Перья черные, дым белый

      Первым, что он помнил, была боль.       Она пришла и обняла его за плечи, будто старая подруга, и заслонила собой весь мир.       Он хотел кричать, но не мог. Он хотел пошевелить рукой, но не чувствовал собственных пальцев. Он хотел открыть глаза, но веки были неподъемными. Тьма обступила со всех сторон, и в ней была только обжигающая и ледяная боль.       И больше ничего.       Иногда в черное марево боли вплетался прерывистый шепот, от которого становилось только хуже:       — Я не мог тебе сказать. Понимаешь? Это бы не решило общей проблемы. Рано или поздно они бы объединились и без меня. Это… это было необходимо, я не хотел, я…       Он проваливался в какое-то небытие, черную яму на грани сна. Но лихорадочный, жаркий шепот настигал его и там.       — Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что ты меня слышишь.       Послушай меня, пойми, я знаю, что ты меня ненавидишь, но мне нужно, чтобы ты понял…       Он пытался отгородиться от него, спрятаться, не слышать. Не мог не слышать.       Это боль, боль, боль. Огонь, лижущий лопатки. Удавка, лежащая на шее. Страх, свернувшийся в груди.       Страх.       В нем все было дело.       — Открой глаза. Слышишь, упрямое ты чудовище? Пожалуйста. Господи, пожалуйста. Открой глаза. Убей меня потом, если хочешь. Ненавидь. Но пусть с тобой все будет в порядке.       Хруст костей.       Эхо собственного крика в ушах, острая боль в горле от сорванных связок, жгучая боль в спине.       Жар бегущей по спине крови.       Лед лезвия между ребер.       Лед в глазах напротив.       — Прости меня, прости, если можешь, прости…       Шепот, от которого не сбежать.       — Ты меня слышишь. Или не слышишь. Я не знаю, я…       Осторожное прикосновение ко лбу.       Он хотел увернуться от него, сбросить руку, сжаться, ощетиниться. Оскалиться. Что-то стучало внутри, кричало об опасности, но он не мог шевельнуться.       — Даже если ты меня не слышишь. Особенно если ты меня не слышишь, — тихий отчаянный смех, дрожью отозвавшийся новой необходимостью сбежать. — Я… Я не мог позволить тебе погибнуть. Пусть и пришлось поступить вот так, я не жалею. Ты самое… самое дорогое, что у меня есть в этом мире, и я не мог, я не… Черт возьми. Боже. Вот, я это сказал.       Бей или беги.       Он не мог ничего.       Он проваливался во тьму.       Боль баюкала его, обманчиво-нежно обнимая за плечи.       Когда он сумел открыть глаза, по окну стучал дождь.       ***       — Не смотри так.       Зябко передернул плечами.       Лучше бы он накричал на него. Или ударил. Но не смотрел так, как на чужого — с равнодушным непониманием и скрытым под ним в глубине страхом, как будто боялся выпустить из поля зрения.       Правда, больше ничего другого он пока и не мог.       — Не было другого выхода, ты же понимаешь.       Опущенные веки в ответ.       — Давай, включи уже голову, старый ты упрямый идиот. Иначе бы все закончилось куда хуже, ты же знаешь это. Нельзя было по-другому. Иначе я бы тебя никогда не нашел.       В голосе с недавних пор появился надрывный звон, который никак не хотел уходить.       В комнате душно. Ему страшно открывать окно. Только на кухне оно едва приоткрыто. Как будто сквозняк мог как-то навредить.       Застарелый запах сигаретного дыма казался таким слабым.       — Послушай, я не собираюсь оправдываться…       Замолчал резко. Именно это он и делал.       Герман не отвечал. Он будет молчать, пока не срастутся голосовые связки, не зарастет как следует порванная трахея, не восстановится перепиленная гортань. Нелепо сшитая кукла. Крылья, раскинутые в стороны, перья, свисающие с дивана.       Запах дыма почти выветрился. Крови — нет.       Окровавленные лохмотья его одежды и свой плащ он сжег в одну из ночей во дворе.       Прошедшее время считать так сложно. Дни, проведенные сидя у дивана. Прерывистый сон. Страх, ускользающий в разуме розовым крысиным хвостом. Крыса. Его уже называли так однажды. Давным-давно, перед самой смертью.       Удивительно, как Герман держал глаза открытыми.       Страшно смотреть на него. Взгляд выхватывал все урывками, обрывками. Кисть, торчащая из-под одеяла, земля под ногтями. Грубый шов на шее. Черные тени под глубоко запавшими глазами. Серыми. Он никогда раньше не думал, какого они цвета.       Язвы ожогов, которые оставила святая земля. Почти зажили.       Здесь совсем перестанет вонять сигаретами, когда он сможет встать на ноги.       Горячая кровь на руках. Кость скрипит под пилой, судорожно бьется крыло, живое, сильное. Мертвое. Крики переходят в надсадные хрипы.       — Извиняться я тоже не собираюсь.       Не было другого выхода.       Бежать бы он никогда не согласился.       А потому — время, подобное аду. Он никогда там не был, но видел его преддверия. Он знал, о чем говорил.       