Реверс

„Никогда не сдавайтесь — никогда, никогда, никогда, ни в большом, ни в малом, ни в крупном, ни в мелком, никогда не сдавайтесь, если это не противоречит чести и здравому смыслу. Никогда не поддавайтесь силе, никогда не поддавайтесь очевидно превосходящей мощи вашего противника.“ Сэр Уинстон Черчилль Авиабаза Лейкенхит. Июль 1941. Свет был теплым. Мягким. Обволакивающим. Нежным. Ещё слишком обессиленная, чтобы открыть глаза, Асока, тем не менее, наслаждалась тем, как солнце бережно касалось лучами лица. Это было куда приятнее, чем огонь, почти лизнувший ей щеку, но истребитель вовремя упал в воду. Воспоминания о соленых водах Ла-Манша, заполнивших ее легкие, были такими яркими, что Асока тут же закашлялась, и все тело сотрясла боль, поскольку оно было ещё слишком слабым для столь сильного приступа. Но организм фантомно пытался справиться и вытолкать воду, которой уже давно не было. - Тише, тише, Шпилька. Дыши ровно, все хорошо. Ты в безопасности. Голос - тихий, родной, уставший - прозвучал совсем рядом, прямо над ухом, а потом она ощутила другое касание. Уже материальное. Кто-то легонько, успокаивающе погладил пальцами её запястье. Асока с трудом разлепила глаза и увидела - в первый миг не совсем четко - сидящего на койке Энакина. Бледный, как и стена госпиталя, он, тем не менее, улыбался, не переставая гладить её. Теперь по спутанным волосам. - С возвращением. - его голос аж дрогнул от эмоций. Боже. Она вернулась к нему. Асока, наконец, очнулась. Да он просто счастливчик! Неужели судьба, наконец, была к нему благосклонна? - Энакин! - воскликнула девушка и тут же ужаснулась тому, как слова поцарапали горло, и как странно прозвучал её голос. Хрипло и надтреснуто. Будто сгорел. Она кое-как села и беспомощно посмотрела на своего лидера эскадрильи. - Все в порядке, ты просто наглоталась воды и дыма. - быстро успокоил её мужчина. Ему было плевать, как звучала Асока, главное, что она была жива, на что он, потопив свой истребитель, даже не надеялся. Но так же он понимал, что для неё важно знать, что все поправимо. Хватит с девочки поседевших раньше времени волос. - Голос восстановится. А пока тебе придется молчать, Шпилька. Она улыбнулась и сверкнула глазами. Понимала иронию всей ситуации. - Серьезно. Так врач сказал. Голос нужно беречь. Раз себя беречь ты не в состоянии. Девушка поерзала, нервно вцепившись пальцами в краешек одеяла. Последняя фраза прозвучала прохладней, чем все остальные, и она тут же насторожилась. Неужели Энакин будет ругать её? - О чем ты вообще думала, а? Я же приказал тебе отступать. Асока. Ты нарушила приказ. Она опустила глаза, рассматривая свои перебинтованные руки, которые страшно чесались, видимо, от ожогов. Неужели бинты не остановят его? Снова подняв взгляд на лицо, она ощутила, как сердце упало. Лицо Энакина уже было темнее тучи, а это значило, что ей здорово достанется сейчас. Как же быстро он переходил от умиротворения до гнева. Быстрее, чем раньше. Ощущение такое, словно зло уже было его сущностью, а нежная улыбка - лишь вспышкой. Он был уже не тем Энакином Скайуокером, которого она увидела впервые. Если вокруг бушевала война, то в нем битва была почти закончена. Проигранная битва. - Мой долг…. - Чхал я на долг, который тебя едва не убил! Чхал, понимаешь? Ничто и никто не стоит твоей жизни. Ты же сказала, что я - твой лидер эскадрильи, а не просто человек, которого ты любишь. Так почему, блядь, почему не слушаешь, когда я приказываю тебе?! Энакин вспомнил ту беспомощность, когда она прощалась с ним в эфире, а он ничего не мог сделать. Вспомнил, как пытался догнать её. Как искал в ледяной воде. Как вытаскивал её из тонущего самолета. Как в ожидании подмоги, которую успел запросить, пытался заставить её, уже почти задохнувшуюся, выплевывать воду. Как она отключилась, захлебнувшись очередной волной, а вокруг горел Ла-Манш от бензина, что успел вытечь из подбитого истребителя. И это все захлестнуло его. Он будто снова переживал ту потерю. Когда вокруг было лишь её тело, прижатое к нему, и бесконечные минуты. “Держись, Шпилька, ну продержись ты ещё немного”, - ощущая, как сам начинает потихоньку задыхаться от дыма, шептал тогда Энакин. Больше всего на свете он боялся, что девочка так и умрет. Это разбивало ему сердце и заставляло прижимать девушку крепче. А ведь ничего бы не было, если бы Асока просто выполнила приказ и свернула. Ушла. - Я - твоя ведомая, - сипло напомнила девушка, натягивая одеяло и подтягивая к груди колени. Пыталась защититься от его гнева, который обжигал, как тот дым, в котором она задыхалась. - Я не нарушила приказ. Я следовала ему до конца. - Да кому бы было легче, если бы ты умерла?! Как бы я жил с этим, Асока? С тем, что молодая девочка отдала за меня жизнь? - не сдержавшись, крикнул на неё Энакин. Асока молчала, глядя куда-то мимо. Ей было невыносимо видеть, как гнев искажает его лицо. - Знаешь, я принял решение. Ты больше - не моя ведомая. - Что? - Да-да. Раз ты не умеешь слушаться, ты наказана. Официально и с занесением выговора в личное дело. Больше никакого неба. Будешь работать здесь, на авиабазе. - Нет, Энакин, нет же! - она резко села, забыв, что нужно беречь голос. Не могла поверить в то, что он обрезал ей крылья. Асока, конечно, не ждала награды за спасение, но… наказание? - Зачем? Не делай этого со мной. Пожалуйста. В её глазах застыли ужас и мольба. Она не успела прийти в себя, а ей снова было больно. Так сильно, что мир потемнел вокруг. Но девушка все ещё дышала, пытаясь насытить мозг кислородом. Мозг, который отказывался воспринимать информацию, витающую вокруг. Он не мог быть настолько жестоким с ней. Просто не мог. - Я буду делать все, что захочу, Асока. Все, что в моих силах, чтобы удержать тебя от глупостей, раз ты сама не желаешь беречь себя. Потому я не буду особо разбираться в методах. - Ты не имеешь права распоряжаться моей жизнью. - Ещё как имею. И как лидер эскадрильи. И как твой мужчина. Не жди, что я буду радоваться, глядя, как ты бездумно пытаешься умереть. Однажды ты поймешь и скажешь мне спасибо, Шпилька. - Деспотизм тебя не красит. - тихо ответила девушка. Её мужчина. Он впервые так себя назвал. Её мужчина. Её очень злой мужчина. Настолько, что она не знала, что делать, и как эту злость погасить. - А тебя не красят ожоги. Синяки. Ссадины. Но тебе же так нравится их получать, правда? Асока осеклась. Снова тяжело задышала. Зачем он это сказал? Она и