Розовая тень

…кровь постоянно капает ей в глотку, трудно стереть эту улыбку с её лица. chase atlantic — beauty in death

      Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино. И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три об одном. Её безличная сила, жалящая весть да пожизненное покаяние; тысячная мольба пред Иеговым и столь чистая красная краска на зубах. Опресноки и сухое красное вино, почтение смерти пророка, праведные наказания без постных пряников и обтирание солью грешников.       Лиля высовывает язык, и на его кончик кладут кусочек маца, она напитывает его слюнями, следом глотает. Лиля хлопает в ладоши и смеётся, когда печаль сжирает органы, кормится своими слезами, стоит радости заполнить сердце. Лиля любит бояться и ударяться о предметы, когда вокруг очень много свидетелей, ошибаться и быть управляемой.       Только сейчас, во время теракта, Верданская женщина не сидит на полу, а стоит, потешаясь над ним, над ситуацией, над собой.

Теперь Бог и мне послал испытание.

      Шестого апреля после захода солнца здесь должно было пройти торжественное собрание в арендуемом помещении на стадионе — единственное выделенное, которое разрешили для проведения Вечери у Свидетелей Иеговы. Террористы рушат все планы, воплощая в реальность собственные кровавые, Лиля же, как и многие сектанты, оказывается в плену и прикидывается жертвой, словно не блаженствует из-за чужих слёз, бешеного ора и устрашающей пальбы.       Первый день, второй. Наблюдает за их вожаком, понимает русскую речь, так как её отец был русским, временами будто провоцирует Макарова обратить на неё внимание. Одержимая, нелогичная, бесстрашная женщина из Варна, несущая в своём сердце беззаветную веру да рабское послушание. Тянется к всемогущим и жестоким с глазами божественных, играет не по правилам и целуется со Смертью.       Третий день, четвёртый. Преследует Макарова, думает прибиться к ним, в конце концов начинает разговор с ним, то просит о помиловании, то лукаво приподнимает уголки губ; до сих пор живая, борзая, Владимир и в самом деле задерживает на ней взгляд.       Вдвоём, в одном помещении. Называет своё имя, не боится показаться полнейшей идиоткой и получить ножевое. Ёбанные сектанты. — Ты есть Господ Иегова… или же посланник Преисподней?       Её медленное дыхание пронизывает даже плотные кости. — Мужество как гордыня, когда войной дышишь, — один шаг в его сторону. — Справедливость в рясе чревоугодия, стоит в рот взять кусок мяса с кровью.       Глаза Лили с бледным золотом чертят кривые линии на измождённом лице Макарова. — Благоразумие — это зависть, в которой очень много зеркал, и ты смотришь в них, любуясь, — становится ближе, почти вплотную. — Надежда превращается в уныние, как и вера в жадность. У любви нет сердца, но блуд стонет, — ладонью проводит по паху Владимира, надавливая, после чего тот внезапно хватает её за светлые короткие волосы и оттягивает голову назад.       Молитвы фанатички, произносимые торжественным тоном, не обращены к небесам, а звучат отголосками инфернального договора. — Да… — самодовольно протягивает. — И, конечно же, гнев, ведь… потеряна умеренность. — Ты больная, — Макаров любуется, берёт во внимание крестообразный шрам на её щеке, длинный нос с заметной горбинкой и крапинки веснушек. — Семь смертных грехов и семь добродетелей… ты так мерзко пахнешь, первый всадник Хаоса.       Лиля умело даёт повод сначала возбудить в нём желание сделать дыры в её плоти, а затем облиться сладкой водой сказанных слов. Тешит раздутое эго, зализывает и перелизывает; усердствует, но выглядит такой спокойной, что Владимиру кажется, будто сектанты, как она, пьют всякую травяную дрянь, чтобы увидеть своего ненаглядного Бога. Такая захмелевшая, помешанная и одновременно фарисейская. Постоянно полуопущенные веки, словно действительно курит крэк, напивается палёным коньяком и в оргазме выкрикивает религиозную херню.       