Мой страшный сон

      Слабый электрический свет, совмещенный с тусклым мерцанием восковых свечей, создавал некую интимно-исповедальную обстановку в замкнутом пространстве без единой щели, напоминающей бы о внешнем мире. Комната представляла собой преимущественно склад пыли, но посередине на пьедестале молчаливо стоял массивный черный гроб, обитый бархатными бордово-кирпичными вставками, которые свисали серебряными каплями вниз. Крышка его была снята и облокочена на постамент. У дальней обшарпанной стены с полусорванными обоями тоже находилось что-то большое, однако тщательно скрытое от глаз исполинским покрывалом.       Ручка двери чуть заметно скрипнула, являя окропленный свечением мужской образ, который бесшумно преодолел расстояние в три шага и присел около неподъемной ноши. В мягкой обкладке покоилось обуглившееся и впавшее в забвение тело, покрытое многочисленными пепельными извилинами. Оно источало смешанный запах тлеющей золы и целебных трав. В грудной клетке, в самом сердце, торчал деревянный кол, выточенный и аккуратный. Мужчина было занес руку над усопшим, но, наверно, в раздумье сохранял ее пару секунд в невесомости. Опомнившись, он довел рваное движение до конца и с силой выдернул деревяшку из серой плоти — в его тусклых глазах читалось немое волнение и мятежная напряженность. С каждым его вздохом количество борозд все уменьшалось, эффектом домино кожа из сморщенной и неестественной превращалась в розовеющую свежую и эластичную, пышущую здоровьем. Как по волшебному заклинанию, иссохшее тело стало обретать женские черты: губы краснели, щеки по-естественному бледнели, ресницы начали трепетать. Девушка обессиленно приоткрыла рот, а затем и глаза, увидев перед собой потолок, стесняющий дыхание. — Здравствуй, сестренка, — монотонно и предвкушающе прозвучало откуда-то сбоку. — Клаус? — глазные мышцы нехотя сдвинулись, находя застывшее в одном положении туловище брата.       Кадык Клауса нервно поднялся и опустился — он ждал ее непредсказуемой, но важной для него реакции.       Затекшие за пару десятилетий члены вдруг со слабым упорным усилием впились в бортики саркофага, пальцы в агонии шкрябали дерево. — Ты, ты, — воздух выходил вместе с трудно дающимися словами.       Настала тишина, наэлектризовавшая каждую частицу в этой мрачной комнате. Красивые в фарфоровом отблеске руки Ребекки успокоились, она расслабилась, пытаясь не расходовать лишний раз жизненно необходимую энергию, потому как сейчас ей очень остро ощущалось вожделенное желание глотнуть хоть пару капель крови. Брат Ребекки резко встал, заглядывая в ее глубокие карие глаза. В следующее мгновение его пальцы со старанием сжимали тонкую кожу содрогающейся шеи. Кислород уходил, пока не ушел вовсе. Ребекка очнулась.       Слишком слышимое в ночной тиши прерывистое дыхание на пару с сердечным ритмом выбивало марш. Ее возбужденный взор беспорядочно блуждал по просторной комнате, убранной покровом ночи. Прохладные ступни опустились на дощатый пол, ладошки вжались в скомканное одеяло. На всякий случай она прощупала призрачно занывшую шею, что скорее было надуманно.                    Недошкольница встала, спать ей не хотелось — она вообще не имела потребности во сне, но без него время, которое и так казалось Ребекке бесконечным, еще более замедлилось бы — к счастью, темные синяки под глазами ее никогда не мучили. Из-под полупрозрачной шторки на окне пробивалось молочное сияние луны, которое своим заревом упало на сине-фиолетовое кольцо, состаявшее из множества граней. На цыпочках она пробралась в зал, уставленный дорогими антикварными безделушками, а потом к приоткрытой двери, откуда исходила неброская полоса освещения. Легким толчком дверь отворилась, открыв примечательную картину.       