Розовая тень

…пули семи калибров бьют с большой дальности. Открой глаза, пусть они расширятся. chase atlantic — paranoid

      Подыхать пережравшей молью в тёмных углах шкафа, подстреленным грачом или отравленным первитином маргиналом в зассанном подъезде. Подыхать жалкой живностью и полыми предметами, но никогда человеком. Изничтожаться, обезображиваться и разлагаться никем, деморализоваться и терять естественный облик; и хищник с воспалёнными глазами, и жертва с крупными рыхлыми ожогами и омертвевшей кожей.       Рита Кавинская присоединяется к Спецназу тридцатого декабря две тысячи шестнадцатого года, когда под ногами хрустит снег и головная боль перестаёт атаковать мощной пульсацией. Она бы встретила Новый год в полном одиночестве в защищённой панелями квартире, как в свои подростковые годы: без алкоголя, без праздничной еды, сидя на балконе в лютый мороз. Однако последний раз Рита отмечала девять лет назад, однокомнатная была продана девять лет назад, и женщина зацикливается на цифре «девять», будто в ней есть значение.       Девять, девятнадцать и двадцать девять: слишком много буквы «д». Звуки такие резкие, такие долбящие по мозгу, как удары висками об углы кровати или резкие толчки на обеденном столе, когда ножки стучат по плитке. Проклятое «динь-дон» гомоном проносится по комнатам, когда кто-то из соседей вновь собирается пожаловаться на шум. Затем «дочь» и «дура» становятся синонимами, и Рита радуется, что после учёбы в военном университете и службы в армии ей предоставляется возможность покинуть Россию. Только она всё равно мыслями застревает в Чите на Профсоюзной, в квартире «401».       Перевод в Спецназ возвращает в русскую реальность с русскими людьми, от которой Рита успевает отвыкнуть. И сейчас женщина охраняет базу в Казахстане, смотря на поваленные и ломающиеся деревья, на людей, сливающихся с мертвенностью окружения, и дышит глубоко, чтобы зимний воздух щипал ноздри. Чтобы цыпки оставались на руках и щеках, чтобы к стопам не поступала кровь.       Бесконечная ледяная боль — мёд по утрам на голодный желудок. Обыденно и полезно, делает организм сильнее. Но Рита хочет, чтобы мозг превратился в кусок льда и осколками разлетелся, растаял и спустился к кишкам, чтобы позже выйти из ануса. Высрать свои охлаждённые кусочки, избавляясь от зыби цикличных воспоминаний, остаться с пустотой внутри и сгнить обескровленной. Женщина каждую ночь с двух до четырёх сидит в общей комнате и курит; вот бы потушить о свою кожу окурок, вот бы зажжённой зажигалкой провести по бедру, вот бы завтра захлебнуться кровью. — Воняет.       Кавинская не вздрагивает из-за чужого голоса за спиной; женщина сидит на табуретке, поджимая под себя одно колено. Этот человек приходит часто недовольный, строгий и неспящий, что действует Рите на нервы. — Ты типа будильник заводишь, чтобы притащиться сюда? — она поворачивается, делая затяжку. — Есть улица. Есть комната, где ты спишь. Куришь по несколько часов, дым уже, блять, в стены впитался, — его голос стальной, кошмарный. — За здоровый образ жизни? — приподнимает уголки кривых губ, стряхивая пепел в консервную банку. — Я, как видишь, нет. — Вижу, — Никто делает шаг вперёд. — Я тебе ещё в те разы говорил курить в отведённом для этого месте.       На его лице поношенная балаклава — Кавинская не знает, как мужчина выглядит. Её забавляет его речь с английским акцентом, забавляет скрытие внешности и завуалированные угрозы. — То есть ты такой ложишься спать после тяжёлой миссии, — женщина поднимается с места и подходит ближе, ненароком цепляясь безучастным взглядом за его изрезанные ножами руки, — снимаешь свою балаклаву, футболочку… А затем, как чувствуешь запах курева, встаёшь, надеваешь футболочку и балаклаву обратно и прёшься сюда, чтобы поругать меня?       Насмешлива, холодна и, кажется, бесстрашна. — Зачем маску-то надевать даже ночью среди своих? Это как скинхеды, которые воровали водку и огурцы в круглосуточном возле моего дома, — оказывается близко; от неё пахнет сигаретами и йодом. — Так ты вор или просто страшный? — Следи за языком, — его слова могли бы распилить её пополам, — иначе я вырву его. — Но я правда не понимаю: ты единственный, кто по ночам шастает в таком виде. А если ссать хочется? Тоже надеваешь?       Никто закипает из-за спеси Риты, из-за её нахождения рядом, поэтому мужчина несильно отталкивает от себя женщину. Но он не ожидает ответного толчка, что бесит его ещё больше. — Руки не распускай, — выразительные скулы Кавинской напрягаются, — Мне абсолютно похуй на установленные тобой правила. Не мой начальник.       Никто стремительно движется в сторону Риты, однако женщина не делает шаги назад и остаётся стоять на месте. Из-за этого их тела соприкасаются, ещё немного и они бы могли услышать биение сердец друг друга. Он дышит размеренно, но громко; её хронически-красные от бессонницы глаза смотрят в его хронически-красные от многочисленных травм. Общее молчание ощущается странно, учитывая внезапный физический контакт. — Драться будем? — Рита не собирается разжигать конфликт всерьёз. — Курить на улице, ясно? — чеканит Никто, отходя от неё.       Его тошнит от едкого запаха: сразу вспоминаются ожоги слизистой горла. Хочет избавить себя от прилипшей к органам золы, однако не прикладывает усилий очиститься. Никто презирает тупых и наглых, а Рита, не услышавшая его с первого раза, осмеливается дерзить и смотреть вызывающе без должного уважения.

