Реверс

"Это ещё не конец. Это даже не начало конца. Вероятно, это конец начала". Сэр Уинстон Черчилль Авиабаза Лейкенхит. Июль 1941. Сирень в этом мае не зацвела. Замершая или погибшая под взрывами, она не одарила британцев своими дурманящими ароматами, обещающими, что все будет хорошо. Но Энакин все равно слышал этот запах сейчас, когда Асока целовала его посреди злого июльского дождя. Небо над ними было грязным, мир – пыльным, время - кошмарным, но душа девушки, обнимающей его за шею, была чище некуда. И это сводило с ума. Поцелуй немного отдавал петрикором, а прикосновения Асоки – такие ласковые – горечью. Потому что большего позволить было нельзя, проклятие, нельзя же. Все, что осталось – лишь закрыть глаза да удерживать её, пока будущее не унесло Шпильку из его рук. И ощущать себя счастливым, когда пальцы девушки ерошили волосы у него на затылке. Пальцы, которые больше не дрожали. Как и губы. Больше Асока от поцелуев не отшатывалась, наоборот, она щедро дарила их. Теперь она знала, что и как делать. Знала, в какой момент нужнее всего. Знала, как обнять за шею. Знала, как прошептать что-то сокровенное, заползающее в его обугленную душу и дающее свет. Знала, как его, столь злого, опустошенного и разуверившегося вознести на небо. Не знала она лишь главного, а Энакин, умирая от желания, не торопился обучить её. И поэтому, хоть робкие поцелуи уже давно стали пылкими – натура Шпильки брала верх и здесь, мужчине каждый раз приходилось первому обрывать их маленькое упоение. Как бы ни хотелось испить наслаждение до последней капли. Потому что он все так же был женатым мужчиной. Этот статус Энакин сохранять не собирался, равно как и возвращаться к Падме. Но он понимал, что война закончится, а формальности – лишь начнутся. Пока ему нужно будет разбираться с законодательной системой, чтобы обрести свободу, он не сможет официально быть с Асокой, а дать ей просто грязноватый статус любовницы - ужасно не хотелось. Она заслуживала большего, его Шпилька, большего, чем презрительные взгляды, коими её будут награждать послушные жены, ничего не знающие об их ситуации. Возможно, она заслужила даже не его. Энакин, как бы ни было больно, отдавал себе отчет в том, что Асока может захотеть иной, нормальной, жизни, и потому испортить ей все из-за похотливого желания ужасно не хотелось. Приходилось сдерживать себя из последних сил, чтобы в момент особо страстного поцелуя просто не отвергнуть все запреты. Они и так были не очень осторожны. В тот день, когда он вернулся с того опасного задания, Асока, кажется, позабыв обо всем на свете, подлетела к нему и, не в силах сдержать эмоции, поцеловала. На глазах у всего мира, но никто их не осудил. Пока дрожащая от избытка пережитого страха девушка шептала ему в губы «ты жив, ты вернулся, спасибо», Энакин не отдавался моменту. Прижимая к себе Асоку, втягивая в себя успокаивающий аромат сирени, он смотрел в глаза, наверное, каждому стоящему летчику и видел лишь понимание. Здесь, на грани жизни и смерти, понятие морали стиралось, на острие катастрофы было не до «правильно» или «неправильно». Но Энакин знал, что за пределами аэродрома мир не будет столь лоялен к ним. К ней. Мир не будет лоялен к Асоке. И потому Энакин снова отстранился. Лишь пытаясь уберечь её. От всех косых взглядов. От самого себя. От невозможного желания быть с ним. От жажды обладать. Ведь их чувства пробуждали в нем не только лучшее, удивительно, но любовь к Асоке делала его и злее одновременно. Потому что он не мог быть с ней полноценно, и это сводило с ума. Потому что в будущем она будет чьей-то Шпилькой, не его. Потому что в глазах темнело всякий раз, когда она с кем-то смеялась. Ему хотелось, чтобы она была лишь с ним, это разрывало на части, и только остатки былой доброты не позволяли Энакину просто забрать себе все. - Обещай мне быть осторожной, - оборвав их поцелуй, который становился острее, прошептал Энакин. Опустив руки на плечи и заглядывая в немного затуманенные глаза. - Обещай мне, Асока, слышишь? Сегодня был тот день, когда они должны были подняться в небо вместе. Как ведущий и ведомая. Боевая задача на двоих. Связанные не любовью, а ответственностью за жизни друг друга. - И обещай не рисковать собой. Если ты увидишь опасность… Шпилька? - Нет. Даже не проси. - она яростно тряхнула головой, и её волосы, больше не спрятанные под косынку и не связанные в тугие косы, повторили это движение. Плавнее. Словно сглаживая угол. - Ты не имеешь права брать меня в ведомые и требовать, чтобы я развернула самолет, если тебе будет грозить опасность. Я не просто твоя любовница, Энакин, а ты - не только мужчина, которого я люблю больше жизни. Это все здесь не при чем. Ты - лидер эскадрильи, а я - твоя ведомая. Только это будет иметь значение в воздухе для меня. - девушка наклонилась и поцеловала в щеку. Затем потерлась носом о щетину. Словно пытаясь снизить градус. Извиняясь, что не может по-другому. Энакин осекся. В нем поднялась привычная злость, потому что непокорность сводила его с ума. Её непокорность в особенности, потому что могла стоить ей жизни, которой он дорожил. Но сказать ничего не мог. Его потрясло не то, как Шпилька смело бросила ему свою любовь прямо в лицо, делая из неё оружие. Это было приятно, но он все же знал, как сильны её чувства. Поразило до глубины души другое. Черта, что она проводила. Он был мужчиной, которого она любила больше жизни, а себя Асока буднично назвала любовницей. Грязное, мерзкое, неподходящее ей слово, произнесенное ровно, больно царапнуло по сердцу. Она знала, знала, как мир посмотрит на неё, а ему осталось лишь беспомощно сжимать кулаки, потому что да, она была и пока остается лишь любовницей. И его небом одновременно. - Не называй себя так, - не в силах сдержаться, рявкнул он, а потом спохватился. - Прости. Прости, Шпилька. Это происходило все чаще. Он срывался, а потом, извиняясь, гладил по щеке. Боже, как она выдерживала? Почему не сбегала? Почему же так сильно любила? Его самого от себя, порой, тошнило, а