так все время остро ощущала, что недостаточно красива для него. Умом понимала, что Энакин имел в виду другое, но прозвучало так обидно, что захотелось спрятать лицо в ладонях. Лицо, наверное, покрытое этими самыми синяками и ссадинами, которые её не красили. Но она была горда, потому даже приосанилась и смело выдержала его взгляд. Как выдерживала взгляды всех тех людей в Савойе, когда пришла просить Падме о помощи. Взгляды, которые изучали её седину с неприкрытым любопытством. Она уже привыкла, что полна физических изъянов, и потому научилась терпеть и выглядеть стойкой. Но как же было горько услышать это от Энакина. - Ты изо всех сил пытаешься узнать, к лицу ли тебе будет смерть? - Пошел вон, - вдруг резко сказала девушка. Понимала, что лишь усиливает его гнев, но ощущала, как больше не выдерживает. Как слезы почти наворачиваются на глаза. Чувствуя, что вот-вот заплачет, она просто сделала последний, отчаянный рывок, прогоняя мужчину. - Уходи. Ей казалось, что глаза Энакина не могли потемнеть ещё сильнее, но так оно и было. Они будто стали черными от злости. В них будто что-то зажглось. Красное, как отблеск того пожара, что пожирал его душу. Асоке стало жутко. - Шпилька, прекрати вести себя, как ребенок! - Прекрати вести себя, будто я - вещь! - она резко взмахнула рукой, словно пытаясь указать на дверь, и Энакин поймал эту руку. Асока застыла. Мужчина тоже. Они были очень близко друг к другу, их лица почти соприкасались, но душами они были на огромном расстоянии. - Господи, Энакин, ну что мы делаем? - ужаснулась Асока, не понимая, почему они говорят эти гадкие слова, когда просто должны радоваться, что оба уцелели. Это ведь самое важное. Единственное, что важно. Они все ещё были живы. - Мы любим друг друга, Асока, вот что мы делаем. Любим. Я люблю, понимаешь? - просто ответил Энакин. Сейчас, когда она дышала так близко, когда они снова были в контакте, он вдруг, впервые за эти пару дней, что Шпилька была без сознания, ощутил, что они таки выбрались из самолета и воды. Она была здесь. Живая. В его руках. Небо было в его руках. Его небо. И это облегчение вдруг полностью затопило Энакина. Не в силах удержаться от соблазна, он, не выпуская руки Асоки, поцеловал её. Чтобы она не спорила больше. Чтобы берегла голос. Чтобы ощутила, как сама жизнь струится по венам от того, как все перевернулось и вдруг встало на свои места, едва их губы соприкоснулись. Боль и гнев начали потихоньку утихать, уступая место страсти. Той, которой он так давно не давал волю, особенно со Шпилькой. Но сейчас, после того, как едва не потерял, Энакин не мог остановиться. Он целовал её, а прикосновения вдруг стали требовательными. Не такими осторожными, как обычно. Потому что последний раз он целовал Асоку, когда принес её сюда на руках и был не в силах отпустить. Прижимал к себе хрупкое, чудом уцелевшее тело, в котором теплилась жизнь, и целовал в соленые губы, вдыхая жизнь. Тогда она пахла дымом и водой. Смертью, которая едва не забрала её. Аромат сирени исчез, его деревце едва не сгорело. Сейчас же тот запах невинности и счастья снова был здесь и сводил с ума. И желая хоть ненадолго стать счастливым, стать прежним, Энакин не мог прекратить. - Энакин, - девушка неожиданно напряглась. Этот переход от крика к жадным поцелуям был слишком резким. Её радары ещё ориентировались на оборону, а мужчина уже уходил в пике. Она не успевала за ним. Не могла переключиться и найти новые ориентиры. - Энакин, не нужно. Ей не хотелось вот так. Грубо. Агрессивно. С привкусом злости. Ей нужно было, чтобы Энакин провел её через этот незнакомый путь по-другому. Она ведь ничего не знала. - Ты же хотела быть моей, Шпилька, - напомнил он ей, подтягивая девушку к себе поближе и блуждая руками по её спине. Все ещё не забираясь руками под ткань этой её больничной сорочки, но даже сквозь ткань касаясь так, что внутри все вспыхивало от непривычности ощущений. Ему следовало быть мягче. Намного мягче. Энакин должен был заметить, как она съежилась. Он не мог не видеть! - Поэтому со мной можно так? Потому что я попросила? - когда он отстранился всего на секунду, чтобы лихорадочно поцеловать в плечо, которое он резким движением успел обнажить, Асока сделала свой выстрел. Прямо в голову. - Почему ты всегда столь груб со мной? - её голос дрогнул. Она закрыла глаза, ощущая, что стремительность никуда не девается. Почему, ну почему он с ней был злее, чем с кем-либо? - Что я тебе сделала? Чем так сильно ранила, что ты ранишь меня в ответ такой резкостью? Энакин резко отшатнулся. В секунду. Её слова произвели неизгладимый эффект. Они одновременно посмотрели на её запястье, что он сжимал. Там остался четкий красный след, который грозил перерасти в еще один не красящий её синяк. Энакин ужаснулся, посмотрев на свое отражение в окне. Что же с ним происходило? Он ведь не хотел делать ей больно, не хотел вести себя вот так. Но стоило ему немного расслабиться, ощутить облегчение и даже - боже, впервые за много месяцев - счастье, как неконтролируемость вернулась, и он снова - в который раз? - навредил Асоке. "Ты - чудовище, Энакин и этого уже не изменить", - констатировал мужчина, сжимая кулаки. Проклятие, а хотелось просто быть. С ней. Беззаботно быть. Видеть, как Шпилька - пусть бледная - улыбалась. Он бы все отдал за пару минут свободы от того зла, что уже поселилось в нем и отделяло от мира людей. От неё отделяло. Расстроенно покачав головой, Энакин продолжил сидеть, положив руки на колени. Как бы показывая, что он больше не коснется её, просто посидит немного, не причиняя вреда. Но Асока поднялась сама. Даже не поднялась, а слетела. Не чтобы сбежать, а дабы расширить между ними дистанцию. Она не выглядела напуганной, нет. Лишь очень обиженной. Потому не хотела его рядом. Не хотела в принципе. В её жизни и так было слишком много боли и злости, потому стать его через ярость девушка не хотела. Ведь, по сути, её невинность - это все, что у нее осталось от прежней жизни. И если она отдавала её, то как подарок, а не таблетку от злости. - Да, я нарушила приказ. И сделала бы это ещё раз. И ещё. И ещё. - она искала глазами хоть какую-то обувь, но ничего не было. Так и стояла, босая, среди пустой палаты. Замерзая среди лета, потому что ступням было холодно на бетонном полу. - Но я не заслужила, Энакин, не заслужила такого отношения. Решил не просто обрезать мои крылья, но ещё и забрать остатки моего самоуважения? - Шпилька… Он