Что-то ломалось внутри с хрустом ломаемых костей.       Поднялся, чтобы открыть окно.       ***       Если верить календарю на телефоне, четыре дня назад наступил сентябрь. Принял этот факт с неожиданным равнодушием.       Невероятно сильно хотелось курить.       Работу он потерял. Это факт. Аренду платить меньше, чем через неделю. Видимо, придется разворошить то, что он оставлял на самые темные времена, иначе он рискует оказаться на улице.       Черт.       Все тело болело.       В голове бились тысячи мыслей, но он вполне успешно их игнорировал. Пока что имело значение другое.       Туман боли в голове немного рассеялся, и он чувствовал пальцы на ногах, острую потребность в никотине и отсутствие Йохана в комнате.       Душное одеяло давило на него, будто могильная земля.       Не понял, каким образом у него получилось встать. Ноги дрожали, отказываясь нести его вес, и несколько секунд он просто стоял, держась за спинку дивана, моргая и пытаясь прогнать из глаз тьму. Спину оттягивало что-то тяжелое.       Крылья. Мертвый бесполезный груз.       И левое теперь тоже, легшее рядом с правым жутким черным плащом.       Сглотнул, невольно коснувшись шеи, и тут же отдернул руку. Вокруг шеи вился толстый шрам.       Нет. Не шрам. Шов. Под пальцами четко ощущались шелковые нити.       Ему срочно нужно закурить.       Придерживаясь стены, он медленно сделал первый шаг.       Крылья шуршали, волочась за ним вслед.       Пальцы скользили по дешевым обоям, и ему только чудом удалось добраться до коридора и не упасть. Своеобразный подвиг. Но зубы сжимались до скрипа и хруста челюсти, но при каждом шаге все стреляло болью. Но он ненавидел себя за собственную слабость.       Йохан сидел на кухне, читая какую-то из его книг.       Услышав шуршание, он поднял голову. Книга выпала у него из рук.       — О, Господи, ты…       Запнулся и едва не упал, успев ухватиться за стену.       — Не подходи, — прохрипел он, вскидывая руку, останавливая кинувшегося было к нему Йохана. — Не… Стой на месте.       Ноги подкашивались.       Его лицо исказилось. Он поднял ладони вверх.       — Хорошо. Как скажешь.       Прислонился плечом к стене, борясь с желанием прикрыть глаза.       Тело начала бить дрожь, и ему пришлось постоять так какое-то время, ожидая, пока она уймется. Йохан молча стоял рядом, держа дистанцию.       — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он.       — Угадай, — ответил он злее, чем ему хотелось.       И с трудом проковылял мимо него, лишь бы и дальше не торчать с ним в коридоре.       За спиной послышался шорох.       Дернувшись, прижался спиной к стене, загнанно дыша.       Так не должно быть. Это неправильно.       Он же… Он же не боится. Верно? Ему нечего бояться.       Мертвая тяжесть крыльев за спиной.       — Герман.       Визг пилы.       — Герман.       Боль такая, что лучше бы его окунули в святую воду.       — Ты меня слышишь?       Сбившееся дыхание.       Земля забивает рот, обжигает, жалит. Кровь, текущая по спине. Холод.       — Герман!       Холод.       Холодные пальцы, впившиеся в плечи.       Отстраненно посмотрел Йохану в глаза, изо всех сил сосредотачиваясь на том, чтобы дышать.       Выхрипел:       — Я в порядке. Убери руки.       Йохан с нечитаемым выражением на лице медленно отпустил его плечи и сделал шаг назад.       Обессиленно сполз вниз. Желание курить перерастало в крайнюю необходимость.       Сердце неохотно сбавляло дикий ритм.       — Давай ты вернешься обратно. Тебе еще рано вставать.       Упрямо мотнул головой.       — Я в порядке.       Они оба знали, что он лгал.       — Герман, пожалуйста.       Обнажил в оскале зубы.       Не ответил ничего.       Цепляясь за дверной косяк, вновь поднялся. Отлично. Хорошо. Хоть это у него получилось.       Ноги подкосились, и Йохан едва успел подхватить его под руку.       Внутри поднялась новая волна паники.       — Ложись обратно, — как можно мягче сказал Йохан с незнакомыми нотами в голосе. — Ты еле стоишь. Не надо. Ты только хуже себе сделаешь.       Ядовито скривил губы, стараясь не морщиться от ставшей вдруг в разы сильнее боли.       — Напомнить, из-за кого?       Он застыл.       — Герман…       — Сигареты принеси.       У него было такое лицо, будто он его ударил.       Йохан отступил, позволяя ему, опираясь на его руку и держась за стену, доковылять до табурета и наконец-то сесть. И демонстративно не обратил внимания на то, как он тут же прижался спиной к стене.       Крылья безвольно раскинулись по сторонам.       На стол со стуком опустились две кружки.       — Воды хотя бы выпей, — бросил Йохан, не глядя на него и садясь по другую сторону стола.       Только сейчас понял, как сильно пересохло в горле.       У воды был привкус крови.       