Кирпичный камин тлел, время от времени пропуская догоравшие искорки, комната была усеяна затертыми картами и книгами в кожаных переплетах, а сам Клаус Майклсон в сгорбленном положении облокотился на стол и вчитывался в бегущие строки чьих-то смазанных записок. Он обратил внимание на сестру, лишь когда та с осторожностью положила свою руку ему на плечо — так был поглощен загадочными рукописями. Прикосновение заставило читающего стремительно отложить тексты, будто в них скрывалось что-то непозволительное, запретное для Ребекки, отчего она в недоумении приподняла песочные дуги бровей. — Что это? — девушка с дурным, не вселяющим доверия подозрением уставилась на хрустальный бокал с закисшей кровью грязно-бурого цвета, на, вероятно, подобие магических символов, выделяемых толсто грифельным карандашом почерком Клауса. — Ничего, — с невозмутимым видом парировал он. — Что это? — раздраженно вторила она. — Книги, карты, стол, а это карандаш, — кончиками пальцев повертел его перед ее носом. — Ты издеваешься, — младшая Майклсон не оценила по достоинству отменное чувство юмора. — Ведь не просто так сюда приехал, верно? — Ты, конечно, очень приставучая, но нет. Я сюда приехал просто так. — А ты не умеешь врать, — обиженно обранила она, уже собираясь уйти, когда гибрид схватил ее за локоть, желая донести то, что разговор не закончен. — Я пока не могу тебе об этом рассказать, но подожди — ты все узнаешь, — эти слова прозвучали с ободрением, даже на секунду почудилось, что холоднокровное ее сердце налилось человеческим теплом хороших эмоций — так, по крайней мере, представлялось из-за сотен прочитанных людских романов. — Обещай. — Обещаю.       Вампирша плюхнулась в обмякшее от долгих лет службы кресло у камина, обтянутое некогда крокодильей кожей. Клаус оставил свое занятие, подсев напротив нее в такое же, но более промятое под его тяжестью кресло. — Проголодалась? — озорной огонек вспыхнул в многозначительном взгляде. — М-м-м, даже не знаю, — пыталась юлить она. — Если ты угощаешь.       Поняв друг друга без дальнейших слов, Майклсоны в момент очутились на свежем, пропитанном стрекотанием насекомых воздухе. Вокруг развернулся степенно покачивающийся под дуновениями ветерка, безмятежный купол леса, отгораживающий одиноко стоящий на опушке дом от частого посягательства современной цивилизации.       Дому, в котором обосновались обыкновенно странствующие сестра и брат, было порядка шестидесяти лет: в послевоенные годы, когда обстановка более-менее утряслась, один из местных жителей воздвиг здание, служившее приютом для брошенных, обреченных раннее на одиночество сирот.              Деревянная постройка с выходом на самой крыше возвышалась на два этажа, потому и детей было немного — одиннадцать-тринадцать душ. Место выбрали неслучайно, на окраине города, чтобы воспитанники уединялись с природой, познавая таким философским образом самих себя. Во главе дома стояла жена того мужчины, построившего сиротскую обитель, властная и сухая женщина, какой сделала ее жестокая страшная война. При этом к своим негласным обязанностям она относилась с большой ответственностью — хоть к детям сильно не привязывалась, учила их всему, что сама умела: шить, писать, читать.       Дети по необъяснимым причинам стали пропадать один за другим, но все — без вести. Лишь одна девочка каким-то образом выжила, ее отправили в город, а затем она и сама уехала подальше от этих мест. Чернявая, как хитрая ворона, она была странным ребенком, жаловалась на диких зверей с острыми клыками, что бродили по ночам, на злых духов, что посещали ее. Ей никто не верил. С тех пор о ней никто ничего не слышал, да и померла б она уже.       