беспомощно посмотрел на девушку. Эти слова о том, что она бы нарушила приказ, снова возвращали его в тот день, когда он не нарушил приказ Бена Кеноби и не предупредил её о Ковентри. Долг оказался сильнее. Это он сделал Асоку уязвимой и одинокой. Словно приготовил для себя. А сейчас этой уязвимостью едва не воспользовался. Так привык, что она принимала его любого, что отпор стал потрясением. У её бескорыстности тоже, оказывается, были границы. Он мог её потерять?! Это поразило Энакина, считающего, что их может разлучить лишь смерть. Оказывается - нет. Не смерть. Его жестокость. Значит, они обречены. Сейчас Энакин вдруг четко понял, что потеряет Асоку. Это всего лишь вопрос времени. - Конечно, ты не заслужила. - Грустно сказал мужчина. - Тогда почему ты себя так ведешь? - она заглянула в глаза - все ещё такие темные - и не нашла в них ответа. Ощущая, как обида захлестывает её, овладевает, Асока, наплевав на то, что была босая, сделала шаг в сторону двери и тут же пошатнулась. Организм все ещё был слаб. Настолько, что в глазах снова потемнело, а схватиться было не за что. Оставалось держаться за воздух. В следующую секунду руки Энакина оказались у неё на талии. Как он в момент сократил между ними дистанцию - было непонятно, но факт оставался фактом - мужчина был рядом. И всего лишь поддерживал её. Не давал упасть. “Я осторожен, смотри. Все ещё не совсем чудовище. Не отворачивайся от меня. Пожалуйста, не отворачивайся”. - Я испугался за тебя, Шпилька, - тихо признался Энакин, уткнувшись носом в затылок девушки. Руки сомкнулись, заключая её в объятия, но все движения были такими плавными. Не нарушающими границ Асоки. - Я и сейчас боюсь. Боюсь, что ты наделаешь глупостей. Боюсь и творю глупости сам. Я теряю себя, Асока. Он признался в этом через силу. В своем падении. В том, что даже любя, испытывал лишь гнев и ярость. Разучился выражать чувства через что-то кроме крика и боли. Тьма поглощала его, и любовь к Асоке странным образом усугубляла в нем это. С ней он был по-особому злее, потому что она единственная, кто с ним ещё спорил. Казалось, что, спасая её, он спустился в ад, где потерял себя окончательно. Оставил там свою душу в обмен на то, чтобы её вернули обратно. Промолчал и о том, что боялся за неё не только в небе, но и на земле. Здесь ведь она была с ним, а потому - в опасности. То, что жило в нем, проросло корнями и дышало, было, порой, сильнее, и порой, срываясь на Асоке, он ужасался. И каждый раз задавался вопросом - чем все закончится завтра? Послезавтра? Через пару месяцев? Вдруг он обидит её не только словами? Вдруг ударит? Вдруг свернет шею? Ведь только рядом со Шпилькой Энакину было невыносимо сложно контролировать себя. Когда она не подчинялась, хотелось сопротивление сломать. Как сейчас. Но мужчина все ещё держался. Любовь держала его, как он держал голову Асоки над поверхностью, не давая ей умереть. Захлебываясь соленой водой и дымом сам. - Я вижу. - Поэтому я не могу потерять ещё и тебя. - он прижимал её к себе. Осторожно. Так любил её. Так сильно любил. И знал, что сам был врагом этой любви. - Ты на правильном пути, потому что я не выдерживаю, Энакин. Ты принял любовь за слабость. Он поцеловал девушку в висок, пытаясь снять пульсирующую там боль. - Я не обижу тебя, Шпилька. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как Энакин становится намного мягче. Как поцелуи приобретают оттенок таинства, а не ярости. Он успокаивал её, нежно касаясь губами волос. Щеки. Мочки уха. Он лгал, но, наверное, сам себе верил. Потому что Асока видела, что монстр в нем победил. Он обидит её ещё не раз. Но она все ещё готова была бороться за его душу. Готова была стоять между Энакином и его собственной тьмой. Потому, немного расслабившись, откинула голову ему на плечо, случайно открыв свою шею. - Я люблю тебя, моя Асока. Девушка промолчала, осмысливая. Важно было не долгожданное признание, а вот это “моя”. Энакин словно давал ей возможность уйти. Раз она уже его, значит, можно не продолжать. Остановиться. Но кроме дрожащей от холода девчонки, в ней жила ещё и проснувшаяся женщина, и эта женщина - ещё юная, маленькая и неопытная - хотела знать, что бывает дальше. Эту женщину волновали поцелуи в шею, от которых тепло расползалось по всему телу. - Я все ещё могу остановиться. - погружаясь с головой в её чистоту, прошептал Энакин, задаваясь про себя вопросом: а сможет ли? И про себя умоляя Шпильку не отказывать, иначе… да, он ведь не сможет остановиться, и любовь станет яростью. Опять. Ему так хотелось её душевной невинности. Та словна смывала с него стыд и тьму. Смывала налет тьмы. Давала короткую передышку. - Я все ещё твоя ведомая, пока не подписан приказ, - чувствуя, как медленно его руки переместились с талии на грудь, выдохнула Асока. - И я пойду с тобой до конца. Это было больше, чем дерзкое заявление девушки, отдающей себя в ласкающие её руки. Это было обещание - быть с ним всегда. Сквозь любую тьму. Что бы она от обиды ни говорила, в душе Асока знала, что не оставит его никогда. Даже если Свет покинет Энакина, она будет с ним. Даже если это убьет её. *** “- Пусть приходят тигры, не боюсь я их когтей!..” Роза - Маленькому Принцу Руки Бена были нежными. Теплыми. Бережными. В порыве страсти он снимал одежду с неё осторожно, а потом ласково прикасался. Хоть и был сильным. Занимаясь с ним любовью и поглаживая спину или плечи, она ощущала, как там, под кожей, перекатывались мышцы. Но он не пользовался силой. Он был аккуратен с ней. Он себя контролировал. Он знал, как обращаться с девушкой. «Бен….Бен… Бен…» Рей съежилась, получив очередной удар. Под рёбра. От которого она закашлялась и сплюнула кровь на пол. Тяжело задышала, закрывая глаза. Голова гудела от ударов. Сколько раз Кассиан ударил ее с ноги? Что повредил? Какие будут последствия, если она выживет? Она была не здесь, нет, не здесь. Она была далеко. В руках своего профессора. Своего Бена. Своего мужчины. Который не сделал бы больно. Она была не здесь. Она была не с Кассианом. Она была в безопасности. Бен её защитит, убаюкает, утешит. Спрячет от всего мира и не даст в обиду. «Бен...» У неё не было сил на молитву. Лишь на имя. Ее Иерусалим был где-то рядом, в бешено колотящемся сердце, которое хотело выскочить из избитого тела и сбежать. Но оно было в клетке из рёбер, и ему оставалось только биться о кости. Может повезёт, и следующим ударом Кассиан сломает ей ребро, и так хоть сердце спасётся? - Ты хоть представляешь, что натворила, сука? - голос Кассиана аж сочился злобой. Рей удивлялась, как он не отравил ее одним лишь тоном. - Идиотка! Блядь, какая ты идиотка! Одним рывком он поднял ее, и Рей впервые пошатнулась. Силы покидали сейчас, когда нужно было быть такой сильной, но тело уже не могло держаться. Воля была сильна, но тело, увы, не настолько. - Что такое, Кассиан, боишься его, да? Боишься Художника? - она улыбнулась разбитыми губами. - Потому что он убьет меня, а потом придет за тобой, правда? Ведь ты же лидер эскадрильи. Тебе и отвечать. Какая...