Рита, Рита, Рита… она может нам понравиться.

— Заткнись нахуй, — Никто снимает балаклаву, садясь на свою койку и жмуря глаза.       Надеется, что голос внутри черепной коробки однажды выветрится, что запертый человек сдохнет и наконец оставит его. — Просто, блять, заткнись, — мужчина закрывает уши руками, хотя знает, что это не поможет.

В первую очередь работа, да? Я заебался.

      Оказывающая «пассивное влияние» личность по имени Андрей, выполняет функции паразита, несмотря на то, что ранее была основной. Никто подавляет слабого и униженного, готов плеваться в него и топтать ботинками, лишь бы тот перестал заявлять о себе. — Ты ничтожество, — Никто всегда напоминает об этом, будто разговаривает не с самим собой, а с надоедливым соседом по комнате.

Как и ты. У меня хотя бы имя есть.

      Андрей прав. То, что произошло, было с никем. С жалким безымянным предметом, лишённым рассудка и чувств. — У тебя оно было.       Никто ложится на кровать, старается другими мыслями перебить голос Андрея, однако тот сам замолкает, вскоре позволяя мужчине уснуть.       Психогенная амнезия полностью лишает Никто и Андрея воспоминаний о побеге из плена, при этом делит произошедшие ужасы на двоих, принуждая помнить каждого о жестоких избиениях. Как издевательство разума дробиться на две части, выбирать «защитника» и «жертву», однако резать полученную боль напополам. Временами появляется будто бы самая отстранённая личность, — третья — которая является пустотой, но Никто-Андрей ошибаются, будучи пленёнными свойственной расстройству деперсонализацией.       Для Никто ничего нет, никого не существует; всё либо пластиковое, либо спалённое, как части его тела. Порой признаёт раздвоение личности как диагноз, однако не собирается брать отпуск и записываться к психиатру; проще быть «ебанутым военным», как и многие здесь, выполнять свою работу, путать день с ночью и сны с действительностью. Давить слабака Андрея несложно: он недостоин брать контроль, ему следует забиться в самый тёмный угол и подумать о своём поведении.       Обосранный безмозглый ребёнок, выросший в такого же обосранного парня, с чего-то вдруг решившего защищать людей и родину. Как был тюфяком и козлом отпущения, так им и остался, — неудивительно, что Андрей попадается врагам и терпит бесконечный позор.       Неудачник, гнида и размазня.       Но Никто не такой.       Никто сильнее, сообразительнее, смелее.