Муж с женой в одиночестве покинули этот мир, а дом все называли проклятым, даже подходить к нему боялись. Видимо, именно по этим меркам Клаус выбирал место их остановки. Зато здесь было спокойно и безопасно, так что Ребекка и Клаус могли без зазрения совести привести сюда пару-тройку загулявшихся людишек и испить живительного человеческого нектара.       Группа выпивших подростков зомбически пересекала извилистой диагональю пустующие улицы. На часах показывало около двух часов ночи. Две фигуры, скрытые тенью, не спеша направились к юношам, наверно, до тех пор весело отмечавшим день рождения кого-то из компании. С пьяным изумлением, выражаемым в трезвом виде обычно более красочно, подростки покосились на подошедших незнакомцев. — А в чем…собственно…проблема? — заплетающимся языком выдал один из них. — Ни в чем. Отдыхаем, — сказал гибрид в своей таинственно очаровательной манере. — Ночь только начинается, а сейчас вы все пойдете с нами.       Ребекка была в большом предвкушении предстоящего ужина, аж желудок сводило в тугой комок. Никлаус держался превосходно все то время, что они вели четверых парней до их скромной хижины с забитыми на полдома окнами. Он привык к подготовленной по всем правилам трапезе, при которой наличие явных улик минимализируется, правда, всего лишь полдня назад ему пришлось пренебречь своими принципами из-за невовремя разыгравшихся братских чувств. Был настолько зол, что убил новую однокашницу Ребекки прямо на ее глазах. Это оказалось очень недальновидно, но никто их не видел, что не автоматически даровало им невиновность, но все же не делало в упор виноватыми. — Проходите, дорогие гости, — начинал ядовитыми фразами плести сети вокруг их ушей Клаус. — По какому поводу собираемся? — он растянулся в зале на отцветшем диване, снисходительно обращаясь к бедолагам, растеренно остановившимся посредине комнаты с отсутствующими лицами.       Ожидающая красочного представления сестра оперлась об дверной косяк, ожидая дальнейшей игры.       Действительно, у одного из парней был праздник, считай, уже вчера. — Сейчас мы поиграем в игру, которая вам точно понравится, — нет причины говорить правду, если на следующее утро об этом никто и не вспомнит.       Гибрид внезапно вплотную приблизился к имениннику, окидывая жилистого паренька взглядом, полным животного желания, на что тот никак не реагировал, находясь под влиянием чар. Майклсон невесомо провел по мягкому загривку, приблизился томным ртом к щетинистой щеке, спускаясь ниже и опаляя дыханием выступающие ультрамариновые венки. Затем руки его сжали молодое тело сильнее, а удлинившиеся клыки с характерным звуком разрывающейся плоти вонзились в шею юнца и не извлекались до тех пор, пока гибрид своими ладонями не начал ощущать мышечные спазмы жертвы. С разгоряченной легкой эйфорией миной он пригласил присоединиться первородную вампиршу, все это время почтительно сдерживающую себя. Девушка взяла и повела к себе наиболее симпатичного на ее взгляд школьника, с которым, вероятно, завтра она пересечется, но он ее не вспомнит. — Целуй меня и не останавливайся, — приказала она с шаловливой улыбкой, когда захлопнула дверь в комнату.       Мальчишка покрывал тело бессмертной бесчисленными поцелуями, нежными, иногда напористыми, но бесчувственными. Ведь это происходило не по его воле — он только так думал, если вообще у него в голове в эти минуты вертелись хоть какие-то мысли. Все это только создавало иллюзию веры в то, что Ребекка может быть любима, лелеема кем-то. Это была лишь прелюдия к ужину, которая одновременная заставляла Ребекку утонуть на чуть-чуть в пока пустых грезах.       Задумавшись, девушка отстранилась от прокусанной кожи как раз в тогда, когда человек начал терять сознание. — Забудь, — тяжело выдохнула она, глядя в безучастные глаза.