справедливость. - Я убью тебя. - Не получится. Я теперь собственность другого Монстра, - она выдохнула правду, которую они знали оба. Кассиан бесновался больше часа. Едва они приземлились в Эт-Танф, он, пользуясь тем, что Художника рядом не было, рявкнул, чтобы она шла за ним, и этот приказ нарушить не получилось, ведь он вцепился в неё мёртвой хваткой. Рей недрогнувшей рукой стёрла кровь с губы. Она видела своё отражение в глазах Кассиана, и радовало ее лишь одно - Бен никогда не узнает. Не увидит этого. Не увидит ее. Хотя так хотелось, чтобы он принял в объятия ее измученное тело, смыл с него кровь и залечил поцелуями. Она бы не сопротивлялась. Она очень устала. Очень. И просто хотела в безопасность. Рей не стала прикрывать лицо, когда Кассиан замахнулся. Не стоит дарить ему такое удовольствие. Хочет бить - так пусть хоть глаз не отводит. Но вдруг он замер. Рей насторожилась. В его глазах мелькнуло животное удовлетворение, заставившее девушку вздрогнуть. Когда мужчина протянул к ней руку и коснулся медальона Араси, ей стало дурно. Пока Кассиан избивал ее, цепочка, видимо, сместилась и теперь была не скрыта ничем. - Интересная безделушка, - почти пропел Кассиан, изучая изящное плетение. - Профессор? Он нехорошо улыбнулся, вспоминая и произнося имя того, кого вспоминать было нельзя. Лишь профессор Соло мог подарить ей подобную вещицу. Дорогую. Для ничтожной девки. - Скучаешь по нему? - он продолжал рассматривать медальон, а потом дернул Рей за цепочку на себя. Так резко, что она не смогла сопротивляться. Его губы оказались возле её уха. - Зовешь по ночам? Его имя ты шепчешь разбитыми губами, когда засыпаешь? Ты хоть успела с ним попрощаться, а, Рей? Успела сказать, что он тебя больше не увидит? Он хоть трахнул тебя напоследок? - О, да, Кассиан, и он был п-о-т-р-я-с-а-ю-щ-е хорош. Изумителен. Мужчина, который точно знает, что делать с девушкой в постели. Не компенсирует недостаток уверенности в себе, избивая и навязывая комплексы. - Рей знала, что стоит на опасной почве, провоцируя. Но ей так хотелось, чтобы Кассиану сорвало крышу, он свернул ей шею, и все, наконец, закончилось. - Мне было с ним так хорошо, как никогда и ни с кем. Ни с кем, понимаешь? Божечки, что я ему только не шептала и...ох, да, что он только со мной не делал. Может, тебе следовало бы получить профессорскую степень в Йеле? О, правда, там не выдают аттестат о мужественности, по-моему, с этим можно либо родиться, либо нет. В следующую секунду у неё потемнело в глазах. Кассиан намотал цепочку на кулак, и весь воздух вмиг стал пропадать. Остались лишь хриплое дыхание и горящие яростью глаза. И руки, бесцеремонно касающиеся её тела, пока она высокомерно улыбалась, показывая, что нет, не так. Девушку касаются по-другому. Будучи в его руках, она каким-то образом брала верх. Бен помогал ей. - Любимая, скажи мне, признайся. Ты же хочешь вернуться к нему, правда? К своему профессору? Ммм? - он наклонился очень близко, почти касаясь губами её разбитых губ. И получил мощный разряд наслаждения от того, как надежда вспыхнула в этих все время пустых глазах Рей. Попалась. Он нашел её болевую точку. - Представь, что я могу помочь. Выгородить тебя перед Художником. Все закончится, Рей. И ты будешь снова дома. Да, тебя вытурят из армии, но будешь жива. Профессор заберет тебя в Йель. Будешь печь ему пироги с корицей. Как тебе такое, а, Рей? Все просто, сладкая моя. Нужно лишь попросить меня. Попросить прекратить. Он продолжал удерживать её на грани надежды и малого количества кислорода. Шептал то, что не сбудется, отчего на глазах выступили слезы. Впервые. Потому что, да. Она хотела обратно. К своему Бену. Хотела печь яблочные пироги, хоть даже и не подозревала, как замешать чертово тесто. Но девушка знала цену, которую нужно заплатить. Хоть ставки поднялись, цена осталась прежней. Покорность. Преданность. Побои. - Давай же, Рей, будь хорошей девочкой, просто умоляй, и я, если ты будешь убедительна, позволю тебе выжить и вернуться. Он щурился, чувствуя, как воля её колеблется. Ощущал возбуждение. Рей сдастся. Сломается. Кассиан представил, как имеет это прекрасное, немного испорченное синяками тело, и триумф затопил всю сущность мужчины. Его интересовал не сам процесс, а победа, которую он получит, когда Рей будет просить его. Просить прекратить избивать. Просить отыметь её, как ему нравится. Просить спасти жизнь. - Давай же, Рей. Отдай мне свою гордость, и я отпущу тебя к профессору. - Лучше пусть меня убьет Художник. - прохрипела Рей, ощущая, как цепочка натирает кожу, оставляя свежие раны. Кассиан все, даже её любовь к Бену, извращал, превращая в пытку. - У него, по крайней мере, есть понятие чести. Не так и мало. - Ничего, любимая, когда он с тобой закончит, я дам тебе ещё один шанс, - Кассиан разжал цепочку и толкнул Рей так, что она упала, ударяясь виском о стол. Как когда-то давно. - Знаешь, он ведь очень любит молодых девочек. Как раз у него был какой-то потрясающий скандал из-за молодой программистки. Он - не я. Ему нравится пытать даже в постели. Так что, когда он закует твои руки, привяжет их к спинке кровати и грубо будет иметь тебя, вспомни меня. И позови. - Что ж, обожаю, когда грубо. - огрызнулась Рей. В душе её был страх. Она не сомневалась, что Кассиан говорит правду, и почти не сомневалась, что так оно и будет. Тот человек был садистом и обладал властью. Оставалось надеяться, что избитые тела его не заводят, или что ей будет так больно, что она отключится. Собрав волю в кулак, Рей поднялась. Она ощущала боль везде, но не понимала, сломано что-то или нет. Уже не вытирая лицо, девушка вышла. По дороге в свое общежитие, проходя мимо людей, она видела их потрясенные лица и хотела спросить каждого - где же они были все эти две недели, если не видели? А потом поняла, что в глазах мужчин не видит сожаления. Лишь уверенность, что она заслужила, ведь нарушила приказ. Теперь она была парией. А значит, её можно было безнаказанно бить. Пытаясь оградиться от этих взглядов, Рей кое-как доковыляла до душа и долго стояла, смывая побои, которые смыть было нельзя. Пыталась жесткой мочалкой отодрать от кожи прилипшую надежду на то, что если сдастся - можно все прекратить и вернуться. Это было хуже любой боли - лучшая из пыток Кассиана. Изящная и утонченная. Потому что давала шанс. Одеваясь, Рей устало вздохнула. Зашла в свою комнатушку и, свернувшись калачиком, баюкала вывернутую Кассианом руку. Он снова это делал с ней. Снова. Но радовало то, что хотя бы сейчас не нужно было быть лейтенантом звена. Можно было просто побыть...