Он тоже своего рода фанатик. — Как же хорошо, когда в тебе видят лидера, завоевателя… — другой рукой поглаживает его крепкое запястье, впиваясь ногтями в выпирающие вены. — Идола. — Когда контролируешь то, во что верят люди, контролируешь мир.       Как же зазнаётся, как же вкусно варится в собственном превосходстве. Сам Отец, Слово и Святый Дух. — В сектах тоже так говорят…       Макаров ловит Лилю на слове: сектанты, как правило, никогда не признают, что находятся в секте. Но кажется, что она и хочет, чтобы тот ловил её на слове. — Упс, — нездорово хихикает. — Я в секте что ли? Да простит меня Иегова…       Он всматривается в её крупные черты, мгновенно примечая: — Что это такое вообще, а? — тон смягчается, звучит совсем ненатурально. — Разве твой драгоценный папа разрешает так портить лицо? — пальцы пробираются сквозь сухие пряди, один из них касается лба, обводя маленькую татуировку в виде паука на влажной коже.       Макаров не нежный, не заботливый, завуалированно издевается да хочет покалечить, и радиационная опасность, от него исходящая, забивает её поры. Но Лиле всегда были интересны мутировавшие из Чернобыля. — Ego eram iustus habens sexus cum daemonibus.       Он ни черта не понимает, только изучает, следит за движением тонких губ. Над бровью женщины надпись «sinner», под глазом рисунок таблеток — как её вообще впустили в круг верующих? — Я слышал, что Свидетели Иеговы невинны, однако ты не стыдишься, — намекает на предоставленную ласку его члена, на неоднозначное поведение и ощутимое помутнение рассудка Лили. — Самое главное — раскаяться, — отодвигается от мужчины и садится на накрытый стол в честь празднования Вечери воспоминания Христа, задевая заранее приготовленные бокалы с вином. — А ты раскаиваешься, что испортил наш единственный праздник? — Нет, — честно отвечает Макаров, идя в её сторону. — Должен? — Тогда не быть тебе в нашем Вефиле, не получить прощения, — Лиля пускает переливчатый смешок, устраивается на столике поудобнее, словно дожидается, пока Владимир дойдёт до неё и пристроится между бёдер.       Мужчина не осознаёт, что это она крутит им, его желаниями, манипулирует и преследует определённую цель, чтобы точно так же восполняться нехваткой получения мерзкого удовольствия. Только Лиля умеет держаться на контроле своего тщеславия, Владимир — нет. Ему бы ошейник на шею, чтобы вовремя тянуть на себя, тем самым передавливая горло, — пусть закатывает глаза и задыхается, знает своё чёртово место, а после срывается с поводка и пережёвывает чужие хрящи. — Ты… не боишься? — кладёт руки на ноги, сильно сжимает, щипает за мясо. — Разве не понимаешь, что мы здесь одни, а мне не составит особого труда и сожаления подставить к твоей челюсти пистолет? — Тебе незачем меня убивать, — поддаётся вперёд. — Пока что.       Притягивает Лилю к себе за шлёвки её джинсов, принимая прозрачное предложение. Не волнует ни знакомство в пять дней, ни сложившаяся ситуация, ни священность места; жить этой секундой без плана и сношаться на алтарях, как дикие твари без преклонения перед высшими — великий псалом для двоих. — Ты права, — Макаров не гладит тело, наоборот надавливает и выкручивает кожу. — Пока что.       Пристраивается между раздвинутых ног, держит пальцы под грудью и концентрируется на губах Лили. Даже не целует, а вгрызается, травмируя их зубами, однако женщина моментально отвечает на поцелуй, сразу же впихивая свой язык ему в рот. — Прямо так, да? — усмехается, осматриваясь. — Ты же не из них, верно? Тогда какого хрена… — Люблю обожествляться.       Владимир замечает, что ответы Лили никогда не совпадают с его вопросами. Синхронно отбитая на голову, синхронно поразительно проницательная — говорит сущий бред и приправляет его мудрёными недомолвками. Женщина облизывает его губы, вновь углубляет поцелуй, покусывая их. После окончания между ними остаётся тонкая нить слюны, затем Лиля шепчет: — Вода, — опускает ладонь на его грудь, чувствуя учащённый ритм сердца из-за приходящего возбуждения. — Дух, — комментирует и перемещает руки опять на член. — Кровь. А теперь скажи… ты подставляешь вторую щёку или бьёшь в ответ?       