***

      Следующее утро выдалось нелегким для Кэролайн. Сначала, когда вела сложную беседу сама с собой, она не даже не думала о возможном возвращении туда, где на ее глазах сутки назад произошла откровенная небылица, в которую, расскажи она, никто бы не поверил с отсылкой на прогрессирующее сумасшествие. Но которая раз за разом всплывала в разгоряченном мозгу. Ожог, оставшийся от беспардонного сжатия ее запястья с браслетом вспыльчивым незнакомцем, куда меньше волновал Форбс, чем то, что близких подруг подвергли самому настоящему гипнозу. Теперь еще Кэролайн побаивалась новенькую и была частично уверенна в причастности Ребекки ко всем этим странным делам.       Хотя, может, Ребекка сама стала беспомощной жертвой, может, он злостно манипулирует ею и ей надо помочь? — с относительной решительностью заключает она наконец.       Девушка по обыкновению принимает утренний туалет, наносит свой обыкновенный макияж, но из зеркала на нее глядит не вечно веселая и неугомонная Кэрол, а бледная и удрученная жизнью девица. Взор ее в очередной раз задевает металлический браслет, она припоминает, что бабушка говорила на его счет: — Держи, — крепко сжатые старческие руки вложили в детские на первый взгляд простое, ничем не примечательное украшение. — Что это, бабушка? — с любопытством прощебетал голос девочки. — Это — комариный оберег, — маленькая Форбс будто не расслышала. — Что? Он защитит меня от комаров? — задумчиво спрашивала она. — Будет, и от нечисти всякой будет защищать, — морщинки подобрались в улыбчивых уголках старческих глаз, женщина погладила девочку по хорошей головке, льнущей к заботливой руке.       Когда старушка говорила о нечисти, внучка воображала невидимых злых духов, тех, которых все ищут и ищут экстрасенсы в своим популярных телепередачах. Но лишь сейчас Кэролайн сопоставила слова с фактами, и перед ней открылись новые, неизведанные ранее просторы. Браслет каким-то магическим образом спас ее от внушения. Но, почему прожег кожу, объяснить не могла.       Цветом настроения Форбс выбрала серый. Короткое серое платье, расширяющееся от тонкой талии, не вульгарно подчеркивало девичьи окружности, образ дополняла яркая малиновая сумка-верная спутница, никогда не подводившая свою хозяйку. Куча времени уходила на укладку, однако Кэролайн, ставшая в прошлом году Мисс Мистик Фолс, и в этом терять хватку была не намерена. Ее однозначно можно назвать красавицей, пускай, со своенравным характером.       Шлифует образ переливающимся блеском, отправляется в школу, надеясь, что с Еленой и Бонни все в порядке.       Их она замечает по дороге в школу, как это всегда бывает. Подруги встречают Кэролай с той утренней ленцой, какая не отпускает их с самого пробуждения, раздражает и одновременно успокаивает девушку — видно, им хорошо спалось, и они даже не ворочались во сне, умиротворенно обнимаясь со своими пуховыми подушками. По пути Елена успевает расчесать волосы цвета воронова крыла, а Бонни — припудрить смуглый носик.       Кэролайн, смотревшая куда-то вдаль, обдумывала свои дальнейшие действия, как она якобы не специально найдет Ребекку, как новенькая будет ей отвечать: честно или уклончиво. Но Ребекку долго искать не пришлось, ведь она сама нашла Форбс.       Ослепляюще красный кабриолет подрезал трех девушек неподалеку от школы, так, чтобы не было явных свидетелей. Кэролайн повернулась на в пол-оборота, тут же встретившись с парой сверкающих с солнечным отливом глаз. Тех, что донимали ее этой ночью, не давая скоро уснуть. В них читалась та самая надменно обольстительная ухмылка, что примеряют отпетые злодеи в голливудских фильмах. Форбс, словно зачарованная, не могла отвести застывшего взгляда, однако ей оказала услугу уже знакомая девушка, сидевшая на пассажирском сидении и осчастливленная появлением ее вчерашних знакомых. — Привет! — с прекраснейшим настроение воскликнула Ребекка, — Клаус, знакомься, это мои новые друзья. Бонни, Елена и Кэролайн, — назвала и указала она всех, но на Кэрол девушка взглянула с некой виной.       Бонни и Елена улыбчиво поздоровались с подъехавшими, но Форбс смотрела на них с неуверенностью и неприкрываемым удивлением. — Это мой брат, — Кэролайн в тихом ошеломлении приоткрыла красивый рот.       Ее брат, подталкиваемый, конечно, сестрой, приотпустив руль одной рукой, бросил свой взор на девушку и, шевеля точеными мускулами скул, процедил: — Прошу извинить меня за вчерашнюю бестактность, Кэролайн, — смаковал он ее имя, а затем взял сконфуженную Форбс за руку, поднес к губам тыльную сторону и, испытующе посмотрев снизу вверх, сначала в небесные глаза, потом на серебряный браслет, поцеловал нежную белую кожу с сетью петляющих синими паутинками вен, бешено пульсирующих. Откланявшись, Клаус развернулся и уехал куда-то в обратную сторону, а Ребекка последовала с новоиспечёнными подругами, веселая и довольная.       Страх перед неизвестностью — вполне обыкновенное чувство, свойственное человеку. Тем более, когда риск может быть неоправданным.