тот демон?       Скривился, прилагая усилия, чтобы сосредоточиться на разговоре.       Автобус подпрыгнул на неровности.       — Да, — наконец сказал он. — Вполне.       Ладони горели.       Куртку он все-таки порвал. Ну и черт с ней. Все равно она теперь ему ни к чему без мотоцикла.       Остальные пассажиры не замечали их, будто в салоне их никогда и не было.       Вздохнул еще раз, пытаясь унять тошноту:       — Да, скорее всего, он им и приказал. И придут еще другие.       Автобус повернул, и на мгновение он вновь увидел огненную волну.       — Нам нужно покончить с этим.       Йохан повернул к нему голову.       — Оно уже чуть не покончило с тобой, — он нахмурился, заломив брови. — Не спорь. Ты ничего не сможешь сделать. Мы сваливаем, и точка.       Это единственный выход.       Закрыл глаза, устав держать их открытыми.       — Ты не должен был меня останавливать.       — Ты бы погиб, придурок.       — Это бы уже не имело значения.       Йохан молчал.       Наверное, к лучшему, что он не видел его лица.       — Для меня бы имело. Поспи, — сказал он совсем другим голосом, уже гораздо мягче. — Нам ехать чуть ли не полчаса, судя по всему. Я разбужу.       Последних его слов он уже почти не слышал.       Наверное, действительно уснул. По ощущениям, прошло не больше секунды — он откинул голову назад, и Йохан тут же потряс его за плечо.       — Выходим, — улыбнулся он, глядя, как он сонно моргал, пытаясь понять, что происходит.       Они выскочили из автобуса у самой станции метро. Повезло. Не придется далеко идти до него.       А потом он почувствовал их.       — Пятеро…       — Знаю, — перебил он Йохана, внимательно оглядывая окружающих.       Пятеро молодых демонов продирались к ним сквозь толпу. Он еще не видел их, но отчетливо ощущал.       — Бежим!       Длинным прыжком он перемахнул через турникет, едва не врезавшись в какую-то старушку, и изо всех сил припустил вперед. Йохан догнал его и схватил за запястье, чтобы не потеряться. Он запнулся. Йохан поймал его за локоть.       Позади взвыл один из демонов.       Дикая Охота мчалась за ними по пятам, и ее рога трубили у него в ушах.       Ее псы дышали ему в затылок.       На эскалаторе их почти догнали. Двое выпустили крылья и спланировали вниз, преграждая им путь, но Йохан пырнул одного выхваченным из-за пояса серебряным ножом, а он со всей скорости врезался плечом во второго, не ожидавшего сопротивления.       Голова раскалывалась, а легкие разрывали грудную клетку.       Но он хлопнул по кнопке, открывавшей двери вагона, втащил в него Йохана, и метро унесло их прочь.       — Твою ж мать, — тихо выругался Йохан, хватаясь за поручень и вытирая окровавленный нож о штанину. — Едва ушли. Ты, случайно, перепись демонов не вел? Сколько их вообще в городе?       — Дохрена, — прислонился он к двери с надписью «не прислоняться».       Йохан негромко рассмеялся, покачав головой.       — Кто бы, черт нашу жизнь дери, сомневался.       Он слабо ухмыльнулся.       От этих демонов они оторвались. Сбежали от тех, что были на мосту. Но что будет дальше? Придется бегать всю оставшуюся вечность?       — Эй, да все будет хорошо, — успокаивающе улыбнулся Йохан.       Отошел от дверей, пропуская выходящих на станции пассажиров.       — Не будет.       Йохан нахмурился.       — Нас это не коснется.       Он широко оскалился:       — Нас это уже коснулось, понимаешь? Позволят ли нам выехать из города?       — Я не…       — Не позволят, — мрачно оборвал его он. — И ты это понимаешь. И тебе страшно. Ты знаешь, что нам не дадут уйти. Огонь настигнет каждого. Остановится ли он, сожрав город? Насытится ли он только им?       Йохан отвел затравленный взгляд.       — Заткнись, будь добр.       Дальше они ехали в тишине.       Вагон мягко нес вперед свое стальное тело. Они не разговаривали. Йохан смотрел куда-то в пространство, о чем-то размышляя, а он слушал окружавший их мир и наблюдал, как медленно зарастали свежей кожей ладони. Больше никаких демонов на встречных им станциях не было.       Но об одном они забыли.       Ветка метро шла через главный вокзал.       Двери распахнулись, и внутренности вагона обдало жаром.       Отпрянул, потянув за собой Йохана, к противоположной стороне вагона, но искры все равно долетали до них и жалили. Люди как ни в чем не бывало выходили в бушевавшее на платформе пламя, не замечая его. Люди входили, не чувствуя, как плавились их лица, как тлела одежда, как обугливалась до черноты кожа. Люди не понимали, что вокзал полыхал огнем, который принес с собой из преисподней демон, не осознавали, что уже обречены.       