Йохан неловко заламывал пальцы, не зная, куда деть взгляд. Выглядел он ужасно: всклоченные волосы, явно давно не мытые, собраны в неаккуратный пучок, тени под глазами, обкусанные ногти, тревожная складка между бровей, мятая футболка. Такой непохожий на самого себя.       Поднял наконец на него глаза:       — Герман, я…       — Я все слышал, — перебил он его. — Можешь не говорить ничего.       Йохан отвернулся. Пальцы оплели кружку с чаем, казавшуюся такой маленькой в его широких ладонях.       — Мне девятьсот тридцать семь лет, — тихо сказал он. — Демоны в этом возрасте уже не помнят даже своих имен. Помнишь Бешеного? От него не осталось ничего, кроме прозвища, к тому моменту, как я избавился от него. Еще немного, и он бы впал в спячку. И я бы стал таким же. Если бы кое-кто не путался у меня под ногами столько времени.       Он глубоко вздохнул, делая паузу и пытаясь собраться с мыслями.       — Понимаешь? — он отставил кружку в сторону и посмотрел прямо на него. — Я бы давно потерял себя без тебя. Я не знаю, кем бы был. Я… я волнуюсь за тебя, проклятый ты идиот.       Отвел взгляд, не в силах почему-то смотреть ему в глаза.       Непонятное чувство внутри почти пугало.       Проворчал, не зная, что сказать:       — А сигареты ты мне так и не дал.       Йохан раздраженно возвел глаза к потолку.       — Боже, ты…       — Сто восемь.       Он моргнул.       — Что?       — Сто восемь раз ты при мне помянул Бога, — спокойно пояснил он. — Ты правда думаешь, что ему вдруг стало не плевать на нас?       Йохан нервно рассмеялся, приложив ладонь к лицу.       — Я тебя ненавижу, — со всей искренностью сказал он.       Ухмыльнулся, отворачиваясь.       Между лопаток свербел острый страх.       Ему снились сны.       Злые, холодные и тяжелые, как первые дни декабря. Он никогда не боялся боли. Никогда. Жизнь демона — проклятие на дружбу с ней, вечный брачный венец, кандалы на запястьях. Но боль приходила ночью и оставляла его в одиночестве, оглушенного и ослепленного, стоило лишь ему распахнуть глаза. Оставляла слушать пульс в ушах, стучавший грохотом строевого шага, чувствовать, как липла к спине мокрая от пота футболка.       Душить в себе иррациональный страх.       Ему не было страшно. Ему нечего бояться.       И нет, он вовсе не боялся закрывать глаза, когда прижимался лопатками к спинке дивана.       Йохан почти не спал, просиживая дни и ночи рядом с ним. Он знал, что кричит во сне. Он чувствовал иногда на своем лбу его холодную ладонь, когда сознание дрейфовало между вязким сном и явью.       И если Йохан вдруг решит его убить, он вновь не найдет в себе силы помешать ему.       Это глупо, но теперь у него было это знание.       И он не знал, что с ним делать.       Это глупо, но он видел во сне лед в глазах и чувствовал сильную хватку на крыле. Это глупо, но просыпаться ему было страшнее, чем засыпать. Это глупо, но он молчал. Он не знал, о чем с ним говорить.       Йохан рассказал все. И не один раз. Говорил срывающимся голосом о том, что выбора не было. Что он никогда бы не согласился взять и уехать. Что лучше было дать демонам сделать то, что они хотят, а потом перебить их всех, ничего не подозревающих, по одиночке — так, чтобы больше ни у кого не возникло желания повторить за ними. Говорил, повторял эти слова снова и снова, и был кругом прав.       А потом смотрел прямо в глаза, болезненно и твердо, и говорил, что он — все, что у него есть.       Но боль от этого лишь яростнее вгрызалась в кости.       На свою первую попытку пройтись по квартире и покурить он потратил все силы, провалившись после этого в прерывистый сон на несколько дней. Вставать не хотелось. Говорить не было желания. Закрыть глаза оказалось неожиданно проще, чем все, что он делал до этого.       Но это все еще не было выходом.       Это все еще не было хорошим решением.       Это все еще не спасало от страха.       — Эй, — Йохан легко тронул его за плечо. — Слушай, я знаю, что ты не спишь. Давай ты поешь хоть что-то.       При мысли о еде желудок подкатил к горлу.       Йохан вздохнул.       — Тебе пятьсот с хреном лет, но ведешь ты себя чертовски глупо. Хватит, серьезно. Ты же не можешь проваляться так вечность. Мне надо хотя бы посмотреть, как, — он сглотнул, — как там швы.       Швы болели. Это все, что он мог ему сказать.       — Герман.       Неохотно поднял веки. Глаза обжег яркий солнечный свет, и он тут же скривился, недовольно моргая.       Йохан сидел на полу рядом с диваном и выглядел так же кошмарно, как и несколько дней назад.       — Я был прав, — слабо улыбнулся он. — Дай руку, я помогу тебе сесть.       Его ладонь была все такой же холодной, а крылья за спиной все такими же мертвыми и бесполезно тяжелыми. Но сидеть, опершись о спинку дивана, стало гораздо легче. Хотя бы голова не кружилась.       Но он все еще не мог смотреть ему в глаза.       Одними кончиками пальцев Йохан заставил его приподнять подбородок и коснулся неаккуратного шва на горле.       