Шпилька преданно была рядом. Называя его любовью всей жизни, хоть он этого не заслужил. - Все в порядке. Может, ты и прав. - она задумчиво посмотрела на Энакина своими глазищами, - в конце концов, за эти три месяца ты так и не сделал меня своей по-настоящему. Я понимаю, что не так сильно тебе и нравлюсь, и… ну, знаешь, просто благодарна, что ты рядом. Она рассеянно стала наматывать неожиданно задрожавшими руками седую прядку, растеряв свою дерзость. Снова ощущая себя некрасивой, угловатой, неподходящей, когда была единственной в мире, кто, в самом деле, подходил идеально. Считающей, что он не взял её только потому, что она недостаточно красивая, когда была слишком хороша для него. Гребанная ирония. Чертово время. Глупая маленькая девочка. Пока он оберегал её, она думала, что нелюбима. И была счастлива лишь потому, что он был доволен. Пока ему было ничтожно мало поцелуев, она одаривала его ими, уверенная, что не нужна. Как же мало Асока ценила себя, как же ничтожно мало. - Шпилька, ты мне бесконечно дорога, - он наклонился, привычно прижавшись лбом ко лбу. Пытаясь выразить чувства, не касаясь слова “люблю”. После своего брака оно его отравляло. Любовь предавала, лишь небо - нет. - Бесконечно просто. Я возвращаюсь каждый раз только ради тебя. Я не рискую жизнью, забыв о долге, ради тебя. Я сдерживаю себя ради тебя, пойми. Твоя жизнь будет прекрасна, когда война закончится. Однажды… - Я не хочу однажды. Когда-то. С кем-то. - она знала наперед все, что Энакин скажет. Как Бен Кеноби, он будет рисовать ей картину её будущего, где она встретит кого-то, не понимая, что уже встретила. - Я хочу принадлежать лишь тебе. Сейчас. В это время. Будущее может сгореть, у нас есть только это, Энакин. Даже если после войны ты скажешь, что решил вернуться в семью… к своей красивой женщине… я ни разу не упрекну тебя. Наверное, это ведь даже правильно - дать своим детям нормальность, правда? Но я бы так хотела, хоть это и эгоизм, быть твоей, хотя бы сейчас. Её губы шептали все эти удивительные слова. Глаза были закрыты, а она шептала, сжимая воротник его формы. Она так хотела быть любимой полностью. Ей было стыдно, что она покушалась на святость брака, но...одиночество ломало каждого. - Я прошу слишком о многом, - вздохнула девушка, когда дошло, что она, правда, просит, хоть и обещала себе ничего у него не просить - ни внимания, ни заботы, ни любви. Он был с ней, и этого должно быть достаточно. Их поцелуи. Их бесконечные беседы под звездами. И, увы, их война, которую они не хотели, но которой жили. - Прости меня. Ей стало горько от собственной наглости. Выходило, она почти умоляла его полюбить себя. Близость ведь была бы результатом именно любви. Как ей взбрело в голову даже заговорить об этом? Раз Энакин не сделал ее своей, значит, не захотел. Она должна быть благодарна за то, что имела, а не стоять и клянчить чувства, которых не было. Он же не мог любить ее лишь за то, что она им дышала. Ему было кого любить, у неё другая роль. Утешить и снять немного боли. Наивная девочка не знала, что секс и любовь чаще ходят порознь, чем рука об руку. Одно большое желание захлестнуло Энакина. Желание, сосредоточенное в ней, этой хрупкой девчонке, что нечаянно спровоцировала его и при этом осталась такой невинной. Но это уже пробуждалось в Асоке. Женщина. Порой, он видел, что у неё становится другой взгляд. А теперь эти слова. Она хотела большего. Хотела его. И только его. Не пытаясь связать с ним будущее, но пытаясь кое-как придать красок настоящему. Это было впервые, когда она озвучивала то, что хотела сама и для себя. Обычно ведь Асоку интересовало только, чтобы счастлив был он, а сейчас… женщина в ней была сильнее. Понимала ли Шпилька, что опять все будет, как всегда? Он получит все, а она, отдавая себя, лишь боль? Если нет, то ее ждёт большое разочарование. - Не играй со мной, Асока, - впившись пальцами ей в плечи, почти прорычал Энакин. Это ведь слишком. Можно не удержаться и слететь. Столь резкий реверс нельзя позволять себе, смена траекторий и движения грозила…боже, наслаждением. Разве не об этом просила Асока? Разве он не об этом мечтал по ночам? - Я никогда не играла с тобой, Энакин. - вдруг впервые в её голосе прорезалась обида. Стало больно. А ведь правда. Для игр, интриг и хитроумных планов Асока была слишком чиста. Энакин снова закрыл глаза, находя губами её губы. Ощущая ладони на своих щеках. Втягивая в себя её запах. Такой теплый, родной… невинный. Она не играла, нет. Не ставила ничего на кон. А он умирал от желания. Дождь барабанил по асфальту, по металлической обшивке истребителей, по плечам, а пальцы Асоки барабанили по его терпению. Так почему, если они оба хотели, не позволить себе? “Хочу тебя, хочу тебя себе”, - теряя остатки принципов, думал Энакин. Понимая, что, цепляясь за её плечи, он не удерживает себя. Ведь все равно это был контакт. Контакт, разжигающий желание. Не такое чистое и красивое, как у Шпильки. Темное. Властное. Мрачное. Страстное. Желание забрать её себе. Наплевав на все последствия. Наплевав на неё? Ведь он же был старше почти на полжизни, потому из них двоих должен был думать, но Асока с ума его сводила этой своей неискушенностью и простым “хочу быть твоей”. Она могла стать его наградой. За все. И хоть Энакин знал, что можно все исправить словами, сказав, что она и так его, не сумел побороть тьму в своей натуре. Не смог отказаться от наслаждения. Позволил страсти захлестнуть и взять верх. - Будь осторожна в небе, Асока, - повторил мужчина. - Не рискуй. Он видел, что её глаза сузились, и в них полыхнуло раздражение. Девочка ещё не поняла, к чему этот иной тон. Думала, он опять поучает её, не сообразив, что поучать он её сегодня будет. Но позже. Так, что ей впервые понравится и не захочется спорить. - Когда мы вернемся, Шпилька, ты будешь только моей, - наклоняясь, прошептал ей на ухо Энакин. Прижимая к себе так крепко, что её медальон аж ему в кожу впился. Сквозь ткань её комбинезона и его формы. - Только