Отсветы пожара плясали в их глазах, навсегда поселяясь на дне зрачков.       Йохана трясло.       Но потом двери закрылись. И вагон тронулся дальше.       Увидел, как искра с обожженного подростка перескочила на молодую женщину, поселяясь в ее волосах, чтобы потом изжарить ее до темноты углей.       Так будет со всеми.       С каждым живущим.       Это не то, от чего можно сбежать.       Йохан до побелевших костяшек вцепился в поручень, о чем-то тяжело размышляя.       — Ты прав, — наконец почти неслышно сказал он. — Нам не уйти.       Он сглотнул, пытаясь подавить все, что было внутри.       — Ну, и… каков план?       Покачал головой.       — Пока не знаю. Но в версии для тебя уже стоит обязательный пункт «не сдохнуть».       — Я всегда знал, что ты у нас великий мыслитель, — криво улыбнулся он.       — Только попробуй его не выполнить.       — Позволь вписать его и в твою версию.       Он не ответил.       Пусть демон и далеко от них, но он — не только тело. В тело заключено лишь его сердце, сущность его сущности. Огонь тоже был его частью.       Но если демон на груди носит вплавившееся в него распятие, значит ли это, что он стал более уязвимым?       Он не знал.       У него не было ответов.       Вагон метро стремительно мчался под землей, а в его стальной утробе медленно разгоралось беспощадное пламя.       — Пойдем, — тронул он Йохана за руку. — Наша следующая.       Тот рвано кивнул, будто не особо регистрировал реальность.       На платформу они вышли, стараясь не задевать никого из тлеющих пассажиров. Огонь распространялся подобно чуме, и от этого сравнения вдоль позвоночника шла неприятная дрожь. Это не то, что навевало приятные воспоминания.       Платформа была пуста, и их уже ждали. Мужчина и женщина, которых он точно уже где-то видел, преградили им дорогу к эскалаторам.       Йохан демонстративно встал перед ним, закрывая его своей спиной.       — Привет, ребята, — весело сказал он, засовывая руки в карманы драных джинсов. — Давно не виделись.       ***       Грета и Карл молча смотрели на них, а он даже не знал, что можно было сказать.       Лишь бы этот дурак позади стоял тихо не высовывался.       — Привет, дружище, — усмехнулся в усы Карл. — А крысеныш, я вижу, не врал нам.       Сделал шаг назад и распахнул крылья.       Сдержать угрозу в голосе удавалось с трудом:       — А вы ему не поверили?       — Отчего ж не поверить? — тонко улыбнулась Грета. — Его слова звучали, как правда.       Карл кивнул и продолжил:       — Другое дело, а какая нам разница? И есть ли у нас желание связываться с тобой? Мы же вместе не одну кружку пива выпили.       — Ты бы не понял.       Карл бросил задумчивый взгляд на Грету.       — Ты так думаешь?       Не верил ни единому его слову. Ни одному.       Спросил резко:       — Как вы здесь оказались?       Грета изящным движением вынула из висевшей на поясе кожаной сумочки курительную трубку.       — Кто-то выпустил в мир высшего, Йохан, — ответила она, набивая ее табаком. — И высший отчего-то очень зол на твоего ручного экзорциста.       Герман позади издал невнятный возмущенный звук.       — Его призвал Ларс.       — Потрясающе, — фыркнула она. — Он куда глупее, чем я ожидала. Но высший по какой-то причине взъелся на твоего зверька и отправил за его головой всех демонов города.       Ощерился, поднимая крылья:       — Так вы здесь за этим?       Карл махнул рукой — беспечно с виду, но цепкое выражение глаз выдавало его с головой.       — Высший ослаб. Что-то сильно ранило его, и теперь его приказам подчиняется только молодняк.       Нахмурился:       — Я не понимаю.       Грета раздраженно закатила глаза.       — Я думала, что и ты умнее. Огонь ранит всех, старый ты глупый лис. Он доберется до каждого из нас. Мы этого не хотим. Мы пришли поговорить.       Герман вынырнул откуда-то из-под его крыла и встал рядом.       Взъерошенный, помятый, в окровавленной рваной одежде. Такой нелепый и невообразимо упрямый. Невыносимый до предела.       Он как будто совсем ничего не боялся.       — Вы хотите, чтобы я изгнал его, — хрипло сказал он.       — Это было бы предпочтительно, — изогнула губы Грета, оценивающе оглядывая его с ног до головы.       Он кивнул, поморщившись.       — Вы уберете с моего пути всех младших демонов. Они не должны мне мешать.       — Идет, — согласно склонил голову Карл и отвернулся от них к Грете. — Позвольте вашу руку, несравненная.       Они, наверное, говорили о чем-то между собой. Но все их слова заглушил приехавший на станцию состав.       Герман устало привалился спиной к стене.       — Кто это был? — лениво поинтересовался он.       Вздохнул:       — Я, конечно, знал, что твоя память на лица ужасна, но чтобы настолько катастрофически…       — Да я тебя-то запомнил только потому, что ты меня убил.       — Ох, великолепно, приятно это слышать. И на том спасибо.       Опустился на скамейку рядом с ним, опершись о стену. Во что они ввязались? На что подписались? Что этот безумец вообще собирается делать?       «Огонь доберется до каждого из нас».       Он сглотнул.       Герман, может, и не боялся ничего, но ему было чертовски сильно страшно.       — Что мы будем делать?       — Я не знаю, — он опустил взгляд на медленно заживавшие ладони. — Я не знаю. Твой… и, очевидно, мой знакомый говорил, что высший ранен. И если так, то, может, получилось бы выдернуть его из тела.       Непонимающе поднял брови:       — Ты хочешь призвать его?       — Я не знаю, — повторил Герман, пожав плечами. — Это всего лишь мысли вслух. У нас нет его имени, так как мы сможем…       — О, — широко улыбнулся он. — Вот тут ты ошибаешься.       Герман нехорошо осклабился в ответ.       Хорошо, что он успел узнать у Ларса имя. Хорошо, что он хоть чем-то может помочь.       — Дай-ка телефон, — протянул Герман руку.       — Зачем?       — Позвоню квалифицированному демонологу, — ухмыльнулся он. — Нам самим это не провернуть.       Расхохотался, откинув голову назад. Больше желая сбросить напряжение, чем действительно веселясь.       Кто бы мог подумать.       Как причудливо складывается их жизнь.       И было сущим удовольствием наблюдать, как Герман общался с Эвой:       — Это Герман. В смысле, какой? О, черт. Я так и не представился.       — Да, да, я говорил, что так делать нельзя. Ну, вот сейчас можно. Как будто родителей ты всегда безоговорочно слушаешься.       — Да, — вздох. — Да, я предлагаю тебе замочить босса.       — Нет, смотри, план таков: ты призываешь демона, а потом мы бежим. Нет, бежим не от демона. От кого? А, за ним придет ангел. Ага, это те страшные ублюдки, про которых я тебе рассказывал, помнишь? Так вот, ангел точно придет за ним, потому что в этом случае демон нарушит границу. Да, сейчас у него есть тело. Нет, понятия не имею, где взял. Призыв выдернет демона из тела, и появится ангел, чтобы выгнать его из этого мира. Почему ты смеешься? А, это истерическое.       Наконец Герман выдохнул и отнял телефон от уха.       — Ангел, — сказал он.       — Ага, — кивнул Герман.       — Долбаный ангел.       — Ага.       — Явится прямо сюда.       — На это и расчет, — Герман упал рядом с ним на скамейку. С воем унесся прочь по туннелю очередной электропоезд. — Ангелы охраняют границы этого мира, сам же знаешь. А высшим здесь появляться запрещено, для них единственная лазейка — заполучить себе смертное тело. Так что один из стражей точно придет за ним. Главное, вовремя удрать оттуда, чтобы не попасть под раздачу.       — Ты псих.       — Спасибо.       Попытался унять нервную дрожь внутри, но только вновь рассмеялся.       Это безумие.       Это абсолютное безумие.       Кто-то злой и обладающий совершенно ублюдочным чувством юмора проклял его пятьсот лет назад, когда он убил надоедливого священника, и с тех пор все пошло не так. И теперь он расплачивается за все девятьсот тридцать семь лет своей небезгрешной жизни. Господи Боже, прости, что воровал в супермаркетах, прости меня, пожалуйста, желательно прямо сейчас и сделай мое существование максимально скучным и обыденным. Тебе что, так сложно?       Ладно, черт с Тобой, он сам разберется.       — Нам нужно как-то добраться до той стройки, — сказал Герман, изнуренно потирая виски, когда они уже поднялись на поверхность. — И побыстрее. Сейчас все стоит в пробках. Дерьмо. Мне нужен мой мотоцикл.       Задумчиво посмотрел на небо, перевел взгляд на Германа и расплылся в хитрой улыбке.       Ему не понравится.       Ему так сильно это не понравится.       Это точно того будет стоить.       — О, это, конечно, очень трогательно, — скривился Герман, когда он положил руки ему на плечи. — Но ты бы лучше такси вызвал, что ли.       — Ты лучше держись, — все так же хитро улыбаясь, посоветовал он.       Герман вскинул бровь:       — За что? Йохан, ты что делаешь? Йо… Йохан, твою ма…       Возмущенный вопль потонул в шорохе крыльев.       — Я тебя убью! — орал Герман, вцепившись в него изо всех сил, пока он набирал высоту, едва сдерживая хохот. — Я клянусь, мы приземлимся, и я тебя убью! Все перья повыщипываю! Подушку из них сделаю! Сволочь рыжая! Я… Ох, твою мать… Ты видишь?..       Он повернул голову и едва не разжал руки.       Вдалеке виднелось зарево.       Центр города полыхал.       Им нужно торопиться. У них почти не осталось времени.       Заложив вираж (Герман что-то возмущенно проорал), он полетел по направлению к заброшенной стройке. Крылья ломило от непривычной нагрузки, ветер бил по глазам, но это был самый быстрый способ попасть туда. Скорость сейчас определяла слишком многое.       Сверху он видел, как языки пламени разбегались по улицам, точно реки, нашедшие новые русла.       Внутри все холодело.       Город обречен. Это слишком ясно.       Но Герман прав, всегда оказывался прав: что-то можно сделать. Хоть что-то. Это будет капля в море, незаметная в общем пожаре ужаса, но это не значит, что она будет бесполезна. Кто-то должен что-то сделать. Даже если это будут они.       — Слева! — крикнул вдруг Герман, и он инстинктивно нырнул вниз, уходя неизвестно от чего.       Над ними что-то просвистело.       До стройки оставалось всего ничего.       Но он видел их: точки в небе, стремительно приближавшиеся к ним. Демоны. Черт возьми.       Либо Карл и Грета не сдержали обещание, либо демонов было слишком много для них двоих.       Но заросший двор, полный строительного мусора — вот он, и он спикировал вниз, раскрыв крылья лишь над самой землей. Болью рвануло суставы. Земля ударила по ногам, и они кубарем покатились по пыльному двору.       Герман, пошатываясь, поднялся первым и протянул ему руку, помогая встать на ноги.       Спросил, пытаясь отдышаться:       — Эва уже там?       Герман кивнул:       — Скорее всего.       Точки в небе становились все больше. Все ближе и ближе.       Сделать хоть что-то, верно?       Сделать хоть что-то правильно в этой жизни.       — Уходи, — бросил он, не глядя на то, как вытянулось лицо Германа.       — Сдурел?       Улыбнулся болезненно:       — Выгоните эту тварь обратно. Натравите на нее ангела, или что ты там хочешь сделать.       Он сжал губы в тонкую линию.       — Ты здесь не останешься.       — Я уже здесь остаюсь, — повернулся к нему, по-прежнему улыбаясь. — А вот ты уходишь. Уходи, пожалуйста. Это всего лишь молодняк. Не тяни время. Сделай какую-нибудь безумную хрень, которую ты обычно делаешь. Я не дам им помешать.       Герман открыл рот, будто хотел что-то сказать.       Не сказал.       Развернулся на пятках и поковылял в сторону недостроя.       Поднял верхнюю губу в оскале и вытащил из-за пояса нож. Пусть летят.       Он давно не убивал.       ***       — Эва! — срывающимся голосом позвал он, поднимаясь по лестнице, держась за стену.       — Не кричите, — выглянула она, недовольно поморщившись, но тут же округлила глаза. — О, Господи. Я вас видела всего три раза, но уже второй побитым. Это ваше обычное состояние? Что стряслось?       Ухмыльнулся нервно.       — Можно и так сказать. Стрясся с нами высший демон. Ты начертила, что я просил?       — Да, но…       — Отлично. Давай начинать.       Но Эва встала прямо перед ним и уперла руки в бока.       Мелкая и очень серьезная.       — Нет, — твердо возразила она, глядя на него исподлобья. — Сначала объясните.       Вздохнул, привалившись плечом к стене.       — Я все уже объяснил. Кто-то призвал высшего демона и дал ему человеческое тело, потому что в своем истинном обличии они в этот мир прийти безнаказанно не могут. Я попытался изгнать его, но у меня ничего не вышло. Демон прямо сейчас пытается пообедать всем городом, и чтобы этого не случилось, нужно выдернуть его из тела.       — Ага, — дергано кивнула она. — И тогда за ним придет ангел.       — Вот видишь. Ты все отлично поняла.       Она обхватила себя руками.       Выдохнула судорожно:       — Но призыв выдергивает ближайшего демона. Вы же помните.       — Если не произнести имя.       Она закусила губу.       — Все погибнут, если у нас не получится?       Он постарался сделать охрипший голос мягче:       — Скорее всего.       Она кивнула.       В глазах ее сверкнуло что-то, что позже, со временем, превратится в стальной отблеск.       — Тогда давайте начинать.       