Усмехнулся рвано, безо всякого веселья, совсем как он:       — Если честно, я понятия не имею, что с этим всем делать. Сейчас схожу за аптечкой. Нужно посмотреть все остальные, хорошо?       Кивнул, вновь прикрывая глаза.       Скрипнул диван. Послышался шорох шагов. Йохан скоро вернется, сделает, что хочет, успокоится немного и на время отстанет от него. И он снова сможет уснуть.       Но мир сделал сальто.       И взорвался.       И волна боли выбила из легких весь воздух, оглушая и ослепляя.       Захрипев, скорчился на чем-то, похожем на бетонный пол.       Бившийся между лопаток страх взвился пойманной птицей.       — О, Боже… О, Боже, Боже, Боже…       Голос. Испуганный женский голос, он его слышал уже где-то, он…       В ушах знакомо звенело.       — Господи…       Морщась, попытался приподняться на локте, но рука тут же подломилась.       — Это… это было правдой, Господи, охренеть можно, на самом деле…       Зрение плыло.       Под щекой чувствовался холод бетона. Что-то больно впивалось в скулу.       — Это вы, да? Это снова вы?       В глазах наконец прояснилось, и он с трудом сфокусировал взгляд.       Пухлое перепуганное, но восторженное курносое лицо, светлые крашеные волосы, короткая стрижка.       Прохрипел, узнавая:       — Э… Эва? Ты Эва, верно?       Она закивала.       — Да, да, это я, вы меня помните?       Скривился, чувствуя вонь паленых перьев. Черт. Только этого ему не хватало.       Страх постепенно уходил.       Глубоко вдохнул и выдохнул.       Все было под контролем.       — Слушай, — предпринял он еще одну попытку встать, — ты не могла бы…       Эва мгновенно поменялась в лице.       — О, Боже, простите, я сейчас.       Стерев ногой линию пентаграммы, она бросилась поднимать его на ноги.       Руку будто прострелило, когда она ухватилась за нее, и он зашипел от неожиданной боли.       — Ох, простите, простите, — тут же затараторила она, внимательно разглядывая шов на шее и стараясь не пялиться на крылья. — Вы… вас как будто по частям сшивали.       Криво ухмыльнулся.       — Да, кажется, мне отрубили голову.       — Ой.       — И все остальное.       — Ой…       — А потом да, ты права, сшили по частям.       Она нервно хихикнула.       — Тогда, наверное, вам лучше сесть.       Доведя его до стены, она помогла ему опуститься прямо на грязный пыльный пол.       Тяжело выдохнул, прислонившись спиной к стене. И, оглядевшись, едва подавил странное желание расхохотаться: его вновь занесло на ту же заброшенную стройку, что и в прошлый раз.       Эва неловко переминалась с ноги на ногу.       Устало потер глаза, чувствуя в голове только боль. Черт. Одни проблемы от этих детей.       И содрогнулся, представив вдруг, что было бы, если бы эта дура призвала не «угрюмого хмыря», а кого-то другого.       Настоящего.       — Ты какого дьявола решила снова поиграться в демонолога? — мрачно посмотрел он на нее исподлобья, мгновенно злясь. — И где твои дружки?       Эва втянула голову в плечи.       — Я… — она закусила губу и ссутулилась, пытаясь казаться как можно меньше. — Понимаете…       — Не понимаю. Вам первого раза не хватило? Я забрал у тебя эту книгу, и вроде как было четко понятно, что повторять совершенную вами ошибку нихрена не стоит, так на кой, я тебя спрашиваю, черт ты...       — Мы думали, что сошли с ума! — перебила она его резко, сжимая кулаки. — Понимаете…       Скривился:       — Не кричи. Голова трещит.       — Ой, простите, — тут же виновато прижала она ладонь ко рту. — Я… Понимаете, мы все вас видели. У нас даже была запись, и…       — Черт, вот про запись я забыл, — потер он переносицу. — Нужно было удалить ее у вас.       — Она пропала!       Губы расползлись в ядовитой ухмылке.       — Запись пропала! — продолжала распаляться Эва. — Через несколько дней! Понимаете? Как будто ее никогда и не было! А потом… потом…       Она перевела дыхание, успокаиваясь.       Отвела глаза в сторону.       — А потом вас забыла Дженни. И в скором времени Йенс. И я… я осталась одна. Я больше не спрашивала их об этом. Только никак не могла понять, почему это происходит, ведь это же безумие какое-то. Ведь они… они… — она невесело рассмеялась, обхватив себя за плечи. — Они видели вас тоже. И помнили вас. И тогда я, эм, вспомнила, что фотографировала страницы из книги на телефон, и вернулась сюда. И вы… вы снова появились. Значит, все было правдой.       Прикрыл глаза, откинув голову назад.       Правдой. Да уж. И он теперь снова здесь, среди гор строительного мусора, сидит на грязном холодном полу босой, в домашних штанах и в старой футболке. Пыль вон крыльями подметает.       Йохан, наверное, там с ума сходит.       — Вы действительно не человек, — отстраненным тихим голосом произнесла Эва, отвлекая его от мыслей.       