моей. Да. Навсегда. Он, не отрывая от Асоки взгляда, погладил её по спине. Медленно. Многообещающе. Сжигающе. Для обоих. - Навсегда, - кивнула девушка. Понимала, что Энакин ловит её в ловушку. Захлопывает крышку, заковывая в этом обещании. Гарантируя себе то, что сегодня в небе она будет покорно-спокойной, чтобы потом, на земле, стать его. Обменявшись заговорщицкими взглядами, они, наконец, расцепили объятия, и каждый пошел к своему самолету. Энакин был в отличном настроении, Асока же… Асока странно улыбнулась. Этот человек, её лидер эскадрильи, совсем ее не знал, если думал, что в самый решительный момент боя она отступит только ради эгоистичного счастья разделить с ним свое тело. Если жизни Энакина будет грозить опасность, она, как его ведомая, выполнит долг до конца. Как выполнила бы, если бы была ведомой у любого другого летчика. Как надеялась, выполнил бы кто угодно, если бы прикрывал ей спину. Это была война. И чувствам в небе поддаваться было нельзя. *** - Шпилька, уходи! - Энакин, увидев, как ведомый им истребитель заходит на вираж, едва не взвился. - Асока, я приказываю тебе уходить, ты слышишь? Он был в ярости. Эфир был пуст, а небо - нет. Вместо двух Мессеров перед ними было три, и последний уже готов был сбить его, если бы Асока не уводила того подальше. Девочка, не имеющая боевого опыта. Не имеющая из-за него, ведь это он, он, он, черт бы его побрал, закрыл для неё небо. Оберегал! Ради чего?! - Асока! НЕТ! - он отчаянно пытался докричаться до девушки, но её самолет, отбрасывающий тень на воды Ла-Манша, упрямо шел в сторону. Уводя часть опасности. Выигрывая для него время, которое Энакин терял. Продолжая отдавать бесполезный приказ, мужчина сосредоточился на цели впереди. Он был летчиком, он должен был сбить цель, а потом вернуться за ней. “Я убью тебя, Шпилька, попадись ты мне”, - сквозь отчаяние прорывалось бешенство, которое схлынуло в ту же секунду, когда он услышал звук, который ни с чем не спутаешь. Роковой грохот, когда ракета попадала в истребитель. В эту секунду Асоку убивал кто-то другой. Он сбил вражеский Мессер тогда же, когда истребитель Шпильки был подбит. Словно птица со сломанным крылом, Спитфайр медленно падал, почти опускался на воду, оставляя за собой черный след. Раня небо. Раня его. Злясь, мужчина не подозревал, что это небо и эти воды объединили их чуть больше года назад. Он, не ведая о ней, спас ей жизнь, и теперь здесь же девушка возвращала то, что взяла в кредит. Ее жизнь принадлежала Энакину, и она с радостью отдавала ее. Круг замкнулся. Асока Тано, нарушив приказ, осталась верна себе. - Энакин… - наконец, в эфир ворвался её тихий, уставший, родной голос. Наполненный такой любовью к нему. Утешающий. Голос девушки, которая падала и все понимала. - Спасибо. Одно слово, а сколько смысла. Перед концом, видя, наверное, лишь приближающуюся гладь воды, готовую сомкнуться над ней, она благодарила его. За то, что была счастлива последние пару месяцев. За шоколадные драже, вкус которых помнила до сих пор. За первый поцелуй в Сочельник. За то, что не была одинока. Но она оставляла одиноким его. Самым одиноким. Зависнув в чистом небе, где падали чужие самолеты и один такой родной истребитель, он уже был одинок. И все еще вынужден продолжать бой. Сломаться было нельзя. Он слышал, как облегченно Асока выдохнула, и с болью осознавал - происходило то, чего она хотела с момента, когда не стало родителей. Она уходила. Освобождалась. Сбрасывала боль. Ещё и выполнив свой долг. Имел ли он право отобрать даже это? Право на красивую, достойную смерть. Его бесхитростная, славная девочка обретала свой покой, и воды Ла-Манша обещали баюкать ее душу до конца времен. - Шпилька, ты была лучшей ведомой, - дрожащими губами, но не дрогнувшим голосом твердо сказал Энакин. - Самой лучшей. И она счастливо рассмеялась. А потом эфир захлебнулся тишиной. “Не покидай меня, Шпилька, пожалуйста, не покидай”, - отчаяние захлестывало Энакина, как кровь, хлещущая из открытой раны, но он снова выполнял отданный приказ. Продолжал бой и краем глаза видел, как её самолет почти догорает. Она погибала, и мир не узнает о ней. Об этой храбрости. Самоотверженности. Умении любить. Погибала, оставив ему лишь “спасибо”. Милосердно оборвав связь, чтобы он не слышал, как ей больно задыхаться или сгорать. Из-за его похоти, страсти и эгоизма она не узнала, что была любима. Что уходила не просто Шпилькой, а его Асокой. Ей не нужно было с ним спать, он ведь и так считал её своей, пока она думала, что ничья. Почему, почему, почему он не сказал ей этого? У неё было бы хоть это. Одно слово, которое бы обнимало ее сейчас там, в задымленной кабине родного Спитфайра, ставшего ловушкой. И последним пристанищем. Она была, как капитан, не покинувший своё судно. А теперь он и не сможет сказать. Будет платить за молчание до конца своих дней, вспоминая, как смело и щедро она любила его, как не боялась показать этого, как честно смотрела в глаза. Его Асока. Его небо. А теперь небо обрушилось на землю. Не осталось ничего. Он снова променял её на приказ. Потому что её жизнь стояла между жизнями сотен британцев, на которых этих проклятые Мессеры могли скинуть бомбы, уничтожая ещё чье-то будущее. И вдруг, в одну секунду, ему стало плевать. Плевать на всех. Весь мир ничего не стоил. Никто ничего не стоил, кроме неё. Его Асоки. И делая последний, отчаянный выстрел, Энакин, не глядя, выполнил он проклятый долг или нет, метнулся туда, вниз, где самолет тонул. Где тонуло его будущее. Знал, что если промахнулся - жертва Асоки будет ничего не стоить, и они оба погибнут, и это спровоцирует целую цепь смертей, ведь Мессеру ничего не помешает достигнуть берегов Британии. Но он ведь, правда, выживал только ради неё последние месяцы. И если погибнет сейчас, когда она тонула, это будет даже избавлением. Потому, возможно, нарушая приказ, Энакин устремился к обломкам истребителя, надеясь там, в воде, найти ту, которая однажды нашла его в собственной тьме. Найти и не отпустить. Найти и уйти