Розовая тень

…я слышу, как они стучат, у меня за дверью демоны. Просто пообещай мне, что не впустишь их внутрь. chase atlantic — paranoid

      Она никто и звать никак. Ночная проходимка с окоченелым телом, умеющая разгонять кровь по коловым жилам. Являться к Рите входит в привычку, однако Никто всегда ведёт себя так, будто это он делает одолжение, скрашивая её никчёмные ночи. И женщине позволительно ставить метки ногтями и зубами, несмотря на явное нежелание Никто демонстрировать их в душевой комнате перед другими. Позволительно оставлять отпечатки языка на его губах, иногда потешаться и исследовать слабые места. В моменты секса Рита — созданная самой страшной мечтой фантасмагория, в моменты повседневности — серая животина без бирки.       Но зимней ночью кости одновременно мёрзнут и пылают, когда Кавинская сверху. Им надо что-то чувствовать; подчинение и власть идут бок о бок, хищник становится добычей и не сопротивляется, смотря с тихой ненавистью. После эйфории следует отвращение, однако глаза всегда нацелены на неё курящую и обнажённую. — Ты можешь встать и свалить вместо того, чтобы лежать и фукать, — зажигает сигарету, находясь в постели с Никто. — Скоро уйду, — после интенсивных действий хочется передохнуть.       Они молчат, её дым жжёт его носоглотку. Обычно мужчина уходит незамедлительно, но с каждым разом кровать приковывает сильнее, ослабляя мышцы. — Ты же помнишь, да, убогие многоэтажки? — внезапно начинает Рита, переворачиваясь на бок и смотря на Никто. — В каком городе ты жил, кстати? — Не думаю, что эта информация будет важна. — А, — протягивает Кавинская, — засекречена?       Мужчина игнорирует женщину, однако хочет услышать, что она скажет дальше. — Тебя не снятся плоские панельки? — С чего им быть плоскими? — его заинтересовывает странный вопрос, поэтому теперь всё внимание на спрашивающей. — Откуда я знаю? — диалог без смысла; позже Рита продолжает: — С одной стороны смотришь, а там у всех свет горит, подходишь с другой — всё сплющенное. — Никогда не нравились муравейники, — неожиданно поддерживает разговор. — Мне бы тоже такая херня снилась. Но ничерта не снится.       Женщина пододвигается ближе, и её груди касаются плеча Никто. Она наблюдает за выражением лица с поселившимися на нём шрамами, за безэмоциональностью рядом лежащего. — Даже мертвечина? Кишочки и мясо — красота. После миссий особенно чётко. — Наверно… — ненадолго задумывается, перебирает в памяти самые запомнившиеся сны, — выброшенные на берег косатки.

Какие сопли.

      Кавинская увлекается темой, из-за чего теперь находится совсем близко, поддерживая свою голову ладонью и куря. — Воняло там, да? — Разве во сне можно почувствовать запах или вкус? Не помню такого, — впервые за несколько недель они разговаривают после секса, а не молча одеваются.       Спустя пару затяжек и недолгое безмолвие она решает продолжить разговор. — И? Просто берег с падалью? — И? Просто плоские дома?       Они встречаются взглядами, молчат некоторое время, и далее Рита громко смеётся, что вызывает слабую улыбку у Никто. — Дебильные сны, — молвит женщина, ложась на подушку. — Мозг — любопытная штука, да? Крыша на базе может поехать. — Это было в детстве. Здесь вообще хороший сон — ёбанное сокровище.

Она запала что ли? Прижалась.