Снаружи раздавались голоса, но он прикладывал все усилия, чтобы не прислушиваться к ним. Лишь внимательно проверил, как начерчена пентаграмма, заставил Эву несколько раз повторить имя высшего, пока она не начала произносить его правильно, показал, когда именно нужно будет сказать его и убедился в том, что она точно все запомнила.       Он не слушал, что происходило на улице.       Эва тревожно поглядывала на лестницу, но он просил ее не отвлекаться.       Внутри будто кто-то перевернул песочные часы, и песок в них был на исходе.       Снаружи раздавались крики.       Эва взволнованно хмурила брови, но он не позволял себе и ей даже думать об этом. И не признавался самому себе, как сильно боялся различить в криках знакомый голос.       — Готова?       Эва отрывисто кивнула.       — Начинай.       Она вздохнула и уткнулась носом в экран телефона, где были фотографии страниц книги. И произнесла первое слово.       Вокруг потемнело.       Эва вздрогнула, но не остановилась и продолжила читать.       Он успокаивающе положил ей почти зажившие ладони на плечи.       Тьма сгущалась в центре дотошно вычерченной пентаграммы. С улицы донесся еще один крик.       Эва читала. Тихо и монотонно, прикипев взглядом к светящемуся экрану. Он осторожно потянул ее за собой, спиной отходя к лестнице. Текст не был длинным. Это он помнил.       Становилось все темнее.       Свет, льющийся из того, что так и не стало окнами, погас. Остался только экран телефона.       Тьма вокруг холодная и злая, но он ее не боялся. Он на нее насмотрелся на всю жизнь вперед. Это тьма опасалась его.       Эва читала.       А потом она произнесла имя, и вспыхнуло черное пламя.       Она не слышала, как оно выло. Он слышал.       Что-то внутри кричало вместе с ним, стремилось сбежать, но он не мог отвести от него взгляд.       Тень демона. Еще не он сам.       Пламя билось в агонии, выло, но не могло вырваться из ловушки. Полыхнула первая алая искра. Скоро оно будет здесь целиком. Почувствовал, как лицо исказил злой оскал.       Но Эва вскрикнула, и телефон выпал из ее рук.       ***       Он насчитал семерых.       Отбросы, крысы, прячущиеся по углам.       Улыбнулся холодно и презрительно, собирая волосы в хвост:       — Привет, Ларс. Ты не поверишь, но я чертовски рад тебе. Я вижу, ты даже успел найти себе друзей? Как трогательно.       Лицо Ларса исказилось в подобии насмешливой улыбки. Он видел, как его рука непроизвольно дернулась к горлу.       — А твой друг тебя бросил, да? — крикнул он с другого конца двора.       Хмыкнул, вновь вытаскивая нож.       — Тут скорее наоборот, — оглядев внимательно окруживших и прижавших его к стене семерых демонов, кивнул сам себе. — Но ведь ты не вести светскую беседу сюда пожаловал?       Ларс пытался выглядеть угрожающе.       Он решил зачесть попытку.       Но нет, нет, — одернул он сам себя. Не стоит так думать. Крысеныш уже доставил им проблем — и во многом потому, что он не принимал его в расчет. Больше он так не ошибется.       — Где экзорцист, Йохан? — сменил Ларс тон. — Высший жаждет его крови.       — Перебьется, — прищурился он.       Ларс неискренне вздохнул.       — Что ж, очень жаль. Нам придется избавиться от тебя, ты же понимаешь?       Остальные молчали.       Они не походили на людей.       Раздувающиеся ноздри, блеск глаз. Звери. Звери, что вышли на охоту, звери, что чуяли свежую кровь. Молодых демонов так легко свести с ума.       Улыбнулся:       — Ну так вперед.       Так спускают псов с поводков.       Так охотник дает отмашку гончим.       Так трубит первый рог Дикой Охоты, возвещая загнанной дичи скорую гибель.       Сильнее сжал в руке рукоять ножа. Губы расплылись сами собой в злой и жестокой усмешке.       Он так давно не убивал.       Демоны сорвались с места.       Идиоты. Они лишь помешают друг другу.       Первого он сбил мощным ударом крыла, крутанувшись на месте. Демон взвизгнул от неожиданности, падая на землю, и он тут же забыл о нем.       Второго он успел ударить ножом в живот, а третьему — хлестнуть перьями по глазам, прежде чем еще двое повисли на крыльях, оттянув спину назад.       Резкий удар ногой по лицу. Острый привкус крови.       Спину ожгла боль, и он едва не упал, задохнувшись.       Кто-то засмеялся.       Краем глаза успел увидеть в чьих-то руках свои окровавленные маховые перья.       Нож выбили из ладони.       Но он смотрел только на стоявшего в отдалении Ларса. На торжествующую улыбку на его губах, на насмешливый блеск его зрачков. Смотрел и вспоминал. Он уже видел все это. И вновь добраться до всего, что он собирался защитить, он Ларсу не позволит.       