с ней, если так суждено. *** Чем жарче климат, тем больше потери воды у организма. От нехватки воды происходит сгущение крови и замедление ее кругооборота. Также это негативно влияет на работу головного мозга, а длительное обезвоживание может даже вызвать обмороки и галлюцинации. Рей молча смотрела на свои сложенные на коленях руки и считала до миллиона про себя. За окном температура была за сорок градусов, раскаленное добела солнце обжигало привыкший к его жарким поцелуям песок, а пейзаж не менялся вот уже второй час. Девушка поерзала, подставляя лицо под слабо дующий кондиционер. Из-за поднявшейся утром песчаной бури, самолет с военными летчиками посадили в Дамаске, и теперь все они ехали на машинах в сторону Эт-Танф. Солнце обещало сжечь дотла каждого, кто выйдет среди пустыни, а ветер опасно раскачивал тяжелый автомобиль. Рей, привыкшая к турбулентности в небе, не любила, когда транспорт раскачивало на земле. Сейчас впивающийся в плечо ремень вроде как был гарантией того, что она в безопасности. Так ли это? Рей покосилась на руки, сжимающие руль и не позволяющие машине сойти с дороги, поддавшись силе ветра. Они тоже не успокаивали. Поскольку не раз вот так крепко держали её за горло, перекрывая доступ к кислороду. Девушка ощутила, как, невзирая на жару, у неё под камуфляжем ползут ледяные мурашки. Он и сейчас душил её. Рей в который раз за этот вынужденный тет-а-тет в машине пожелала, чтобы авто к чертям перевернулось, и она сломала себе шею. Но Кассиан был умнее. Именно он заставил её пристегнуться. Пристегнуться или… привязаться? Потому что Рей ощущала себя скованной. Не ремнем безопасности. А километрами, отделяющими её от Британии, где могла быть помощь. И этой бесконечной пустыней, где её крик ветер бы унес на сотни километров, но по факту его никто бы не услышал. Когда на аэродроме Кассиан приказал Рей следовать в его авто, никто и бровью не повел. Об их прошлом романе знали почти все, потому подобная вольность была принята за проявление внимания. Лидер эскадрильи выглядел, как всегда, хорошим парнем, который заботился о бывшей, бросившей его. «Хороший парень, да, блядь, очень хороший», - невесело подумала Рей. Ей хотелось пить. Песок, набившийся в горло ещё на аэродроме, больно царапал гортань, но девушка все же была военным, потому принимала происходящее с присущей ей выдержкой. Вода будет в Эт-Танфе. Если они туда доберутся. Кассиан ведь в любую секунду мог остановить автомобиль, заставить её выйти, приложить пистолет к затылку и пристрелить. Хотя нет, столь быструю и милосердную смерть этот ублюдок ей не подарит. Он ведь даже не слышал её стонов и криков. Его садистская натура была ещё слишком голодной. Как тело Рей жаждало воды, так душа – душа ли? – Кассиана хотела унижать и мучить. - Ты стала неразговорчивой, любимая, - когда ветер слегка ослабил свое давление, повеселел Кассиан. Слегка расслабившись, он даже покосился в сторону Рей и улыбнулся. Нехорошо улыбнулся, но многообещающе. Рей не порадовала его ответом. Просто продолжила рассматривать свои руки, сложенные на коленях. Руки, которые скоро будут покрыты синяками да солнечными ожогами. Но пока тонкие запястья были ещё чистыми, и девушка наслаждалась тем, что их не нужно прятать. Пока. Оттого, что руки были расслаблены, Рей не успела среагировать, когда Кассиан, грубо схватив за волосы, ударил её лицом о приборную панель. Ударил сильно, но грамотно. Так, что она не повредила нос, но разбила губу. Её очки слетели куда-то под ноги, но девушка не шевельнулась, ещё немного дезориентированная. - Давай разберемся, сучка. Когда я разговариваю – ты отвечаешь. Поняла? Рей, зная, что будет только хуже, промолчала. Даже не кивнула. Но второй удар был не таким сокрушительным. Болезненным - да, но хоть не столь неожиданным. Ощущая, как внутренняя часть губы наливается кровью, а значит, там будет скрытый от всего мира, но делающий больно при беседе синяк. «Бен!», - позвала она в момент удара того, кого так упорно прогоняла. Но сейчас его имя отозвалось в ней рефлекторно. Она инстинктивно тянулась в самое безопасное место в мире. В объятия своего профессора, который, к счастью, был очень далеко и не мог видеть этой сцены. Как она не может даже дать сдачи. Рей преодолела желание потянуться к кулону, что был спрятан от всего мира под формой. Он приятно охлаждал кожу даже в такую жару. Видимо, древняя магия, заложенная племенем, работала. Жаль, Араси не могла защитить её от злых духов, тянущих к ней свои руки. Но она давала Рей связь с человеком, которого она любила. Была не защитой, но ниточкой, тянущейся сквозь километры. Девушка была заложницей своей привычки. Она носила на своем теле память о своих самых близких. Дедушка Кеноби, бабушка, Энакин, Армитаж. Все они всегда были с ней. В татуировках. В запахе духов. В браслете на запястье. Каждый близкий имел свое особое место в сердце. И на теле. Потому, повинуясь этой привычке, желая добавить Бена, утром, когда мужчина, последний раз крепко обняв её, ушел, Рей не стала рыдать. Опустившись на колени, она пошарила под кроватью и нашла медальон, который в ярости сорвала с шеи всего недели полторы назад и закинула куда подальше. Будто убирая бесценную побрякушку с глаз долой, могла спрятать некрасивое прошлое и настоящее своего Бена. Но в это утро прошлое Бена не имело значения. Она ведь не спала почти всю ночь и потому знала, что все это время её профессор бережно обнимал её. Воровал у неё поцелуи, касаясь губами волос, плеч и виска. Нежно гладил пальцы. Прощался. Сам того не понимая, но прощался. Видимо, Бена она обмануть смогла, а сердце его – нет, потому он что-то ощущал. Что-то, заставляющее гордого мужчину до утра не спать, а прижимать к себе. В эту ночь Рей поняла – с ужасом и болью - как много значит для Бена, и оттого стало лишь хуже. Но, желая забрать себе эту любовь, она вернула на шею медальон. Четко глядя на себя в зеркало. Не сводя глаз со своего отражения, застегнула цепочку и позволила старинной реликвии