— Дохлятина в пять лет? Херово тебе было, друг мой.       Глаза Риты умертвляют, вынуждают думать о том, о чём ранее думать не приходилось. Кошмары, детство, многоэтажки и живность — от мёртвого к мёртвому без надежды на воскрешение или помилование. Ненужная собеседница с тату и гладкими ладонями, небережно охватывающими шею, кажется близкой в темноте и далёкой в свете. И он соглашается видеть её такой: голой и в силуэте, одетой и отвёрнутой. — Херово было не мне, — неожиданно говорит мужчина, намекая на Андрея — изначальную личность, однажды заплутавшую в недрах раздробленного сознания.       Кавинская не в первый раз замечает странности в поведении Никто. Его проскальзывающее «мы», редкие провалы в памяти и какое-то поразительное желание быть повергнутым. Рита не против отыгрываться на нём, получая ранее неизведанное удовольствие, однако всё равно не переходит черту, за которой могла бы зверски издеваться над своим любовником, представляя отца-насильника. — А кому? — разговор с ним интригует. — Иногда мне, кстати, кажется, что с нами есть кто-то третий. Да ты и сам какой-то… немного с ебанцой, да? Наверно поэтому этот кто-то «третий» вообще тут существует.       Никто мог бы рассказать о голосе в голове, однако он не доверяет Рите и её способности держать язык за зубами, несмотря на отсутствие иных связей с другими операторами. — Ладно, — поднимается с постели, следом начинает одеваться. — Пойду. — А как же поцелуй перед сном? — откровенно потешается, совсем не ожидая дальнейшего действия со стороны Никто.       Он раздражённо вздыхает, будто новая обязанность, к которой Рита и не обязывала, его не устраивает. Упирается коленом в кровать, подтягивается к женщине, подносит руку к затылку и нелюбезно притягивает её к себе. Клеймит раскалёнными губами и отстраняется, оставляя между ними быстро рвущуюся паутинку слюны. — Не особо и хотелось, — облизывается, снова задевая его достоинство, если оно вообще имеется.       Мужчина закатывает глаза, как вдруг Рита цепляется за его запястье пальцами, следом тянет на себя, из-за чего Никто падает на неё. Они лежат на кровати, и Кавинская целует снова, двумя руками крепко держа лицо.       Никто не против остаться до утра.       Теперь её волос касаются лучи солнца, которых он раньше не замечал. Широкая спина, ягодицы, едва прикрытые покрывалом, постепенно сходящие синяки замечаются тоже и запоминаются с неохотой. С восходом многое ощущается иначе, но мужчина привыкает и к этому.

Ты ещё начни завтрак в постель приносить.

      За месяц их интимных отношений Андрей проявляется лишь однажды со словами «тебе действительно не понравилось тогда?». Рита не то чтобы пугается, лёжа с ним на кровати, она не может сообразить, о чём вообще идёт речь. И он проявляет инициативу, что не совсем свойственно Никто, прижимает к кровати и демонстрирует свою доминантную сторону. Далее внезапно предупреждает о сонливости и отключается, чтобы через час проснуться и не ответить внятно на её вопросы. Кавинская выбирает неудачную партию для секса, так как человека со здоровой психикой навряд ли бы смогла заинтересовать такая личность, как Никто. Очевидно, её притягивают его странности.       Если бы женщина разбиралась в психологии, она бы поняла, что эти странности опасны как для мужчины, так и для окружающих. Не может и предположить, что солдаты с острыми психическими расстройствами могут быть допущены к работе. У многих имеются психологические проблемы, однако с запущенными формами заболеваний справиться гораздо сложнее. Но на войне мало кого волнует чужой рассудок.       Побритая голова мужчины, серёжка в ухе, немногословность и суровость, под звёздами плавно переходящая в повиновение, — её маниакальное пристрастие, воспаляющееся не только по ночам. — И что? Голос в башке? Типа… шизофрения? — когда Никто случайно выдаёт себя, говоря с Андреем вслух и думая, что Рита спит, он обрекает себя на последующие допрос и рассказ о себе. — Я не знаю. Наверно. Но Андрей слабый. — Андрей? — её грубый смех сотрясает хлипкие стены комнаты. — Ты ему ещё и имя дал?

Гений, ты решил опять ночевать в одиночку?

— Я не давал его. Не знаю, как объяснить… — ранее он предпочитал не анализировать, а просто мириться со своим положением. — Сначала был он. Не справился ещё будучи пиздюком. Я подумал, что смогу сделать это за него. — Что? — трудно сообразить сразу. — Как это так? Я ни хера не понимаю.

Достаточно ей доверяешь?

— Его считали лохом, ясно? Не задрот, не ботаник, а, знаешь, просто чувак с прыщами и жиром по бокам, — Никто старается не смотреть на рядом лежащую Риту. — Слышала про «Колумбайн»? Так вот, я бы приобрёл ружьё 12-го калибра.

Выёбываешься перед ней? Выглядит убого.

— Подожди, ты говоришь о раздвоении личности? — Кавинская мало слышала о таком диагнозе. — И… типа как это? Одно тело и два разума: Никто и второй? — Не знаю, наверно, — теперь он задумывается, как ещё без помощи специалиста не свихнулся. — И переключаешься? Как «Легион»? — женщина всегда находится близко, заинтересованная и чуть оттаявшая. — Кто это? — Никто вопросительно поднимает бровь, впервые за всё время выжидательно смотря в её тусклые глаза. — Ну из комиксов, который впитывает чужие разумы, у него с кукухой проблемы. — Я, блять, похож на супергероя? Это не способность, как ты можешь заметить. Не контролирую, — поясняет мужчина, раздражённо хмыкая. — В общем, в какой-то степени я хотел защитить этого нюню.