И затем от неё следует лёгкая пощёчина для разогрева, скулы Макарова напрягаются, несмотря на то, что он не против подставить другую для удара посильнее. Вместо этого хватает женщину за шею, чересчур заигрываясь и мешая родную жестокость с чуждой ему увлечённостью. — Я воздаю тебе похвалу, — приближает лицо Лили к своему, далее используя слово на русском, которое женщина понимает: — И наказание.       Адекватные люди не вели бы подобный разговор, навряд ли стали бы во время теракта и заключения без возможности помыться соприкасаться телами, дурью и прелью. Макаров пользуется возможностью заняться сексом, имея двухлетнее воздержание, Лиля же божественная сладострастница, любящая осквернять святыни. Смеётся заливисто и соблазнительно, без ожидаемого страха перед ним. — А ты вошёл во вкус.       Раздеваться слишком долго — Владимир суёт руки под её футболку, сжимает голые маленькие груди, душит грубыми поцелуями. Между пальцев крутит затвердевшие соски, принося Лиле больное наслаждение, царапает зубами влажные губы, передаёт слюну в её рот и прижимается всем телом, из-за чего женщина ощущает через ткани их одежды его стояк. Лиля расстёгивает широкий ремень Макарова, через резинку трусов пробирается к члену и принимается массировать его сначала медленно, а потом интенсивно. — Полегче, — говорит с кривой усмешкой не потому что на самом деле хочет, чтобы она замедлилась, а по той безумной причине, что они по динамике друг другу подходят.       Резким движением Макаров снимает с Лили джинсы и трусы, и её обнажённая задница ударяется о столик, сотрясая бокалы. — Полегче, — отвечает Лиля тем же с предыханием.       Кадило и адский котёл; горячо и дышать тяжело, почти до обморока с выбросами адреналина. И, конечно, Владимир становится нетерпеливым, это не нравится Лиле. Так и норовит пристроить хер, что отнюдь неинтересно: надо растянуть чёрствую похоть, потеть больше на глазах всех мировых богов.       Головка члена касается клитора, обжигает взаимным желанием. Макаров хватает женщину за бёдра и пододвигает к себе, из-за чего Лиля обвивает его шею руками и находится почти на весу. Дикарским методом соединяются — без сердца, без здравого смысла. — Помедленнее, — у неё расширенные зрачки, сжимает челюсть Макарова пальцами со всей силы, чтобы двигался внутри не так резко.       Лиля напрягает мышцы влагалища, создавая неприятные ощущения для только разгорячившегося Владимира. Мужчина хлопает её по ляжке, чтобы расслабилась. — А что такое, м? — скалится женщина. — Я думала, ты любишь жёстко.       Чтобы заткнуть Лилю целует опять, замедляя ритм. Но далее всё идёт по нарастающей, бокалы с вином разливаются, и оно течёт между её ягодиц. Владимир ускоряется и собирается кончить, как вдруг женщина неожиданно вытаскивает его член из вагины и скручивает тонкую кожицу, после чего слышит тяжёлый и громкий стон Макарова. — Думал в меня это сделать, чертёнок? — угрожающе-игривая, смешивает противоречия. — Ты ебанутая? — злобно прикрикивает.       Прикрикивает, но всё же из-за женской крепкой хватки сперма выплёскивается Лиле на кулак. — Так быстро? — она разочарована и не удовлетворена, что нещадно бьёт по самооценке Макарова.       Не то, чтобы он хотел, чтобы Лиля выкрикивала его имя и складно стонала, не то, чтобы она была так дорога, чтобы думать о её чувствах.       Блять, но она должна была издать хоть звук, чтобы полить корни его самомнения.       И как же ненавистна мысль о слабости, которую мужчина всегда выскабливал из других. Из себя.       Лиля пытается соскочить со стола, Владимир её останавливает. — Сидеть. — Больше неинтересно.       