повиснуть на шее. Полностью принимая своего профессора. С его вторым «я». На фоне его любви это было не важно. Как, собственно, и на фоне того, что она умирала, хоть у неё и ничего не болело, кроме души. Надевая на себя свидетельство преступлений Кайло и словно становясь соучастницей, Рей осознала, что чужая вещь в ту секунду становилась, правда, бесценной. Не потому, что стоила сотни тысяч. А потому, что была наполнена любовью Бена к ней. Любовью, которая не могла спасти, но уменьшить боль вот в эту секунду, когда пульсировала разбитая губа, была способна. - Хочешь пить? – вдруг почти миролюбиво спросил Кассиан, когда Рей подняла свои авиаторы и снова надела их. Она обретала себя в вещах и сейчас ощутила некую уверенность, хотя тонкие дужки были так себе бронежилетом. Но хоть душу защищали, не позволяя Кассиану видеть её полных боли глаз. Боли не за удар. А лишь за то, что Бена она больше не увидит. Девушка повернула голову в сторону Кассиана, показывая, что она заинтересована. Кассиан достал из ручки в двери пластиковую литровую бутылку и открутил пробку. Наблюдая за тем, как он пьет, Рей ощутила, как сама рефлекторно сделала глотательное движение, которое отозвалось болью в пересохшем горле. Рей покосилась на часы. По её подсчетам до базы было ехать ещё часа полтора. - Нет. Не хочу. – вдруг заговорила она. Твердо. Четко. Разделяя скупые слова паузами. Лучше она будет умирать от жажды полтора часа, чем примет из его рук хоть что-то. В следующую секунду Кассиан резко остановил машину. Девушка посмотрела на него с надеждой. Неужели-таки понял, что она не будет послушно плясать под его дудку, и решил пристрелить сейчас? В душе зашевелилась извращенная радость. Неужели она так легко отделалась? Но Кассиан не шевелился. Даже не потянулся, чтобы ударить её. Лишь протянул ей бутылку и насильно вложил пластик в непослушные пальцы Рей. На долю секунды девушке показалось, что сейчас он просто вышвырнет её здесь, среди пустыни, и вода была последней милостью. И даже эта ужасная перспектива отозвалась в душе надеждой. Лучше так, чем с ним в одной машине. Но Кассиан не спешил выталкивать её. Лишь щелкнул кнопкой, разблокируя все двери и жестом приказывая Рей открыть свою. Когда она проигнорировала, он перегнулся через неё, обдав девушку все тем же жестковатым ароматом кедра, и сам распахнул дверь. - Непокорная дрянь. Ничего. Художник выбьет из тебя всю дурь, сучка. Выбьет, уж поверь. Он это умеет, да, - он резко повернул голову, и Рей с отвращением посмотрела на его лицо, которое было так близко от неё. Отшатываться было особо некуда, ведь она и так была вдавлена в сидение. А Кассиан рассматривал её с жадностью маньяка. У него аж взгляд был затуманен от будущих перспектив. - Болит? – тихо спросил он, опустив взгляд на её губу. Никакого раскаяния, ничего. Только жажда услышать заветное “да”. Вырвать его из неё. Когда Рей промолчала, он протянул руку и надавил большим пальцем на нежную кожу. Девушка едва успела поймать стон. – Вот так лучше, правда? Вот так точно болит. Ничего. Хоть ты и сама виновата, я это исправлю. И продолжая вжимать Рей в сидение, он поцеловал её, прикусывая губу. Давая девушке возможность ощутить вкус крови. Против воли она зажмурилась, сцепив зубы. «Бен, прости, прости, прости, прости, пожалуйста» - ощущая этот поцелуй до тошноты омерзительным, мысленно Рей извинялась перед своим профессором за то, в чем виновата не была. Но факт поцелуя был. Она спровоцировала Кассиана. Она сама была виновата, сама. Мышление жертвы быстро брало над ней верх. Рей сильнее вцепилась пальцами в бутылку, разбивая тишину не стоном, а треском пластика. - Нет, любимая, так не пойдёт, - Кассиан, наконец, отстранился и нежно провёл пальцем по скуле Рей, очерчивая плотно сжатую челюсть. - Ты ещё не готова, правда? Ничего, я потерплю. Ты же знаешь, что через силу мне не нравится. Пусть Художник обучит тебя покорности, после чего мы продолжим. Он снова сидел на своём сидении, а Рей оцепенела. Так все это ради секса? Этот ублюдок, этот монстр все ещё любил ее и мечтал вернуть то прошлое, где она покорно сама снимает с себя одежду и позволяет ему делать с ее телом все, что угодно? Хотел, чтобы она была послушной настолько, чтобы выполнять все его желания? Сглотнув и в очередной раз оцарапав горло, Рей поняла, что она заблуждалась. Смерть быстро она не получит. Теперь умирать было привилегией, которую нужно было заслужить. Заслужить через боль и...проклятие, безропотный секс. Через то, что Кассиан от неё не получит. - Мы поедем, или ты будешь ждать, пока я свихнусь от жары и захочу тебя? - язвительно спросила девушка, демонстративно вытирая губы. Ублюдок стёр вкус прощального поцелуя Бена. Быстрого, но такого сладкого. Поцелуя, от которого она не смогла отказаться. - Так вот, разочарую тебя - тогда нам придётся стоять здесь до конца времен. - Ты всегда была разочарованием, Рей, но сейчас ты ошибаешься. Ты ещё будешь умолять меня о милости, но я подумаю тогда. А теперь открывай бутылку и выливай воду. Живо. И тут Рей догадалась о сути остановки. Он хотел наказать ее за непокорность. Видел, что она хотела пить, потому хотел, чтобы девушка своими руками вылила драгоценную воду. Все равно что заставить человека выкопать самому себе могилу. Стиснув зубы покрепче, Рей неожиданно подчинилась. Медленно раскручивая крышку, она подумала, что так демонстрирует силу. Сейчас сделать, как хотел Кассиан, было правильно, ведь она доказывала, что вода ничего не значила. Переворачивая бутылку и глядя, как песок жадно поглощает влагу, Рей снова сглотнула. Как же хотелось пить. Как же сильно хотелось. Но она лишь бесстрастно вернула пустую бутылку Кассиану, и они снова возобновили движение. Рей заметила, что скорость у них стала значительно медленнее, чем раньше. Растягивая ее жажду, Кассиан растягивал и своё удовольствие от ужасного момента. Чтобы отвлечься от мыслей о воде, Рей, абстрагируясь от Кассиана, мысленно стала снова считать. Запнулась, сообразив, что добралась