И черная ярость поднималась внутри, и он не собирался ее сдерживать.       Неуловимым движением выбросив руку вперед, он вырвал горло ближайшему демону.       Потерять человеческий облик так легко.       Старые демоны забывают себя. Проходят годы, и вспоминать о том, кем ты был когда-то, становится все сложнее. Но молодняк, вкусивший крови, молодняк, почувствовавший силу, превращается в зверей еще быстрее.       До этого всего один шаг.       После каждой войны демоны сбивались в стаи, и Герман устраивал на них настоящую охоту, кровавую бойню, убивал их по-настоящему, пряча тела на дне Изара. Сколько их там, гниющих заживо и неспособных умереть?       И Герман остался там, за спиной.       Он не позволит. Он…       Черная пелена перед глазами.       Демон не успел даже закричать.       Вскинувшись, он схватил за руку еще одного и дернул на себя. Пальцы легко пробили с размаха грудную клетку.       Когда он выдернул сердце, оно дернулось в кулаке последний раз и замерло.       Он смотрел только на Ларса и видел в его глазах лишь ужас.       Кто-то заорал. Зря. Он ненавидел крики.       Приказ высшего, стучавший у демонов в головах, не позволял им сбежать, как бы они ни хотели.       И он в жестокой радости скалил зубы, вспоминая, какова на вкус чужая кровь.       Он был сильнее. Он был быстрее. Он был старше.       А их осталось всего пятеро.       Дикая Охота добралась до него и забрала себе.       Быстрый бросок, удар, молниеносный разворот, чтобы оторвать голову демону, решившему напасть на него со спины. Поймать за крыло еще одного, рванувшего в сторону входа в недостроенное здание. Крики, мерзким звоном отдающиеся в ушах. Кровь на лице, горячая, густая, соленая. Черная пелена в глазах.       Смерть не настигнет их до самого конца этого мира.       Вместо смерти будет вечная боль.       И он скалился, весело и зло, зная, что оставшуюся вечность они проведут в мучениях. Их он им обеспечит.       Ларс — воплощение бессильного ужаса.       Он оставит его напоследок.       Смех рвался из глотки на волю, и он выпустил его, будто хищную птицу-падальщика.       Падаль жалась к забору и стенам, но приказ, стучавший в голове боевым барабаном, гнал их вперед. Прямо к нему. Прямо навстречу боли.       Черное марево застилало этот мир, но он приветствовал его, будто желанного гостя.       Марево принесло с собой отдающую металлом, звоном кованых доспехов и острых клинков кровь и упоение от власти над чьей-то жизнью. И мир горел черным огнем.       Демоны кричали от страха и боли. К щеке прилипло чье-то перо, и он недовольно смахнул его, еще сильнее перемазавшись в крови. Ларс панически открывал и закрывал рот, не понимая, что делать. Он улыбался.       Демонов осталось трое.       Двое.       Ларс.       Но за спиной послышался новый крик, и он обернулся.       Над недостроем ярилось пламя.       И черный огонь окончательно застлал глаза.       ***       Эва вскрикнула и выронила телефон. Он рассыпался пеплом, не достигнув пола.       И будто что-то разбилось с хрустальным звоном.       Черное пламя расцвело алым.       Он схватил Эву за руку.       — Валим!       Они кубарем скатились с лестницы, и подсвеченная алым тьма дышала им в спины жаром. Огонь позади гудел, с грохотом руша перегородки. В воздух взметнулась пыль, и Эва закашлялась, чуть не упав. Он успел ее поймать.       Не вышло.       Ни черта у них не вышло.       Он всех подвел.       Дневной свет на секунду ослепил, но они пробежали еще несколько метров, прочь от здания, которое складывалось за их спинами карточным домиком.       Эва остановилась, тяжело дыша, уперев ладони в колени.       Зрение вернулось резко, ударив из тьмы алым ревущим пламенем и залитым светом двором. И он тут же закрыл Эве рукой глаза.       — Эй! — возмутилась она, скидывая его ладонь.       И тут же зажала себе рот, чтобы не закричать.       Двор превратился в бойню.       Стеклянными глазами смотрела на них оторванная голова, лежавшая почти у ног Эвы. Красный язык вывалился изо рта, кровь все еще вытекала из шеи. Совсем рядом поломанной куклой было брошено тело. Обернулся и увидел у самого входа еще одно тело без одного крыла, которое уже лизало пламя.       Лужи крови на бетоне.       Перья.       Кишки, или что это было, выпотрошенные трупы — он насчитал их шесть.       Эва пыталась сдержать рвотные позывы.       Но потом он увидел его. И на горле будто сжались чьи-то ледяные пальцы.       