никем. Просто Рей из ниоткуда. Девушка закрыла глаза. Все тело болело, и она попробовала отключиться. Сейчас, лежа на койке, девушка позволила себе вспоминать Бена. Как он говорил, что влюблен. Эти слова сейчас так лечили. Он сказал тогда, не подозревая, что его слова будут иметь значение сейчас. Вспоминая своего спокойного, преданного и любящего профессора, Рей потихоньку унимала боль. Все хорошо. Она любима. Это чувство защищало. И пусть будущего, которое так щедро предложил Бен, не было, все равно. Было легче знать, что был в этом мире мужчина, готовый её любить. Хотя вряд ли. Редко кто продолжит любить после всего того, что она ему бросила. Более сильно послать было просто невозможно. Она была очень жестока. Но лишь затем - как раз, как она и хотела - чтобы Бен разлюбил её. Даже понимая, что она не сможет забыть. “Я скучаю по тебе, Бен. Надеюсь, ты занят любимым делом, и тебе хорошо. Пожалуйста, пусть тебе будет хорошо. Пусть бы ты никогда не узнал, что со мной случилось. Надеюсь, скоро все закончится, и Художник справится быстро”. Она закрыла глаза. Даже слез не было. Только одно желание. Конца. Смерти. Точки. И все же, даже сейчас, на грани жизни и бесконечности, она просила у своего профессора прощение за то, что не приняла предложение Кассиана. Что гордость была сильнее в ней. Она могла согласиться, попросить, переспать с ним и вернуться. Бену бы не было больно, но… цена бы не устроила ни её, ни его. Неожиданно в дверь постучали, и Рей вмиг слетела с кровати. Подлетела к двери даже в нетерпении. Она знала, кто там. И знала причину, по которой этот “кто” пришел. Наконец-то. Из того, что девушка знала - этот человек предпочитал пачкать руки без свидетелей, потому не было странным, что он появился ближе к ночи. Распахнув дверь, Рей даже улыбнулась. - Добрый вечер, лейтенант звена Кеноби. Он стоял на пороге. Художник. Воплощение тьмы в конце туннеля. Смерть. И её спаситель. Высокий, сильный, бледный и очень злой. Выпивший, судя по запаху. Очень сильно выпивший. Привычно выпивший. “Любопытно, почему ты столько пьешь? Души твоих жертв зовут тебя по ночам, и ты пытаешься заглушить их крики? Не волнуйся, Художник, я не буду проклинать тебя. Я скажу “спасибо””. - Есть разговор, - коротко сказал мужчина, захлопывая за собой дверь. Рей посмотрела на него даже с любопытством. Осознала, что он пришел к ней без дрели, наручников или молотка. Собирался просто свернуть ей шею? Быстро и даже безболезненно? Настолько милосерден? - Вы нарушили мой приказ, а это значит, что я хочу внести некие корректировки в вашу подготовку. Рей нахмурилась, отступая вглубь комнаты. Не понимала ни слова. Почему он ничего не делал? Почему стоял с ручкой и листком бумаги? Почему не избивал её, как Кассиан, и не насиловал, как о нем шептались? Он ведь был зол - это девушка отлично видела. - К приказу мы ещё вернемся, и выполнить его придется. Но сначала я отправлю вас в бой, лейтенант звена. Будете ведущей своей эскадрильи в полном составе и совершите налет по маршруту, который я дам утром. - он говорил коротко, а взгляд его скользил по этой комнате. Внезапно, наткнувшись взглядом на кровать, мужчина побледнел сильнее и, прервав свой монолог, потянулся к фляжке, которая была в кармане. Разливая запах джина и тревоги. Рей ощутила, что начинает нервничать, поскольку ничего не понимала. - Это будет не учебный вылет. Вам будут не рады. Вы же умеете воевать? - Смотря с кем, - уклончиво ответила Рей, скрещивая руки. - С террористами - да, с невинными детьми - нет. - Не все дети невинны. - странно ответил мужчина, но неожиданно понял, что ответ ему понравился. Девчонка выглядела почти мертвой от усталости, но ей хватало храбрости дерзить ему. З-а-б-а-в-н-о. Она была забавной. Нет, она просто была Кеноби. - Подпишите это и ложитесь спать. Мне Вы нужны бодрая. Рей взяла листок с возрастающим любопытством. Сообразила, что раз ей утром в бой, то убивать её сейчас не будут. И пытать. И насиловать. Он, кажется, и пальцем не собирался её трогать. В следующую секунду Рей побледнела. Художник, дав ей надежду, тут же принес наказание. Перед глазами девушки был приказ о том, что на её истребитель будет установлен бароспидограф, который не даст ей в нужный момент набрать высоту. Когда вся эскадрилья уйдет, она будет мишенью, не скрытой ничем. Открытой для расстрела. Художник принес ей на подпись её же смертный приговор. Подобный прибор не позволит даже уйти из жизни с честью. Она просто будет уничтожена в секунду. - Если ты достаточно хороша, то уйдешь. Если нет… - он равнодушно пожал плечами, прочитав без труда мысли Рей. Улыбнулся. - Подписывай. - Нет. - она второй раз за день спорила с ним одним коротким словом. - Мне помочь тебе? - тихо, почти миролюбиво, полюбопытствовал мужчина. Его взгляд сфокусировался на хрупком запястье летчицы. - Со сломанной рукой у тебя завтра будет ещё меньше шансов выжить, так что подписывай сама, Рей. Будь благоразумной. В эту секунду он был опасен, хотя даже не шевелился. Это был противник иной весовой категории, нежели Кассиан. Человек, знающий, что власть не имеет границ, и умело пользующийся этим. Девушка обернулась в поисках ручки. Выхода все равно не было. То, как он выговорил её имя, было очень странно. Прозвучало со странной смесью нежности и боли. Словно её имя имело над ним власть или силу. - Молодец. - небрежно похвалил Рей мужчина, когда она поставила свой росчерк. - Ты справишься, я знаю. Ты упряма. Очень упряма. У тебя есть стимул выжить, не так ли? Он весьма бесцеремонно протянул руку и коснулся медальона Бена, рассматривая его. Едва заметно улыбнулся. Любовь всегда была мотивацией. А потом помрачнел, когда