уже до двадцати шести тысяч. Двадцать шесть тысяч. Двадцать. Шесть. Ровно столько звонков с сообщением о домашнем насилии поступило в одном только Лондоне за прошлый год. Двадцать шесть тысяч женщин, решивших изменить свою жизнь. Более смелых, нежели она, более честных. Двадцать шесть тысяч, а у неё ни разу не хватило гордости пожаловаться и сделать так, чтобы Кассиан получил по заслугам. И вот к чему их это привело. К этому моменту. В эту машину. К этой угрозе. Считая дальше, Рей стиснула кулаки. В чем-то ублюдок был прав. Она, в самом деле, сама была виновата. Сама. Потому что молчала, а не обвиняла. Берегла свою репутацию, за что её в этих песках и похоронят. Хуже всего то, что за её трусость отвечать сердцем придется мужчине, который полюбил её. “Двадцать шесть тысяч и один, двадцать шесть тысяч и два, прекрати о нем думать, прекрати, двадцать шесть тысяч и три, Бен, божечки, Бен, пожалуйста, только будь сильным и не наделай потом глупостей, двадцать шесть тысяч и четыре, люблю тебя, Бен Соло… двадцать шесть тысяч и пять раз люблю…” Чем больше становились в уме цифры и любовь, тем меньше оставалось до базы. Настроение Рей улучшалось. Кассиана, как ни странно, тоже. Он был подозрительно мил, и, лишь очутившись в своем номере, казалось бы, в полнейшей временной безопасности, девушка поняла, отчего он так сладко улыбался ей. Здесь, в этих четырех стенах, между столом и кроватью, в духоте, не нашлось ни единой бутылки с водой, а кондиционер не реагировал на команды Рей. - Сука, - пробормотала девушка, аккуратно положив пульт на столик. Хотелось швырнуть его в стенку, но сдерживать гнев Рей научил Кассиан. Видя, во что неконтролируемые эмоции превращают людей, она умела держать себя в руках. - Ладно, не раскисай. Человек больше десяти суток может прожить без воды. Что ты ноешь. Она бросила сумку на кровать, пытаясь руганью себя взбодрить. Понимая, что до завтрака воды она не получит, а это ещё больше десяти часов, Рей решила отправиться в душ, который был один на весь этаж. Если не попьет, то хоть тело напитает водой, и станет легче. Смоет песок, жару и поцелуй Кассиана, за который она не знала бы как посмотреть в глаза своему Бену, если бы планировала выжить. Но таких планов у Рей не было, потому она ограничилась тем, что погладила свой медальон. Девушка уже собралась выйти, как в дверь постучали. Какой-то капрал с сильным акцентом сообщил, что её ждут на летном поле. Сам Художник желал посмотреть на способности лучшей летчицы эскадрильи, потому у неё в плане появились внеплановые слепые полеты со стрельбой по мишеням. Быстро переодевшись, Рей направилась выполнять приказ, но, увы, усталость, напряжение, бессонная ночь, сильнейший стресс и жажда сделали свое дело, и с поставленной задачей она справилась далеко не идеально. Когда спустя три часа вымотанная девушка едва вышла из своего истребителя, её уже ждали. И едва завидев высокую, одинокую фигуру, она ощутила, как леденящий ужас заполз под комбинезон, кожу, мышцы и сжал сердце. Художник. Тот самый Художник. Фигура, чье лицо было почти не видно, лишь шрам, который безжалостно высвечивал мощный прожектор, в свете которого он и стоял. Стоял так и ждал лишь её. Человек, наделенный неограниченной властью. - Я весьма разочарован, лейтенант звена Кеноби, - его голос был таким ледяным в жизни, что можно было обжечься. Мужчина слегка повернул голову, и Рей смогла рассмотреть его получше. У него были очень темные и страшные глаза, потому что в них не отражалось ни единой эмоции. Они были бесстрастными. - С таким жалким результатом Вам тут делать нечего. Рей стояла и не перебивала. Он был гражданским, но спорить с ним ей бы и в голову не пришло. Да и было не до того. Она во все глаза смотрела на небольшую бутылочку с водой, которая была наполовину пустой в его руках. Вода. Такая недоступная роскошь. Как же ей хотелось пить. - Повторить. - Простите? - не поняла Рей, злясь на саму себя. Да что с ней происходит? - Я сказал: вернитесь к штурвалу, Изгой-1, и не спускайтесь на землю, пока результат не будет совершенным. Показывая, что аудиенция окончена, Художник развернулся и отправился в штаб наблюдать за ее повторным заданием. Пошатываясь от переутомления, ощущая, как от недостатка воды темнеет в глазах, Рей, тем не менее, направилась обратно. Никакой он был не профайлер, раз не разгадал ее базовую потребность. Очередной садист и шарлатан, прячущий жестокость за долгом перед страной. Интересно, ему, такому умелому в пытках, понравилось бы ее бить? Получил бы он такое же удовольствие, какое испытывал Кассиан? Возвращаясь к истребителю, Рей ужаснулась тому, что снова начала видеть в каждом мужчине потенциальную угрозу, и это могло стать проблемой, ведь потом она может начать бояться Бена и любого его хмурого взгляда. «Ты не вернёшься», - напомнила себе Рей. А потом разозлилась, поднялась в небо и с первого раза выполнила все идеальней, чем Художник мог представить в своей скудной, армейской фантазии. Когда она ступила на землю во второй раз, мужчина выглядел все таким же бесстрастным, но молча кивнул, скупо выражая свое одобрение. Рей уже собиралась уходить, когда он сощурился и, отвергая её догадку, что он хреновый профайлер, протянул ей поллитровую пластиковую бутылочку. Такую неожиданно холодную, что Рей едва не уронила её. В этом жесте не было сочувствия или благородства. Он был небрежен. Унизителен. Художник словно хвалил шкодливую собачку за то, что та, наконец, научилась понимать кое-какие команды. Но Рей было не до гордости. Все, на что её хватило, это не открыть и жадно не выпить воду у него на глазах. Она добрела до номера и лишь после того, как завела будильник, дрожащими руками открутила пробку и, наконец, сделала первый глоток. И разрыдалась. Рыдания выдались такими бурными, что у Рей аж все тело заболело, так они сотрясали всю её. Пытаясь успокоиться, она, униженная и ослабленная, прижимала к себе спасительную влагу. Хотелось выпить одним махом, но Рей понимала, что нужно