Макаров вцепляется в ноги Лили, настойчиво раздвигает их и нагибается, чтобы коснуться языком половых губ. — Теперь интересно, — довольно молвит женщина, поддаваясь любодеянию вновь.       Утыкается носом в лобок и выпускает горловой звук, словно изголодавшийся. Так грязно, так ненасытно, ещё чуть-чуть и Макаров использовал бы зубы. Напитаться ею, вылизать, сожрать; он подавляет своё желание укусить и следом направляет его на внутреннюю часть бедра Лили. Она вскрикивает, когда кожа приятно ноет из-за зубов Владимира.       Мужчина возвращается к стимуляции языком, и его движения не ласкающие, а скорее быстрые и усиленные. Лиля выгибается, Макаров же контролирует импульсы женского тела, трогает его, клеймит. Внезапно она цепляется за его волосы, выдёргивая некоторые, и принимается направлять голову так, как нужно ей. Впечатывает в себя и тихо поскуливает от возникающего жара внизу живота. Ставит ступни на плечи Владимира, иногда без особого напряжения бьёт пятками спину. По подбородку мужчины течёт её солоноватая смазка вперемешку с его слюной, причмокивания и хлюпанья дополнительно располагают к проявлению большей страсти. Лиля двигает тазом в такт его губам и языку, через несколько минут кончает; она нечаянно ударяет Макарова коленом по виску. — Блять… — мужчина делает шаг назад, наблюдая за столь чарующей картиной.       Полуголая, дрожащая, с мокрой частью тела. Владимир не выдерживает и направляется к ней и касается плеча, чтобы развернуть к себе спиной. Задница Лили упирается в снова стоящий член, мужчина прижимается, обхватывая двумя руками тело. Одна из них скользит по груди, животу, опускается ниже, добирается до волосяного покрова и располагает пальцы на клиторе, принимаясь удовлетворять ещё раз. Попутно разводит ноги Лили в стороны, вводит половой орган: теперь это намного приятнее из-за внутреннего тепла и количества выделений. — По второму кругу — удары душ о скалы преисподней? Пусть все они смотрят на нас.       По всему святому пространству слышатся шлепки потных тел; Макаров покусывает её шею, временами даже щёку, прикрывая глаза. Лиля держится за края круглого стола, и из-за толчков скатерть с бокалами падает на пол; женщина стремительно меняет положение, пользуется минутной слабостью Владимира и укладывает его на пол. Садится сверху и двигается на члене, не торопясь и наслаждаясь; мужчина же ёрзает, что провоцирует попадание едва ощутимых осколков бокалов в поясницу, тем не менее не возмущается.       Но как же она хороша сверху, даже становится немного жаль, что Лиля может скоро умереть. Женщина мастурбирует себе, через какое-то время получает мощный оргазм, но не стонет, не делает так, как заведено.       Начинает запрокидывать голову и во весь голос смеяться, почти истерически, пока спазмы атакуют паховую область, через пару секунд слезает с Владимира, и от эффектного зрелища Макаров кончает следом. — Теперь мой Владимир напишет своей Лиле письмо?       Упиваться общим отклонением, извращённым чувством принадлежности, тем отражением пошлой идеологии и межконфессиональных распрей, которые кромсают их честь и совесть в клочья. Рождённые из ненависти и взращенные насилием; она смакует обман, наслаждаясь двойственностью своего существования — кукловод, дергающий за ниточки в театральном представлении ханжеской лжи. Он пьянеет и позже бьётся в ломке из-за зависимости вредить, предпочитает садануть с размаху прямо в сизые кишки. — Хреново пишу.       Мужчина одевается, на самом деле понятия не имея, что произойдёт через полчаса. Оставляет её в комнате для Вечери, выходит покурить и отгоняет от себя липкую мысль о том, что хотел бы, чтобы ебанутой сектантке хватило мозгов сбежать без последствий: тогда и убивать не придётся.       Докурил, и стало всё равно.

Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Всё равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б.