Хмыкнул от неожиданности:       — Только заметила?       Она смущенно пожала плечами.       — Нет, просто… Вы… Эти… эти крылья, я… Я не знаю. Ваше появление еще можно было бы как-то объяснить, но это… Это как доказательство, что ли. Того, что все взаправду. И…       Она замялась.       Села рядом с ним на пол, совершенно не заботясь о светлых джинсах.       — Ты хоть представляешь, как тебе повезло? — повернул он к ней голову. — Что тебе уже второй раз попался я, а не кто-то другой?       Она улыбнулась одними уголками губ.       — Подозреваю. Но здесь вы. И ваш рыжий друг, который приезжал за вами, он, ну, тоже не показался мне кем-то ужасным. Он снова вас заберет?       Отвернулся, морщась.       — Ты так уверена в этом? Мы все были людьми когда-то. А хорошие люди, Эва, демонами не становятся.       Она широко раскрыла глаза.       — Подождите, что? Вы были людьми?       Ох. Теперь это надолго.       Этот любопытный блеск в зрачках — это не проходит так быстро, не лечится ответами только на один вопрос.       Позволил себе расплыться в длинной ухмылке.       — Смешно, правда? Ты умираешь, думаешь, что тебе пришел конец, но потом снова открываешь глаза. И это можно было бы счесть невероятной удачей, наградой неизвестно за что — крылья, относительное бессмертие, звучит-то отлично, согласись, — но до тех пор, пока в твое тело не забирается высший демон. Истинная первородная тварь. Этот мир для них закрыт, так они что используют иногда нас как сосуды.       Эва медленно выдохнула.       — Истинные демоны.       — Ага.       — Настоящие.       — Ага.       — В смысле, падение Люцифера и все такое.       — Вероятно. Не знаю наверняка, если быть честным. У них я не спрашивал.       — А… А ангелы? Они тоже?..       — Видел однажды одного краем глаза, чудом ушел живым.       — Ла… ладно. Допустим, — она прикоснулась пальцами к вискам. — Я… мне надо это переварить. Но… Но что нужно сделать, чтобы обречь себя на такое?       Ухмылка превратилась в жестокий оскал.       — Йохан — мой, как ты сказала, рыжий друг — был, например, вором. Тем еще засранцем. Сейчас, конечно, он тоже не подарок, но еще лет пятьсот назад он был форменным ублюдком. Картежник, шулер, мошенник. Беспринципная сволочь, если в двух словах. То, что он делал, привело к множеству смертей.       Эва медленно кивнула.       — А… А вы?       Вопрос был ожидаемый, но он все равно сжал губы в тонкую линию.       А он был человеком.       А у него была тяжесть серебряного распятия на шее, черные одежды и то, что он считал правдой.       А теперь только горечь на языке. Она да привкус пепла.       — Я был священником, — жестко осклабился он. — Инквизитором, если точнее. И, веришь, нет, изгонял бесов. Мы тогда… черт возьми, я думал, что делаю правильные вещи. Что спасаю души. Но потом я встретил настоящего демона, и он убил меня. И я оказался, считай, в аду.       Эва не сводила с него широко распахнутых темных глаз.       — Вы это серьезно сейчас? Вы демон-бывший экзорцист?       Пожал плечами и тут же поморщился от боли.       — Почему сразу бывший. Мне теперь есть, что противопоставить этим уродам. Кто-то же должен.       Эва сидела в замешательстве       Если бы он хотел, он бы мог услышать, как с неистовой скоростью крутятся мысли в ее голове.       — Ага, — медленно сказала она. — Ага. Хорошо. Мне все понятно. Наверное. Да. А все эти… все эти раны, они… откуда? Я могу спросить?       — Ты бы лучше не сидела на холодном. А это — это я недавно подрался с местными демонами. В этот раз счет был не в мою пользу, как видишь. Йохану меня потом откапывать и по частям сшивать пришлось.       Эва вновь предприняла попытку улыбнуться, даже не пытаясь встать.       — Должно быть, вы очень дороги ему. Он скоро приедет за вами, да?       Поморщился:       — Он не знает, где я.       Она нахмурилась.       — А в прошлый раз?       — У меня был с собой телефон. Я ему написал. Сейчас его нет.       — Но вы ведь можете позвонить с моего. Давайте, диктуйте номер. Вы же в таком состоянии до дома не доберетесь. Да и ваш друг, наверное, очень волнуется.       Позвонить Йохану.       Попросить о помощи.       Это же так привычно. Это же совсем не сложно.       Но страх между лопаток, но бессильные мертвые крылья, но кровь, текущая по спине, но боль, боль, боль. Бьющаяся в голове паника. Ожидание удара. Неспособность ударить в ответ.       Это глупо.       Это так глупо.       — Мне всего тридцать один, — хрипло сказал он, стараясь незаметно делать глубокие вдохи. — Можешь и на «ты». В прошлый раз же так и называла.       Эва подняла одну бровь.       — Врете ведь. Вам больше.       — Ладно, хорошо, пятьсот одиннадцать, — вскинул он ладони. — Это не важно. Я все равно не меняюсь.       Эва подняла вторую бровь.       — Вы номер диктуете, или нет?       Это глупо.       Недоверие — это глупо.       