быть экономной, ведь неизвестно, что Кассиан придумает утром, и, возможно, за завтраком она воды не увидит. Потому, сделав всего три маленьких глотка, девушка закрыла воду и спрятала бутылку в свою сумку. Какой-никакой, а запас. Кое-как успокоившись, Рей доползла до душа в конце коридора и долго стояла под тёплой водой, хоть и открутила кран с холодной. Видимо, нагретая ярким солнцем, вода здесь не остывала. Закрыв глаза, чувствуя, как капли барабанят по плечам, она думала о Бене, мысленно желая ему спокойной ночи. За много миль от неё, в своём номере в Савойе, Бен Соло, не замечая окружающего его комфорта, просто смотрел в окно. Сон снова не шёл, а тревога зашкаливала. Глядя в небо, он спрашивал себя - жива ли та роза, или ее уже нет? Художник же задумчиво курил. Он был весьма доволен результатом лейтенанта звена. Да, конечно, у девчонки не сразу вышло, но ему удалось подстегнуть её, и она прекрасно взлетела, доказывая свою пригодность. Мужчина отпил джин из фляги, и перед глазами снова встал тот жест. Как летчица забирала воду. С достоинством. Хоть он и видел жажду в каждом её движении. Жажду, ослабившую её, но та справилась, как истинная Кеноби. “Такой перевернутой пытки водой у меня ещё не было”, - подумал он. Забавно, ведь свою печальную известность психа он приобрел именно за то, что пытал террористов водой, имитируя утопление. Но пытать всего пятьюстами миллилитрами удалось впервые. И не он был изначальным корнем бед. Вот это слегка встревожило его. Делая первичный профайл Рей Кеноби, он, естественно, видел в ней то, что пропустили почти все. Жертву домашнего насилия. Это было в каждом поступке в её досье. Он разглядел боль человека, которого мучили. Но он был уверен, что это все в прошлом. Так почему девка смотрела на него так, как обычно смотрели на копов те женщины, которые вызывали полицию в надежде прекратить все это прямо сейчас? Внезапно телефон тихо звякнул, и Художник, позабыв о лейтенанте звена да и всем мире, впился взглядом в смс-ку. “Океан передает тебе привет, мой железный Феликс”. Тут же на его лице промелькнула вся боль, что он испытывал от разлуки со своим Старкиллером. Такая сильная боль, что могла сломить, но он чудом стоял. И думал, что у него за последние пару минут было две жертвы пыток водой - летчица, которой он небрежно швырнул бутылку, и его девочка, которая ненавидела воду, но жила над океаном, потому что он так плохо все рассчитал. Как же сильно за последнее он себя ненавидел. Но в то же время, вспоминая измученное лицо лейтенанта звена, которая, определённо, подвергалась насилию, он был благодарен судьбе, что его славная девочка в безопасности, и костлявая лапа Войны не дотянется до нее. *** Две недели спустя. Небо над Йеменом. - Господь - пастырь мой. Не будет у меня нужды ни в чем. На пастбищах травянистых Он укладывает меня, на воды тихие приводит меня*, - обветренные губы Рей тихо шептали траурный псалом. Её микрофон был предварительно отключен, а глаза - полны слез. Она знала, что этот день настал, и готовилась уйти из мира. День, когда некому было провести её душу, поэтому девушка сама читала по себе молитву, обращаясь к своим еврейским корням. Татуировка в виде порядкового номера её бабушки-узницы Освенцима приятно согревала кожу. Как прикосновение нежных рук давно ушедшей женщины. Храброй женщины. Которая достойно прошла сквозь ужасы войны и не разучилась любить. - Душу мою оживляет, ведет меня путями справедливости ради имени Своего. Даже если иду долиной тьмы — не устрашусь зла, ибо Ты со мной; посох Твой и опора Твоя — они успокоят меня. Рей смотрела на радары, а видела лишь небо, готовое принять её. Утром, вылетая, она ощущала себя, как в любимой книге. Будто летела над Арракисом и созерцала бесконечность. Страх не убивал разум, потому что страх ушел, и осталась лишь она. Одна. Ждущая своей участи. Тело Рей было покрыто синяками и ссадинами, а губы потрескались. Эти длинные четырнадцать дней Кассиан издевался над ней, как ему нравилось. Побои и почти полное отсутствие воды стали нормой. И чем сильнее Рей сопротивлялась, защищаясь непокорностью, тем злее становился Кассиан. Злее, но осторожность не изменяла ему. Лидер эскадрильи все делал так незаметно, что никто не понимал, что происходит за закрытыми дверями его небольшого кабинета. Никто, кроме Художника, потому что, порой, он смотрел слишком пристально, и девушка была уверена, что для него её синяки, спрятанные под камуфляжем, не секрет. Но от него девушка не ждала помощи, потому просто выдерживала взгляд. Она научилась небрежно принимать от него воду, больше не думая, что это унизительно. Ей хотелось пить, потому Рей идеально выполняла свои тренировочные вылеты, чтобы получить в конце заветную бутылочку. Всегда холодную. Которую сначала можно было приложить к побоям, а потом, сняв боль, выпить. Но сегодня тренировки закончились. Утром им сообщили, что они летят в Йемен. Для Рей подобное не стало новостью. Их в Британии готовили слишком жестко, чтобы поверить, что они просто в Эт-Танф будут обучать местных представителей “умеренной оппозиции” летать на Тайфунах. Каждый раз занимаясь обучением, Рей мысленно ждала другого приказа. В конце концов, не зря у них всех был заложен курс на Йемен. И истребители, выкрашенные в черный. Без единого опознавательного знака. Они летели не объявлять войну, они летели предупреждать. Как их предшественники. Война была цикличной. Лететь нужно было парами, не всей эскадрильей. Когда Рей услышала, что Кассиан будет её ведомым, она все поняла. Поняла, что сегодня - не просто утро. Это последнее утро в её жизни. Прикрываясь тем, что будет защищать ей спину, он выстрелит в эту самую спину. Рей была уверена, что так и будет. Все было до безобразия просто. Даже слишком. Потому она больше не боялась зла, шепча свой псалом. Зло больше не имело власти. Злу остался последний рывок. И душа её будет спокойна, а измученное тело останется навсегда в Тайфуне, который сгорит и спрячет следы того, что Кассиан с ней