В самом конце двора, у забора, зажавший в угол какого-то светловолосого демона. Весь в крови, своей и чужой, с крыльями, из которых будто вырвали перья.       Он их убил. Он убил их всех. Голыми руками.       И он больше не походил на самого себя.       — Йохан, — тихо позвал он.       Зверь обернулся, и он невольно вздрогнул. Эва судорожно выдохнула, хватая его за руку.       На его губах цвела бездушная улыбка, такая жуткая на перепачканном кровью лице.       — Йохан, это я, — все тем же ровным негромким голосом сказал он. — Помнишь?       В его глазах не было ничего человеческого.       Зверь заинтересованно наклонил голову и сделал к ним первый скользящий шаг.       Он продолжал говорить:       — Мы знакомы четыреста восемьдесят лет. Ты помнишь? Я тебя изгнал, а потом ты вернулся и убил меня.       Улыбка стала шире, превратившись в оскал.       Каждый удар сердца болью отдавался ребрах.       Ну же. Давай. Послушай же ты меня.       Пожалуйста.       — Ты прячешь вино у меня за диваном, иногда воруешь в магазинах и совершенно ужасно поешь. Каждое лето мы ездим на музыкальные фестивали, хотя ты ненавидишь спать в палатках. Ты помнишь? Ты притаскиваешь почти на каждое Рождество мне виниловые пластинки, которые находишь на барахолках, а потом мы слушаем их все, пока варим тебе глинтвейн. Помнишь? Ты любишь старый джаз и яблочный бурбон, а когда напиваешься, травишь дурацкие байки времен Людовика Баварского.       Пламя, вырвавшееся на свободу, замыкало круг, заключая их в ловушку. Все сильнее жалась к нему в испуге Эва. Белобрысый демон попытался улететь и с криком сгорел. Воняло горелой плотью. Шипела и пузырилась от жара на бетонных плитах кровь.       Ему было все равно. Он смотрел в глаза зверю и пытался отыскать в них Йохана.       Но видел только алые отсветы.       — Пожалуйста, — говорил он так тихо, что его наверняка не было слышно за гулом бесновавшегося вокруг пожара. — Я знаю, кто ты. Послушай меня. Ты сможешь вернуться. Пожалуйста. У меня нет никого, кроме тебя.       Эва стискивала руку до боли.       Ее била крупная дрожь.       Огонь подбирался все ближе.       Крылья с вырванными перьями, руки по локоть в крови, лицо, застывшее в маске.       Пожалуйста.       Я прошу тебя.       Я говорил, что не знаю, что сказать тебе. Что проще подохнуть, чем вытолкнуть слова наружу из своей глотки. Но вот я, вот я стою перед тобой, и я не захлебнулся в собственной крови, пытаясь произнести правду. Так услышь ее. Мне плевать, что мир вокруг полыхает.       Мне плевать.       И он моргнул.       И в глазах вместо пламени зажглось узнавание.       — Герман?       И все внутри затопило почти невыносимое облегчение.       Горло сдавило, а глаза щипало.       Пламя замкнуло кольцо, и они стояли в самом центре. Эва беззвучно плакала. А ему почему-то хотелось улыбаться, и это, наверное, и называлось истерикой.       А потом над головой вспыхнул ослепительный белый свет.       И пламя закричало от боли.       — Не смотрите! — прокричал он, прижав одной рукой к себе голову Эвы и второй — Йохана, притянув его к плечу.       Свет жестокий и беспощадный лился с небес, явившись, чтобы защитить границу миров. Свет пришел карать.       Но он стоял и смотрел, не опуская веки, и что-то выжигалось внутри и кричало, вторя вою огня.       Огонь взметался все выше и выше.       Бесполезно. Ничего не выйдет. Город сгорит, и это они обрекли его на смерть. Они превратятся в угли вместе с ним.       Он закрыл глаза.       И с неба хлынул дождь.       ***       — Все вещи собрал? — спросил он сидевшего на диване Германа, крутившего в руках перманентный маркер.       Тот отрешенно кивнул.       — Даже заначки все твои нашел, белочка ты проклятая.       Вскинул изумленно брови:       — Это какие?       — Текила под ванной и кальвадос за шкафом.       — О. Я забыл про них.       — Я так и понял.       Пальцы подрагивали. До сих пор. И хотелось говорить, просто говорить, не вспоминать ни о чем.       — А маркер тебе зачем?       Герман опустил на него почти удивленный взгляд.       — Да знаешь… — он пожал плечами. — Все хотел усы нарисовать ангелам в какой-нибудь церкви. А теперь, наверное, уже не смогу даже.       Улыбнулся:       — Что, совесть мучает?       — Вроде того.       Открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но так и не нашел слов.       Только сел молча рядом. Тепло, идущее от чужого бока, успокаивало.       Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Но когда он наконец-то открыл глаза, чтобы увидеть пепелище, мир вокруг остался прежним. Тела, лужи крови и пепел исчезли, недострой вновь стоял немым скелетом несбывшегося здания, а с неба вновь светило солнце. Просто обычное солнце.       Эва нервно рассмеялась первой, убирая со лба мокрые змеи волос. Ее все еще немного трясло.       — Без обид, но обещайте мне не звонить больше, идет?       Герман ухмыльнулся ей в тон.       — Договорились. И спасибо тебе. Серьезно. Считай, ты почти мир спасла.       — Ой, идите к черту, пожалуйста, — она сжала виски пальцами. — Извините. Боже. Вы ненормальные, оба. А мне еще родителям как-то объяснять, что с телефоном случилось.       — Эй, — улыбнулся ей, — можешь забрать мой. Он почти новый.       Она отрицательно махнула рукой.       — Нет, спасибо. Не хочу, чтобы хоть что-то напоминало. Я… Боже…       Она помотала головой, и вода брызгами сорвалась с ее коротких волос.       Лужи под солнцем быстро высыхали.       Эва заслонила ладонями лицо.       — То, что вы говорили про демона, про этот огонь… Город все-таки сгорел?       Герман мгновенно помрачнел.       — Не знаю.       — Чудесно, — Эва вновь невесело рассмеялась. — Пойду домой и проверю. Если моих родных и одноклассников сожрал демон, я, наверное, замечу. Замечательно.       — Эва… — начал было Герман.       — Не надо, — отрезала она. — Будем надеяться, что этот ваш ангел все поправил. Черт возьми. Как Рождество после этого вообще праздновать?       — Эва… Если потребуется какая-нибудь помощь…       Она криво улыбнулась.       — Я с демонами больше связываться не собираюсь. С вами в особенности.       — Да хотя бы по учебе. Ну, там, математика, физика, программирование какое-нибудь.       Кривая улыбка стала еще шире.       — Я гуманитарий.       — А.       — Ага, — она поморщилась. — А по истории спрашивать у вас что-то, чувствую, бесполезно. Все, я пошла. Всего доброго.       И они остались посреди пустынного двора только вдвоем.       Дождь смыл всю кровь с рук и лица. Чувствовал себя так, будто родился заново. Или ожил. Не знал, какое сравнение было бы точнее.       Страха не было.       Он все сделал правильно.       В любом случае.       Герман смотрел на небо. В его глазах стояло какое-то странное выражение.       — Ангел не убил нас, — тихо и все так же хрипло сказал он, глядя вверх.       Спросил:       — А мог?       — Мог.       Герман перевел взгляд на него.       — Я… Слушай… Я рад, что ты в порядке. И, в общем… Я успел испугаться. Не делай так больше.       Он улыбался.       Солнце, родное, теплое, желтое, отражалось в быстро таявших лужах.       И Герман стоял напротив — мокрый насквозь, взъерошенный и такой, черт возьми, живой. Они оба остались живы.       Невероятно.       Улыбаться хотелось все шире и шире.       — Пойдем за сигаретами тебе, что ли.       Герман скривился, отводя глаза.       — Я решил, что уже проще будет бросить.       — Тогда просто пойдем домой.       От тепла чужого тела веяло спокойствием.       Все будет хорошо. Он верил в это. С минуты на минуту должен приехать грузовик, они погрузят в него вещи и уедут прочь из этого города. И что-то начнется с начала.       Начнется что-то новое.       — О чем думаешь? — поинтересовался он у все так же вертевшего в руках маркер Германа.       Герман качнул головой.       — Мотоцикл жаль, — поморщился он.       — Хочешь, купим тебе новый?       Но он только махнул рукой.       — Все равно таким же он уже не будет.       — Таким же — нет. Лучше — да.       Герман хотел возразить. Сказать что-то резкое, как и обычно.       Но сдержался.       Изобразил на своем лице что-то похожее на неровную улыбку.       — Наверное, ты прав.       Запах сигарет из квартиры почти выветрился. Герман накупил себе жевательной резинки и рассовал упаковки по карманам.       Цветы стояли в коридоре, рядом с коробками, чтобы не оказаться случайно забытыми в городе, который они едва не сожгли. Кожаная куртка лежала в мусорном пакете рядом — не забыть бы выбросить. Зашивать ее имело такой же смысл, как и собирать из обломков мотоцикл. Бесполезно. Глупо.       Начиналось что-то новое.       Что-то другое.       И Герман, не привыкший к переменам, крутил в пальцах перманентный маркер, не зная, что еще делать.       Ему хотелось улыбаться.       Осторожно положив руку ему на плечи, притянул его к себе, обнимая. Он напрягся на секунду, но тут же позволил себе расслабиться, уткнувшись носом ему куда-то под ключицу.       В дверь позвонили.