Это неправильно.       Он ему верит. Всегда верил. И научится верить снова.       Это его выбор.       — Я… да, — он вздохнул. — Да. Записывай. И, Эва?       — Что?       — У тебя сигарет случайно не найдется?       ***       Наверное, ему стоит выспаться. Определенно стоит. Выпасть из жизни часов так на двадцать, чтобы потом проснуться, выпить кофе и пойти спать дальше. Хороший план. Реализует его как-нибудь попозже.       Потом.       Когда все закончится.       И ведь это самое все, вроде как, постепенно становилось лучше. И руки почти не дрожали. И Герман все реже просыпался от кошмаров.       Он не знал, что все будет так.       Он не думал, что все дойдет до такого.       Он и представить себе не мог, что будет бояться засыпать. Что будет сидеть в темноте и вслушиваться в чужое дыхание, неровное, но неожиданно успокаивающее, и болтать без умолку, лишь бы заткнуть бьющиеся в голове мысли.       Зеркало над раковиной в ванной говорило ему, что рожа у него помятая и оттого еще более мерзкая, чем обычно.       Он предпочел ему не поверить.       Он вообще сюда за пластиковым контейнером с медикаментами пришел.       Для того, кто едва ли не с презрением относился к любой медицинской помощи и на ком все заживало, как на собаке, Герман был непредсказуемо запаслив: в контейнере в прошлый раз он нашел чуть ли не все. Даже мазь от ожогов. Ни разу не открытую. Для кого и зачем он всю эту аптечку держал, да еще и на самом видном месте, под рукой, было совершенно непонятно, но чуть больше двух недель назад она спасла ему рассудок.       В самом верху лежали моток ниток и иголка. Отложил их в сторону, старательно блокируя все воспоминания.       Как он отмывал ванну от крови.       Как скрипела продергиваемая сквозь холодную кожу мокрая темная нить.       Как он бережно вымывал всю грязь, стараясь не тревожить ожоги и не навредить еще сильнее.       Стук костей и то и дело подкатывающий к горлу ком рвоты.       Долгие минуты, когда он с остервенением намыливал и тер руки, выскребал из-под ногтей засохшую кровь, не в силах избавиться от ее ощущения на своих ладонях.       Для того, кто пережил несколько эпидемий чумы, он, возможно, слишком брезглив, но это… это было другим. В теле взрослого человека примерно четыре с половиной литра крови. Так мало. Так много.       Без них оно кажется таким легким.       Тряхнул головой.       Это прошло, и это не повторится. Все хорошо — швы не загноились, кости, мышцы, связки, сухожилия, нервы почти срослись, пусть это и было чудом, и хотя бы об этом теперь можно не волноваться.       Они со всем разберутся. Вместе.       Вздохнул, на короткую секунду закрывая глаза. Нужно осмотреть швы. И только. Он должен сосредоточиться на этом.       — Слушай, ну серьезно, — громко начал он, подхватывая контейнер и выходя из ванной. — Тебе стоит поесть. Иначе тебя не хватит даже на то, чтобы строить хмурые рожи и нудеть. Что ж ты делать-то тогда будешь?       Но в комнате было пусто.       Только разворошенное гнездо одеял на диване.       Нахмурился тревожно:       — Герман?       Но тот будто растворился в воздухе.       — Ты покурить решил все-таки доползти? Герман?       Но на кухне его не было тоже.       Руки снова начали подрагивать, и он поставил контейнер на стол, чтобы не уронить.       Германа нигде не было.       Его всего лишь нигде не было.       О, Господи.       Его телефон по-прежнему лежал на диване у подушки. Не позвонить. Не связаться никак.       Он просто пропал.       На короткую секунду ему вновь почудилась земля и засохшая кровь под ногтями.       Нужно успокоиться. Вдохнуть и выдохнуть, и сосредоточиться. Точно. Он не слышал никаких посторонних звуков, пока был в ванной. Значит… Он сглотнул. Значит, это не было нападением. И вряд ли произошло что-то особенно ужасное. Нужно только подумать, что могло бы случиться еще.       Но пальцы дрожали все крупнее.       Но что-то тяжелое внутри душило и не давало дышать.       Он же… он же понятия не имел, с чего начать. Не было щелчка замка входной двери, ничего. Ничего, за что бы можно было зацепиться.       Пустое гнездо из одеял. Все еще теплое.       Горло будто сжала ледяная ладонь.       Мотоцикл по-прежнему стоял, припаркованный у подъезда. Герман без него никуда бы не ушел. Без чего угодно, но не без него. Он к этой рухляди прикипел душой и телом, сильнее, чем к чему бы то ни было, и…       Черт.       Он не может навсегда остаться один на один с этой квартирой, полной его вещей. Без него.       Только не так.       Но…       Рассмеялся нервно, и звук собственного смеха заставил его поежиться. Черт возьми. Господи. Что ему делать?       Что?       Что?       Не сразу понял, что в заднем кармане джинсов вибрировал телефон. Провел пальцем по экрану, не глядя, спросил глухо, не зная, что ожидать — рекламу или что-то во много, много хуже:       — Да?       