делал. И никто не узнает, сколько боли было перед смертью. Она останется для всех дерзким лейтенантом звена. Не жертвой. Возможно, героем, что погиб. Внучкой великого Оби-Вана Кеноби. - Ты готовишь стол предо мной в виду врагов моих, умащаешь голову мою елеем, чаша моя полна. Пусть только благо и милость сопровождают меня все дни жизни моей, чтобы пребывать мне в доме Господнем долгие годы, - губы Рей послушно произносили псалом, а мыслями она была далеко. Они летели над Камбоджей, и Рей задумалась - а здесь ли её Бен? Нарушил ли он обещание ждать и улетел? Если да, поднимет ли глаза к небу, чтобы увидеть её, хоть это было невозможно - истребители летали слишком высоко, а все же… Это впервые за пару дней она мысленно обратилась к своему дорогому профессору. Ей казалось, что между ними есть какая-то связь, и если призывать его, он может откликнуться и увидеть тот ужас, в котором она жила. А ей так не хотелось, чтобы Бен знал. Потому все, что осталось по ночам - сжимать кулон, имитируя объятия. Сжимать так сильно, что его отпечаток уже врезался в ладонь. Перед вылетом, узнав, что Кассиан - её ведомый, Рей оставила записку. Кулон снять не смогла с себя, он придавал ей храбрости и таки ощущение, что Бен будет с ней до конца, но если что-то уцелеет, то ей хотелось, чтобы безделушку вернули профессору. Чтобы Бен знал, что был принят ею. Не любим, как он думал, но принят. Это было её молчаливое согласие на все его прошлое, настоящее и несостоявшееся будущее. “Занимайся своей археологией, профессор, занимайся чем угодно, только будь счастлив, пожалуйста, будь счастлив”. - Изгой-1, подготовиться к атаке, - её молитву прервал ворвавшийся в эфир Художник. - Стрелять только по моей команде. Рей сощурилась, сбавляя высоту. На радаре кроме них с Кассианом никого не было. Куда стрелять-то? Внизу был лишь город. Полный мирного населения. - Задаю координаты. - Принято, - пока Рей недоумевала, рефлексы действовали быстрее, и она четко шла по тому, что светилось на экране. Становилась уязвимей, теряя высоту и делая свой Тайфун видимым, невзирая на все внешние подвески, оснащенные радиопоглощающими материалами. Тут поглощай, не поглощай, а её махину было отлично видно. Стреляй - не хочу. Рей привычно шла вслепую, но чем больше снижалась, тем быстрее набор цифр становился чем-то более реальным. С каждой секундой. Пока девушка воочию не увидела цель и не оцепенела. Будучи умной, она изучала карты больших вьетнамских городов и вдруг поняла, что там, под ней, была детская больница в Марибе. Здание, полное ничего не подозревающих детей, в которых она должна сейчас выпустить ракету Storm Shadow. “Они же беззащитны”, - почти в отчаянии подумала Рей, заставляя себя смотреть на цифры. Её ракета, предназначенная для уничтожения объектов, хорошо оснащенных средствами противовоздушной обороны, просто разнесет все на щепки. Вот так ли она хотела уйти? Такой долг выполнить? Потащив с собой невинные души? - Изгой-1, огонь. Сам приказ уже прозвучал, как выстрел, но Рей даже не шевельнулась. Вся её сущность встала на дыбы, а принципы просто рассыпались. Все, во что она верила, погибло в момент, когда Художник произнес два слова. Мир перевернулся. - Изгой-1, - в ледяном голосе прорезалось нетерпение. “Дай обрести покой, уготованный на крыльях Шехины, на высотах святых и чистых, учащихся сиянием, подобным небосводу, — душе моей…” Время псалмов закончилось, и вокруг, на пороге вечности, звучал уже Э-ль малэ рахамим**. Комья земли уже падали на душу Рей, а ведь она ещё дышала. Дышала тяжело. Пока не выдохнула одно единственное “нет”, после которого в эфире зазвенела такая тишина, что аж уши заболели. - Нет, - ещё раз повторила Рей и сделала резкий вираж, уходя в небо. В конце концов, звание лейтенанта звена она с собой на небо унести не сможет, а душу уничтожать не хотелось. Её все равно ждет смерть, так не лучше ли нарушить приказ? И впервые в жизни девушка была от души благодарна Кассиану за издевательства. Если бы не он, она бы застыла между долгом и совестью, а так...так она была свободна. Тишина продолжала звучать. А потом в эфире раздался тяжелый вздох, принадлежащий Кассиану, который понял, что жертва ускользнула. Теперь её не дадут убить, теперь она - добыча Художника, не прощающего такие оплошности. И этот тяжелый, полный ярости, вздох стал для летящей Рей Кадишем***. “Омейн”****, - закончила свой ритуал девушка, понимая, что все. Время молитв окончено. - Немедленно вернуться на базу, лейтенант звена. Рей вдруг тихо, горько рассмеялась. Свершилось то, что свершилось. В конце концов, она всегда знала, что куда больше внучка бунтаря Скайуокера, чем благоразумного дедушки. - Надеюсь, ты гордишься мной, дедушка Эни. И молчаливое небо неожиданно ответило ей раскатом грома. И этот Кадиш был куда приятнее. *Рей цитирует 22 псалом, который обычно читают перед погребением евреев. **Э-ль малэ рахамим (Бог, полный милосердия) - поминальная молитва, читаемая, когда засыпается могила. ***Кадиш - молитва, которой заканчиваются похороны. Кадиш затем читается в знак траура ещё 11 месяцев по умершему. **** нет, не шлите мне ошибки в публичную бету, именно “омейн”. Да, это, собственно, “аминь” только в ашкеназском варианте. Кстати, вот мы привыкли, что это слово означает “верно”, но евреи считают, что это аббревиатура выражения «Эль, мелех нееман» - «Бог – царь истинный». *** Доброе утро, дорогие читатели SmileKerrie, надеюсь Вы не зря обновляли двадцать раз страницу) Видите, выложила главу даже чуть раньше привычного времени. Зачем испытывать терпение. Что вам сказать. Ну. Снова извините, наверное. Главы становятся все грустнее. Будем верить, что Художник не убьет нашу Рей, а Энакин - успеет к Асоке. Кстати, о Художнике. Для новых читатлей. Это уже очень хорошо знакомый нам персонаж другой истории. Жестокий, непредсказуемый Монстр, глава Национальной Безопасности США. Чудище, которое мы ждали и так любим:) (почти все, правда? *думаю, читатель, о ком речь, сейчас улыбнулся*)