увидел, что цепочка оставила раны и синяки на шее, будто любовь эта была непомерной ношей. Что ж, да, это он тоже знал. Как высокое чувство становится давящим поводком, на котором тебя пытаются повесить. - Ты же не разочаруешь его, правда? Я знаю, он тебя ждет. - Художник смотрел прямо в душу темными, бесстрастными глазами. - Ты же не причинишь ему боль своей смертью? Тебя прекрасно обучили, как уходить даже с подрезанными крыльями. - А что потом? - едва слышно спросила Рей, поскольку ей казалось, что сейчас этот мужчина прямо-таки предлагает ей сделку, суть которой ускользала от нее. - А потом, когда ты вернешься живая, я повторю приказ, - его глаза неожиданно нехорошо блеснули. - Не выполнишь - я тебя тут и закопаю. Рей сделала шаг назад, автоматически опираясь на стол. Торги закончились, и все сводилось к тому, что завтра ей нужно выжить лишь для того, чтобы выполнить приказ повторно. Она поморщилась. Угроза была не изящна. Столько девушка слышала об этом бесчувственном звере, а он действовал, как банальный садист, типа Кассиана. Запугивал. У неё даже мурашки не побежали. Потому что милый Кассиан приучил её к таким. И хоть нужно было бояться - страха не было. Лишь разочарование. Она ждала большего, намного большего. Девушка не знала, что сейчас повторяла позу, которую его Старкиллер принял в этом самом номере пару месяцев назад. - Встаньте в очередь, Художник. - её ответ прозвучал, как выстрел. Выстрел, останавливающий Монстра. В секунду Рей подтвердила то, что беспокоило его. Она не просто подвергалась насилию. Нет. Она умирала. Её убивали. Это было здесь. В её глазах и четырех стенах. Она нарушила приказ, потому что не планировала назад. Её лидер эскадрильи не просто бил по тихому обоюдному согласию, как часто бывало. Он приволок девчонку на смерть. Ублюдок. Художник оглядел номер. Всё было так знакомо. Здесь его ладья поклялась в верности, спасая его от смерти. Обещая разделить с ним столько времени, сколько осталось. В этом номере он знал, что не жилец, и что его убьют, а она пришла за ним, его девочка, чтобы спасти. Вон на той узкой койке они предавались любви, и он впервые за всю жизнь искренне шептал “моя” и “люблю”, а девочка в ответ обещала свою верность и преданность. А теперь лейтенант звена сказала эту странную фразу, говорящую о многом. Она тоже погибала. Здесь и сейчас. Потому и отказалась выполнить приказ, сжигая мосты. Кто-то обещал ей смерть, потому ей уже было не до долга, лишь до чести, которую перед смертью она пыталась сохранить. Кто-то за это должен был заплатить. - Я - внучка Скайуокера - все же перед концом она была храброй, эта летчица. Уже стояла на коленях, уложив голову на плаху, а все равно транслировала свое кредо. Чудовище лишь усмехнулось в ответ. Сделав шаг, он, как и пару месяцев назад, заставлял девушку - другую - отступить, и вот он загнал и эту на стол. Правда, целовать не собирался. У него был иной план. Протянув руку, он крепко сжал подбородок девушки, заставляя смотреть ему в глаза. - И чем для Скайуокера это закончилось, а? - протянул он, растягивая слова. Рей аж обожгло злостью и запахом джина. - Хочешь повторить его судьбу аж настолько? По вкусу тебе будет такая жизнь? По глазам девушки он видел - она не понимает, о чем он говорит. Вот это был полнейший сюрприз. Неужели Бен Кеноби сохранил секрет даже от любимой внучки? - Плохо, лейтенант звена, очень плохо. Плохо, когда жизнь - сплошная ложь. Что, даже профессор, который занимается с тобой любовью в перерыве между парами, не рассказал? Серьезно? Что ж, черные археологи хорошо выкапывают чужие тайны и хранят свои. Потрясающе. Возьму его себе в отдел. Рей задыхалась, поскольку рука опустилась ей на горло, но не сжимала. У него были руки, как у её Бена. Сильные, но не причиняющие боль. Пока. Давили слова. Он все о ней знал, этот Художник, абсолютно все. Знал даже о Бене. И о чем-то, что не знала она сама. Что он имел в виду? Энакин...Энакин не погиб? И Бен знал? И вот это вот “занимается с тобой любовью”. Не трахает, не имеет. Слова, сказанные без грязи. Неужели и монстры верили в чувства? Неужели он тоже когда-то любил? Знакомо ли ему столь высокое чувство, и если да - не это ли не давало убить её?! - Ты ещё и внучка Кеноби, помни об этом. Человека, безупречно выполняющего приказы вопреки всему. Знаешь, почему о твоем драгоценном Скайуокере позабыли, а Бен Кеноби - легенда? Потому что его героизм был в умении выполнять приказы, лейтенант звена. Даже самые страшные. Промолчать о Ковентри. Сбросить бомбы на Мюнхен. Он. Выполнял. Все. Во имя цели. Так будь его достойна. Иначе ты закончишь хуже, чем Энакин. То, что позволили ему...я не позволю тебе. Ты либо выполнишь приказ, либо умрешь. Это я тебе обещаю. Так медленно и мучительно, что эта пара синяков, - он дернул девушку за рукав, обнажая руку, покрытую свежими кровоподтеками, - покажется тебе мелочью. Он отошел, все ещё помня, как целовал здесь своего Старкиллера. Как связывал её, а она шептала о любви. Как признавался, прижавшись лбом к её плечу, что убийца. Признавался, не надеясь на понимание, а она не дрогнула. Обнимала руками, ногами и душой. Не отпускала. Как же много он потерял, как же чертовски много. - Знаешь, в чем опасность жертв насилия? - внезапно спросил Художник. - Я не жертва, - огрызнулась Рей. - Жертва. Потому что это имеет над тобой силу. Так вот - они опаснее своих мучителей. Потому что потом не могут причинить никому вреда. Слабые. Безвольные. Жертвы. Они будто просят, чтобы с ними сделали это ещё раз. - он был жесток. - В армии таким не место. У тебя есть два пути. Либо продолжать быть в этой роли, либо стать жестче и сильнее. Выбирай сама. Я помогу, тебе ведь нужен учитель, правда? Рей сузила глаза, ощутив, как волна леденящего ужаса её захлестнула с головой. В этом ленивом предложении была такая угроза, что захотелось выйти в окно. - Твой профессор - он лидер в своих темных делишках на рынке. Я бы даже сказал - Верховный Лидер, - Художник улыбнулся одними губами, глаза его продолжали быть равнодушными. Рей сглотнула. - Подобных ему - очень мало. Знаешь, мне для моей девушки давно нужен особый подарок. Что-то вроде твоего медальона, но не с южно-американским привкусом. Знаешь, вот на этом самом столике, скрестив ножки, со связанными ручками она сказала, что будет любить меня до самой смерти, и я думаю, что прислать ей нечто, найденное в Пальмире, было бы очень