Спасибо, блять. Что же ты не признаёшь, что сам не против унижений, особенно в сексе из-за тех случаев в плену? Говоришь, что меня тогда опустили? Опустили тебя, ты же «мой защитник», вступился. Пиздец, больной.

— Ты закроешь свой рот или нет? — его злит внутренний комментатор, поэтому не сдерживается и выглядит безумным. — Ого, это он сейчас болтает, да? — Рита относится к этому, как к развлечению. — Интересно, а если об этом узнают, тебя выпрут из Спецназа? Такой… солдат из стали, немногословный и сносящий головы врагов на самом деле сам с несносной головой.

Вот и нахера ты ей рассказал?

— Тебе лучше… — Держать язык за зубами? Точно, ты же его можешь вырвать, — припоминает, далее ядовито продолжает: — Ну… если только своим.       Женщина ждёт его реакции и неосознанно словами гасит воспламеняющийся гнев. — Ладно, никому не скажу, — указательным пальцем проводит по его голой груди. — Мне же нужно с кем-то справлять нужду.       Его не обижает то, что она говорит, а наоборот прельщает. — Частое справление нужды иногда приводит к засорам, — он вспоминает её признание о том, что она не боится или не может забеременеть. — Ты, кажется, не беспокоишься о последствиях таких «засоров». — Ну, — скажет прямо, не стыдясь, — когда беременеешь от отца во второй раз начинаешь делать всё возможное, чтобы не допустить это в третий.       Густая тишина сжимает их головы, облепляет. Внезапно Никто поворачивается к Кавинской, ухмыляясь. — Застрелить его? — своеобразная поддержка, мгновенно проявленная, заставляет Риту улыбнуться. — Ружьём 12-го калибра? — плотно прижимается, находясь практически у лица мужчины. — Он уже сдох. — Повезло ему.       Всматриваются друг в друга, как в первый раз. Она не станет расспрашивать, что конкретно было с ним; Никто не расскажет о том, что был секретным агентом ФСБ и об ужасных временах в заточении, после чего пришлось присоединиться к Альянсу. Мужчина и так слишком много говорит об Андрее и детстве изгоя. — Интересно… если был сначала он, то… твой мозг создал тебя и дал тупое имя?       Он готов возмутиться, так как считает себя полноценным, но позволяет Кавинской продолжить. — Это как трагично поставить ник на сайте каком-нибудь. «Никто» и добавить три точки для драмы и загадочности, — сегодняшней ночью женщина необыкновенно весела.       Она выводит его из себя и тянет уголки мужских губ вверх по-хозяйски, забрасывая в его внутренности сладкий мышьяк.       Несёт херню, которая ему нравится. — Знаешь, я подумала: ты бы не согласился на секс и не пришёл бы тогда. Это был другой, да? И один раз, когда мы стали засыпать, ты повёл себя странно, — погружается в Никто с затаённым желанием. — Это был Антон, да? Охереть. А почему он появляется? — Андрей, — поправляет он, — Я-то откуда знаю, как это работает? — из-за неё приходится напрягать измождённый мозг и перенаправлять мысли в сторону самого себя, а не расчётов, связанных с войнами.       Может, дело в испытанном стрессе после полученного предложения выстроить сексуальные отношения, которых Никто всегда пытался избежать. Но её холодная надменность и прямота оказывают плохое влияние, позволяя слабому Андрею взять контроль. Что-то не так и едва работает, ведя к неисправности. И сейчас он с Ритой и её засосами на шее, а тело просит больше боли, словно возникает нездоровая потребность вернуться в камеру пыток.       Риту устраивает то, что он не стал задавать вопросы о её отце, и женщина удовлетворена реакцией Никто. У неё нет страха делить постель с психически больным и нестабильным человеком, ведь в своём глазу она может заметить как соринку, так и бревно.       Женщина подносит пальцы к его изуродованному лицу, проводит кончиками по переносице. Не нежно любуется, после чего слышит саркастичное: — Ты, типа, по уродам? — Я, типа, по уродам.       Быть предметами, пережившими многократные изнасилования, — терпимо. В общих забвениях можно оставаться никем, но всегда вместе.       Этого достаточно.