Смешно. Мы же одно целое.

      Следующие дни проходят однотипно: разведка, охрана. Третьесортная личность в голове молчит, и это позволяет Никто сосредотачиваться на дальнейших рабочих целях. В одну из ночей мужчина полностью теряет терпение, когда в коридоре пелена из сигаретного дыма жжёт глаза. Идёт в общую комнату, видит Риту; женщина сидит у открытого окна, на её плечах камуфляжная куртка. — Я окно открыла, — Кавинская догадывается, кому принадлежат шаги. — Ты настырная, — опирается на косяк, скрещивая руки на груди. — Это не всегда достоинство. — И не всегда недостаток, — тушит окурок, закрывает окно и поворачивается к Никто. — К слову, спасибо за свидания. Так романтично, конечно, с тобой в такое время тусоваться. Никто больше не приходит, но Никто приходит, — Рита посмеивается, однако остаётся равнодушной. — Прости за каламбур. — Я вызываю смех? — когда она собирается пройти мимо, мужчина преграждает ей путь рукой.       Рита игнорирует Никто, пытается протиснуться — безуспешно. Из-за столкновения с её плеч куртка падает на пол, и Кавинская замечает, как его пронизывающий взгляд смурых глаз от женских губ опускается вниз по шее и ключицам, останавливается на груди. Женщина в майке, у неё слегка смуглая, оливковая кожа, хорошо развитая мускулатура и лицо, похожее на морду куницы, которой свернуть шею, — плёвое дело. — Так бы и сказал, что подкатывать планировал. Что-то не очень выходит, кстати, — поднимает вещь, — Но я вся внимание.

Она мне нравится.

— Знаешь, — Никто наклоняется, — самое опасное сочетание в человеке — это глупость и дерзость. Легко ненароком нарваться на неприятности. — Красиво сказал. Опять с угрозами, но… — недолго хранит молчание, чуть тянется к нему, — меня это заводит. — «Заводит»? — Никто ошарашен, её неуместный флирт — неожиданный и мутный. — Ближе к делу. Ты пялишься на меня, ходишь вокруг да около. Пристал с этими сигаретами, — ни по тусклым эмоциям, ни по сухим телодвижениям непонятно, шутит ли она. — Хочешь секса? Я согласна.       Никто трудно распознать возникающее чувство. Не бабочки в животе, скорее смесь мозглого презрения и обострённого интереса, стекающая по желудку.

Я тебя хочу.

— Я тебя не хочу. — Да? Ну, знаешь, одиноко, все дела. Некоторые трахаются, люди всё-таки. Два месяца тут ещё быть, — вздыхает удручённо, — Передумаешь — скажи.

Конечно, лучше же в ладошку дрочить, да?

— Займись работой.