символично, м? Вроде клятвы вечной любви. Девушку в секунду сдуло со стола. Она понимала, что нет у Художника никакой девушки, никто бы в здравом уме не полюбил такое ублюдочное чудовище, от одного взгляда на которого шел мороз по коже, но суть его предложения она начала улавливать. - Кто же, как не Бен Соло, может раскопать нечто, достойное моей ладьи, - он говорил задумчиво, будто в самом деле собирался прислать своей малютке медальон. На секунду сердце Художника сжалось. Он впервые использовал своего Старкиллера, как оружие. Опорочил и предал их чувства, делая из них угрозу для кого-то другого. “Как же ты нужна мне, посмотри, кем я стал без тебя, милая. Во мне уже ничего не осталось от того, кого ты так преданно любишь,”, - преодолевая желание закрыть глаза, подумал он. Уже ставшая привычной головная боль царапнула голову. Упершись рукой в стол, он сфокусировал взгляд на едва дышащей Рей. Эта тоже кому-то подарила любовь. И эта тоже заплатит. Как платил он. Как платила его девочка. Как все платили. Он сам, всегда такой сдержанный, контролирующий себя, поразился тому, как сформулировал фразу. Зачем он использовал свою девочку? Может, просто потому, что хотел проговорить вслух и напомнить себе, что ему было, ради чего жить? Или поведать хоть кому-то, что его любили? То, что все смотрели на него, как на чудовище, так утомило, так сильно утомило. Он не помнил, когда хоть один человек посмотрел на него без ужаса. Он уже забыл, как не быть Монстром. Забыл, как улыбаться. Забыл обо всем. Кроме неё. Она ему все ещё снилась. Он все ещё мечтал. - Я думаю, что могу сделать у него заказ, и он прилетит сюда. Пусть занимается раскопками. Что ты мне на это ответишь, Рей? Призовем сюда твоего профессора, будет он рад воссоединению? Вы же скучаете друг за другом. Он насмешливо посмотрел на её синяки. На опухшую губу. На рассеченную бровь. Знал, что девчонка не захочет показать все это своему мужчине. Ведь мужчины зверели и творили глупости - Художник понимал это на личном примере. Помнил, как едва не спятил, увидев, что в ЦРУ сделали с его Старкиллером. Там была лишь разбита скула, а Рей избивали методично. Ей хватит ума не желать видеть профессора Соло. Ради него самого. - А ещё на место раскопок всегда может случайно упасть бомба. - безжалостно продолжил он, видя, как девушка сдается. Он бы тоже сдался. Сдался и убил обидчика. А что сделает Рей? - Так что, лейтенат звена Кеноби, мы будем выполнять приказ или… Рей застыла. Ощущая внутри нереальный гнев. Второй раз за последние два часа ей угрожали Беном. Смели касаться чувства, что защищало её. - Что мне нужно сделать? - твердо спросила Рей. И взгляд её изменился. Она смотрела уже не на чудовище. Видела в этом пьяном человеке больше, чем сгусток злости. Командира. Она видела своего командира, которому готова была поверить. Потому что его методы, вкупе с обещанием дать ей силу, неожиданно стали ей понятны и нужны. Она готова была выполнить приказ не ради того, чтобы гарантировать безопасность своему Бену. Лишь для того, чтобы в будущем никто, никто и никогда не смог вот так нагибать её. Если Художник был худшим ублюдком на свете - он подходил ей в качестве учителя. - Для начала - выжить, а потом - выполнить приказ. - И Вы научите меня быть сильнее? - Ты сама себя научишь, когда справишься. А ты справишься, правда, Рей? - Правда, мой командир. Я все выполню. Все, что вы прикажете. И глядя на неё, Художник расслабился. Поверил. Потому что самыми преданными становились те, кому давали шанс. Последний. В который они цеплялись зубами. А ещё потому, что в этом номере никто не лгал. Здесь его девочка дала слово, которое до сих пор, не смотря на обстоятельства, не нарушила. Она все ещё была с ним. Внутри него. Единственное хорошее в душе, не позволяющее возненавидеть себя по заслугам. Значит и лейтенант звена не нарушит. Она выглядела решительно. Художник снова отпил из фляжки. Он был доволен своей ювелирной работой. Потому что вошел в номер к смертнику, а выходил - от хищника. Но больше всего ему хотелось остаться в этом номере самому. Пусть бы лейтенант звена растворилась, а он - остался. И не со своей болью, а с девушкой, которую безмерно любил. Он бы прижал её к себе, и угрюмый серый потолок снова бы стал для него “Звездной Ночью”, потому что его девочка все вокруг превращала в шедевр. Даже его. Но вот она ушла, а он остался. Опустошенный. Злее, чем раньше. Никакой больше не шедевр. Просто Монстр. Но пока в его телефон поступали смс - не одинокий. Это и держало на плаву. Это и спасло Рей Кеноби. Любовь. *** Бен Соло, привычно подобрав колено, качнулся на стуле. Взгляд его был направлен на белую доску, испещренную цифрами. Жизнь Энакина Скайуокера в различных координатах. В местах боев, где он познавал и победы, и поражения. Четыре адских военных года перед его глазами. И лишь в самом низу - пробел. Там, где должны были быть последние координаты - пустота. Потому что в момент, когда Рей обнажила последний секрет, ключ ко всему, он просто стоял и смотрел на то, какая она красивая. В лучах почти упавшего за черту солнца. Обнаженная спина, тонкая майка, растрепанные волосы. В момент, когда нужно было смотреть на цифры, он просто влюблялся в Рей. Наплевав на секреты прошлого, потому что волновало лишь настоящее. Кайло вздохнул и оглядел стены. Все та же каморка, где он выразил свои чувства, и где они так упоенно занимались друг с другом любовью. Только отчего стены давили немым упреком? Что-то было не так, и он ощущал это кожей. Пытался отвлечь себя днём, а ночами просто сидел и пялился в доску. В попытке найти хоть какой-то ответ. Найти Энакина. Хотя хотелось найти Рей. Кайло поднялся, подошёл к доске и обвел ключевые цифры. Предпоследние вылеты. Все в одно место. Но там ничего не было. Совсем ничего. Зачем Энакин туда летал? И куда делась Асока Тано, напротив имени которой везде были лишь прочерки и короткое «пропала без вести»? А Рей? Куда делась его Рей!? Бросив маркер на пол, зная, что без финальных координат ничего не выйдет, он перевернул доску, и сердце полоснула боль. Там был стройный ряд цифр, а в них - его Рей. Поскольку это были координаты Эт-Танф. И пускай оттуда не было новостей, Бену было неспокойно. Он не верил в чушь, что отсутствие плохих новостей - уже хорошо. Потому что отсутствие новостей - любых - означало лишь то, что военные хорошо хранили свои тайны. Как восемьдесят лет назад, так