Но ответил ему слишком знакомый смущенный голос:       — Эм… Привет.       Не знал, как не выронил телефон из рук.       Это злое, давящее изнутри исчезло так быстро, что он едва не задохнулся от облегчения.       — Где ты? Что произошло? Ты в порядке? Это далеко отсюда? Я приеду прямо сейчас, только скажи, куда. С тобой точно все хорошо?       Герман шумно выдохнул в трубку.       — Я… ты не поверишь. Я снова на той же стройке.       По губам расползлась улыбка, слишком похожая на истеричную.       — Ты шутишь.       — Делать мне больше нехрен.       — Ты так сильно понравился этим детишкам? Черт возьми, Герман, да они совершенно не разбираются в людях.       В трубке послышалось глухое неразборчивое ворчание.       Улыбнулся почти счастливо.       Сказал, не слушая, что он там говорил:       — Буду через пять минут.       Руки тряслись.       Он поседеет к чертям с этим идиотом. Седина ему не пойдет.       Но, Господи, ладно, он хотя бы живой.       И нет, ему совсем не требовалось много времени, чтобы собраться, захватить куртку и кроссовки и завести мотоцикл. Герман как-то проспорил и все-таки научил его водить, пусть и корча недовольную рожу при виде каждой его ошибки, и сейчас это казалось ему самым удачным исходом событий на свете. Уже второй раз подряд.       Путь до стройки он вспомнил с легкостью.       Мотоцикл оставил там же, где и тогда, вовремя вспомнив про необходимость вытащить ключ зажигания. Ворчит Герман, конечно, смешно, но дважды трепать ему нервы по одному и тому же поводу он считал дурным тоном. Неинтересно.       Из скелета, так и не выросшего в здание, доносились голоса.       Подошел поближе, прислушиваясь:       — Вы мне все еще должны сигареты, — звонко говорила какая-то девчонка.       — Курить вредно, — ворчал в ответ Герман, и ему пришлось закусить рукав когда-то давно забытого у него на квартире свитера, чтобы не рассмеяться вслух.       Девчонка фыркнула, явно не впечатленная его словами.       — Но вы же курите.       — Как видишь, я умер.       — Что, из-за курения?       — Нет, меня убили, но умрешь — поймешь.       — Вы прямо как моя мать. Только пошли еще дальше.       Герман хмыкнул.       — Я даже не знаю, оскорбление ли это сейчас было.       — О, ничего страшного, — ехидно ответила девчонка. — Пройдет время — поймете.       — Ага, — мрачно отозвался он. — Йохан, хватит торчать внизу и подслушивать. Я знаю, что ты приехал. Давай, поднимайся.       Усмехнулся широко: ну, еще бы.       Еще бы он не знал.       Но подниматься по лестнице без перил почему-то почти боялся. Да, он ему позвонил, да, попросил о помощи, но страх в глазах, недоверие — они не исчезли. Не могли пропасть так быстро. И вид этого, понимание, что причина всему — он сам, чем-то острым отдавалось прямо за грудной клеткой. Глупая мышца, качавшая кровь, как взбесилась пятьсот лет назад, так до сих пор и не успокоилась. Только хуже становилось. Или лучше. Кто бы ему объяснил.       Герман сидел на полу прямо напротив лестницы, прислонившись спиной к стене. Крылья безвольно раскинулись по обе стороны, подметая длинными перьями пыльный бетон.       Не придумал ничего лучше, чем сказать:       — Привет.       Он неловко дернул уголками губ в подобие улыбки.       — Привет.       Голос его все еще звучал надтреснуто, но лучше, чем несколько дней назад. Лучше, чем когда они говорили в последний раз.       — Я тебе тут, эм, вещи привез. Куртку твою и обувь.       — Ага, — как будто излишне резко кивнул он. — Спасибо. Тут довольно прохладно.       — Да, я… я тоже так подумал.       Повисшую между ними тишину можно было резать ножом.       Он не знал, что говорить. В голове было звонко и пусто.       Поймал себя на мысли, что начинает вспоминать, сколько могла бы стоить краска для волос. Так. На всякий случай.       — Это Эва, — показал Герман пальцем на молча сидевшую рядом с ним на полу пухлую девчонку-подростка, пристально рассматривавшую его в упор. — Хорошо вызывает демонов, плохо думает головой. Эва, это рыжее чудовище, про которое я тебе рассказывал. Знакомьтесь.       Коротко хохотнул, больше желая разрядить атмосферу:       — Он ужасно нелюбезен, верно, фройляйн?       Она невозмутимо пожала плечами.       — У всех свои недостатки. Вы сигареты привезли?       Закусил изнутри щеку, чтобы не расхохотаться, представив, какое у Германа сейчас будет лицо.       Это того стоит.       Это вообще всего стоит.       — Привез, — улыбнулся он во весь рот. — Прошу. Пачка неполная, не обессудьте, но ведь мой друг и должен был вам всего одну?       Эва важно кивнула.       Помятая упаковка перекочевала из кармана ей в руки.       — Это… — начал было Герман больше обескураженно, чем возмущенно.       — Мое, — закончила за него Эва, пряча пачку куда-то под джинсовую курточку.       