Ну долбоёб…

— Заткнись! — неожиданно через какое-то время добавляет Никто, из-за чего Рита непроизвольно дёргается. — Я и молчала, — не напугана, но озадачена. — Чего орать-то? Отказался и хер с тобой.       Ему в какой-то степени мерзко от предложения, тем не менее Андрей говорит верные вещи. Гордо отказываться от секса с привлекательной женщиной, а потом мастурбировать в своей кровати в полной тишине, — удел заносчивых одиночек. Никто осматривает Риту с ног до головы, медля с ответом. — Дашь пройти или нет? — она кладёт свою ладонь на его предплечье, и из-за этого непредвиденного действия пальцы мужчины соскальзывают с дверной арки.       Уходит, и Никто раздражённо выдыхает, осознавая, что женщина так и продолжит отравлять здешний воздух.       У Риты свой мотив. Из-за болезненной установки в голове Кавинская не может не хотеть боли. Она обязана пожизненно быть сокрушённой с окровавленными бёдрами и болью внизу живота, обязана реветь тварью и царапать кожу до мяса. Именно поэтому ей кажется, что почти все солдаты жестоки в сексе, что этот бесячий Никто заставит её тело изнывать. Куриное филе будет стоить дороже, чем её плоть, и Рита хочет убедиться в этом вновь.       Он приходит следующей ночью более разговорчивый и расположенный к общению. Изменение в поведении ощущается, однако Рита не собирается копаться в этом. Мужчина подходит всё ближе, нацеленный взор пустых серых сфер кромсает её тело на части; Кавинская предчувствует, что будет дальше: похоже, Никто меняет своё решение. Никаких поцелуев, — и дело не в мешающей балаклаве — никаких объятий или прикосновений. Сразу насухую, без мыслей о возможной беременности или заражении венерическим заболеванием. Лишь мужские руки на её боках, пока та стоит к нему спиной и терпит боль, как и всегда терпела. Ни стонов, ни тяжёлого дыхания, как должно быть в здоровом правильном сексе, — ничего. Даже животные спариваются менее травматично. Он вынимает член из влагалища и кончает, оставляя сперму на полу, следом небрежно вытирает тряпкой и размазывает остатки подошвой. Молча уходит, и Рита идёт в душевую, раздевается, включает воду и садится на кафель.       Всё как с девяти до девятнадцати в квартире «401» с отцом-правозащитником. Сразу же в ванную, чтобы выблевать малые остатки ужина, смыть белую слизь с ягодиц и подставить лобок к крану с горячей водой, чтобы хоть как-то унять боль. Обездушенный объект с отверстиями для «снятия стресса», «наказания» или «проявления любви». Разные причины, одинаковые последствия.       Рита не может иначе справиться с травмой. Ей кажется, что возобновление похожих эпизодов улучшит её состояние, однако Кавинская ошибается и не до конца признаёт проблематичность своих отвратительных желаний. Без помощи специалиста трудно понять, что требует тело и разум, — женщина заменяет фигуру насильника фигурой навязчивого вредного товарища по отряду, но от этого не становится лучше. Никогда не становится лучше.       Никто просыпается, на мгновение теряясь во времени и пространстве. — Я же блять… — медленно осматривается, не понимая: вчера Никто был на складе, проверяя прибывшие запасы, сейчас же за окном утро.

Ты не такой охуенный, каким себя считаешь. Проебал момент.

      Андрей редко проявляется, и если ему это удаётся, Никто приходится собирать по крупицам не принадлежавшие ему разбитые воспоминания.

Вспомнишь со временем.

      Будни Никто идут упорядоченно, отрывками мелькают события, произошедшие не с ним в одну из ночей. Кавинская часто на него поглядывает и в свободное время подходит, чтобы сказать: — Слушай, мы можем встречаться если что в моей комнате, — на улице минус двадцать, всё такое давно увядшее, без намёка на жизнь.       Мужчина стоит прямо и напряжённо сжимает рукоятку автомата. Он бы хотел, чтобы постепенно восстанавливающаяся память показала ему всё что угодно, но не близость с этой женщиной. — Зачем? — не понимает Никто, смотря в другую сторону. — Ну, мы же договорились расслабляться вместе, — Рита морщит лицо из-за удивлённого недоумения. — Когда? — вопросы короткие и жёсткие, однако мужчина действительно мало что помнит по поводу их взаимодействия. — Когда у нас был секс, — мороз снова колет щёки, на волосах Риты иней; Никто наконец поворачивается, чтобы взглянуть на собеседницу. — А, — неуверенно говорит он и прокашливается, — тогда… — старается казаться невозмутимым, хотя на самом деле сбит с толку. — Слушай, посмотрим по ситуации.       Рита выдавливает из себя короткий смех. — «Посмотрим по ситуации»? Это по какой же? — женщина молчит недолго, следом хлопает его по плечу, — Ладно, буду у себя, ты помнишь.       Когда чувствуешь внутри нечто инородное, начинаешь бояться. Для Никто признать малый страх из-за любого контакта с женщиной — жуткий стыд. Для Риты признать малую фиксацию на этом мужчине — беспредельный ужас.

Не пойдёшь ты, пойду я.