и сейчас. Хмурясь, Кайло сел обратно. Снова подобрал ногу и склонил голову влево. Бездействие разрушало, но он не знал, что делать. Это было мучительно - быть почти уверенным в том, что что-то не так, но не иметь возможности узнать что. Закурив, Кайло закрыл глаза. Странно, он ощущал такую дикую боль в теле. И не верил, что это разлука. Знал - это Рей. Он чувствовал ее. Ведь чувствовал же! - Бен, привет! - дверь каморки распахнулась, и в маленькое помещение ввалился Хакс, принёсший пыль Ирака прямо сюда. Небритый и невыспавшийся, он, тем не менее, улыбался. - Так и знал, что найду тебя здесь. Пойдём, выпьем, а? В горле две недели как пересохло. Кайло поднялся, пожимая Армитажу руку. Его рыцари давно улетели в Камбоджу, но он, оставаясь верен своему обещанию, ждал Рей здесь. Ждал и искал любую возможность сорваться в Сирию, но заказа на нелегальные раскопки не было. Места, где шли войны, были не очень привлекательны, потому спроса не было. - Ужасно выглядишь, - заметил Хакс. - А сам-то? - хмыкнул Кайло, потянувшись за курткой. Сентябрь выдался привычно… британским. - Как там Кассиан? Он спросил так зло, чтобы у Хакса не возникло сомнений - он уже знает, что тот мудак делал с Рей. Знал и почти обвинял этим вопросом Армитажа в том, что тот молчал. И не пристрелил ублюдка на войне, например. С другой стороны, Кассиан вернулся, а значит, достанется ему. Кайло ощутил, как расслабляется. Что-то он мог сделать для Рей. Убить, например. Стоило вспомнить ужас в глазах его девочки, вспомнить «не надо, пожалуйста», как моральные ориентиры - и без того не слишком стойкие - шатались. Он точно умел быть не только профессором Соло. - Откуда ж мне знать? - удивился Хакс. - То есть он не был с тобой в Ираке?! - То есть он не остался здесь?! Мужчины, каждый из которых услышал свою версию местонахождения Кассиана, уставились друг на друга. Хакс вдруг вспомнил тихое «ты был мне хорошим другом». Господи. Был! Она не оговорилась, его Джонсон, она прощалась. Храбрая малютка, зная, что он и без того был бельмом на глазу у всей авиабазы, просто ограждала его, а что же было с ней? Кайло же просто застыл. Понимая, отчего Рей так отчаянно говорила, что не любит. Отчего отталкивала, а в глазах плескалось море любви. Отчего у него все время так все болело. Потому что Кассиан был там. С ней. С его Араси. Рей лгала ему, что не любит, лишь бы он спокойно сидел на стуле и философствовал, пока она...боже, что тот конченный человек делал с ней? - Да блядь! - грязно выругался Хакс, а Кайло неожиданно сделал глубокий - очень глубокий - вдох. А потом медленно выдохнул через плотно стиснутые зубы. - Он же её убьет там. Пальцы сжались в кулаки. Но Кайло просто продолжал молчать и дышать. Усмиряя чудовище, что всегда в нем жило. Неясно, откуда взявшееся, оно, порой, просыпалось и жаждало крови, но мужчина редко давал ему волю. Он ведь был профессором из Йеля. Тем, кто соблюдал приличия. “Нет, не сегодня. Я освобожу тебя чуть позже”, - продолжая контролировать свои чувства, пообещал чудовищу Кайло. Но тому нужно было потерпеть, чтобы не натворить глупостей, и тогда он мог скормить ему Кассиана целиком и с потрохами. Сначала в игру должен вступить рассудок. Отключая сердце, а вместе с ним и любящего мужчину, Кайло был профессором Соло. Аналитиком. Человеком, который уже успел бесстрастно просканировать все, чтобы понять, где и как можно причинить максимальный вред ублюдку. Теперь могло наступить и время монстров. Теперь можно бесноваться. - Нам нужно что-то делать и…. - Я разберусь, - странным, все ещё очень спокойным и холодным тоном скупо бросил мужчина, доставая телефон. - Оставь это мне. Оставь его мне. Глаза Кайло страшно сверкнули и, хлопнув Хакса по плечу, профессор вышел. - Алло, да. Это Рен. Есть дело. Выслушав собеседника, он кивнул. А потом, продолжая удерживать контроль над гневом, страхом и болью, невесело рассмеялся. - Ибо так сказал мне Господь: пойди, поставь сторожа; пусть он сказывает, что увидит, - пробормотал он пророчество Исаии. Ну кто бы мог подумать, что сторожем для Рей станет чудище, которое он столько пытался в себе подавить? Возможно, для этого оно и было в нем? Ждало именно этого часа? Что ж, пришло время, в самом деле, стать свободным и заступиться за свою женщину. Чего бы это ни стоило. Это ведь было его долгом - беречь её, и пока он из рук вон плохо справлялся с задачей. И его храбрый человек погибал не в храброй стране. Она была одна, среди Войны и предательства. - Потерпи, моя роза, продержись ещё немного. Он вышел в ночь и посмотрел на небо. Знал, что не отыщет там её, но все равно смотрел. Вместо того, чтобы ждать какого-то художника, он сам должен был дать ей броню. Сам! Ведь чувствовал же, что что-то не так. И этот грех при любом исходе всегда будет с ним. Потому что ей не нужен был художник, ей необходим был голем. - Держись, Рей. Обещаю, скоро все закончится. Будь сильной. Ещё немного, - прошептал он, прежде чем сесть в арендованную машину. Отчего-то был абсолютно уверен - она слышит его так же, как он чувствовал её. - Запреты ведь больше не запреты. Ради тебя я взорву весь мир к чертям. И пока он, стискивая руль, мчался в Лондон сквозь ночь, Рей, вертящаяся без сна на узкой койке, внезапно замерла, ощущая странное умиротворение. Будто кто-то коснулся самого сердца и нежно поцеловал в висок, хотя вокруг была лишь угнетающая тишина. Она была затеряна в боли и песках Сирии. - Спасибо, Бен, - выдохнула девушка и, наконец, уснула. Убаюканная и успокоенная. *** Привет всем, кто жив до конца главы. Не знаю, засыпало вас стеклышком или нет, но я каждому из вас очень рада, если вы это читаете)))) На самом деле, мы с бетой приняли решение ещё один стеклянный эпизод, полный маков и ромашек, перенести на следующую главу, ибо это уже слишком, серьезно. Мы хотим, чтобы вы дожили до конца истории... Традиционное извините и... о, боже, да, Бен Соло, наконец, узнал правду. В этой главе, пусть много боли, но и много таких, наконец. Асока и Энакин, наконец, обретают друг друга в любви (знаете, мы нарочно не захотели описывать их близость, оставив это за ребятами, хоть кое-что флешбеками будет звучать в 17 главе), Рей и Художник, наконец, поговорили, Рей, наконец, узнала, что профессор Соло хорошо умеет хранить тайны. Когда же только, наконец, убьют Кассиана?))) Каковы ставки на внутреннее чудовище Кайло Рена, которое он, кажется, получил от дедушки Эни?