Черт возьми, а эта девчонка ему нравилась.       — Давай, собирайся, — кинул он на пол рядом с Германом рюкзак. — Пора домой.       Это слово вырвалось из горла неожиданно просто.       Герман легко ухмыльнулся и полез доставать свои вещи.       Эва склонила голову на бок, глядя, как он пытался натянуть кроссовки.       — А как вы познакомились?       — О, очень просто, — пожал Герман плечами так, будто это не имело значения. — Он меня убил.       Она округлила и без того круглые глаза.       — Что?       — За то, что он меня изгнал, — любезно пояснил он, видя, что Герман не собирался ничего объяснять. — Ну, ты все? Давай руку. Вот так. Осторожнее… Да не ворчи ты, по лестнице ты точно сам не спустишься. Только упадешь и сделаешь себе еще хуже.       Его рука непривычной тяжестью лежала на плечах. Герман что-то пытался ворчать про проклятую телебашню, но без особого энтузиазма — сам он на ногах и правда стоял с трудом.       — Эва, — тихо позвал Герман, и та вскинула неожиданно серьезные глаза. — Не делай так больше. Призыв выдергивает ближайшего к тебе демона, и, поверь мне, тебе не всегда будет везти на нас. Договорились?       Она встала и пожала протянутую ладонь.       — Я не настолько глупа.       — А я не про глупость говорю.       Она поджала губы.       — Я поняла вас.       — Эва, это не шутки. Если ты начнешь забывать нас, не ищи новой встречи. Так и должно быть. Мир постоянно пытается стереть нас, и это правильно.       — Ой, да поехали уже, — возвел он глаза к потолку.       Какая-то часть его не хотела уходить. Возвращаться в квартиру обратно к неловкому молчанию и попыткам заговорить. Это тяжело. Он устал.       Но что-то ему подсказывало, что теперь все пойдет на лад.       Герман оперся одной рукой о сиденье мотоцикла, с сожалением проведя ладонью другой по рулю. Такой нелепый и смешной в этих своих клетчатых домашних штанах, в застиранной старой футболке с логотипом какой-то рок-группы, в потертой кожаной куртке, с черными стрижиными крыльями за спиной. Он скучал по нему — вот такому.       — Давай заедем куда-нибудь перекусить, — предложил он, не сводя взгляд с мотоцикла.       Улыбнулся краем рта:       — Думаешь, это хорошая идея?       Герман пожал плечами.       — Я не хочу пока домой.       — Как скажешь, — улыбка стала чуть шире. — Если хочешь, давай заедем.       Лет десять назад они задались целью прошерстить все приличные рестораны и кафе города, но сдались примерно к сороковому заведению. Герман любил поострее и со всей силой своего снобизма презирал фастфуд, а он любил средиземноморскую кухню и итальянские вина, и найти что-то, что устроило бы их обоих, оказалось непосильной задачей.       А еще эти таверны под старину.       И пивные, от которых Герман воротил нос.       Мрак кромешный.       Но пиццерии и маленькие бары, где по вечерам играли живую музыку, странным образом удовлетворяли их общие вкусы.       — Ты не пьешь, — поднял Герман на него мрачный взгляд, отрываясь от меню. — Ты за рулем.       Сморщил нос:       — Зануда.       — Если поведу я, будет еще хуже.       — Да понял я. Не начинай.       Зал кутался в сигаретный дым, как в плотное одеяло, а фоном играло что-то из классики восьмидесятых, не оставляя сомнений, почему Герману нравилось это место. В этом плане он был слишком предсказуем.       Герман выстукивал пальцами по столу неровную барабанную дробь.       — Я… слушай… — он отвел глаза, комкая в руках салфетку. — Спасибо.       Недоуменно поднял брови.       — За что?       — За все, — он нахмурился, сжав челюсти. — Я… Я не особо умею связно говорить, ты сам знаешь. Я вел себя, как скотина. Но я очень благодарен тебе за все, что ты сделал. И за то, что делаешь. Я… я понятия не имею, зачем, я не стою всей этой возни, но спасибо, правда. И… прости меня. Мне стыдно, очень. Честно. Извини.       Усмехнулся тепло и грустно.       Идиот. Какой же он идиот.       — Скажи что-нибудь, — нервно дернул он плечами.       Пятьсот лет.       С ума сойти можно.       — Все в порядке, — мягко ответил он. — Пей давай свой унылый безалкогольный чай, пока не остыл.       Герман фыркнул, уткнувшись носом в чашку.       Все в порядке. Теперь точно.       Герман, расслабившись, изучал взглядом посетителей, легко качая головой в такт игравшей песне. Напряжение все еще угадывалось в его позе, но почти незаметное, ушедшее. Он же лениво листал новостную ленту, больше желая убить время в ожидании заказа и наслаждаясь наконец-то комфортной тишиной, чем интересуясь происходящим в мире.       «Кладбищенский сторож поймал подростка за расхищением могил».       Замер, не зная, смеяться ему или пугаться.       Тронул Германа за руку, показывая ему экран телефона. Герман непонимающе вскинул бровь.       С фотографии на них смотрел перепачканный землей злой Ларс с лопатой.