Реверс

"Это последняя картина, которую мы пишем в мирное время..." Сэр Уинстон Черчилль Эт-Танф, Сирия. Наше время - Лейтенант звена Кеноби, подойдите ко мне. Художник отпил свой кофе и внимательно наблюдал. Не за девушкой, вставшей из-за своего стола, а за мужчиной, который сидел рядом с ней. Пока Рей подходила, Кассиан смотрел ей вслед с разочарованием хищника, у которого из-под носа другое чудовище, покрупнее и порасторопнее, увело жертву. - Составишь мне компанию, - небрежно бросил Художник и тут же опустил взгляд на свой телефон, где пиликнуло сообщение. Старкиллер желал доброго утра. Жаль лишь словами. Она так давно не радовала его своими фотографиями, и это вызывало тревогу. А что, если девочка уже разлюбила? Это было бы естественно, она и так держалась слишком долго на этих виртуальных отношениях. Но как же он страшился этого момента. Страшился, а потому пытался себя подготовить к тому, что однажды наступит день, а его девочка не напишет. Не спросит, как там её чудовище. И не узнает, что он с замиранием сердца ждет этого вопроса. Кому-то было не все равно - жив он ещё или нет. Кто-то любил его, не взирая на всё. “У меня свидание в Самарре. С ней*”, - быстро набрал мужчина в ответ на лаконичное "как дела?". Он не рисовался. Просто знал, как правильно сообщить своей ладье, что его снова отправили на войну, при этом не рассказывая слишком много. Спрятав телефон, Художник посмотрел на лейтенанта звена, что села к нему и внимательно наблюдала в ожидании приказа. - Кофе будешь? Рей покачала головой. Она ничего не сказала вообще. Не высказала удивления. И не поблагодарила, хотя они оба знали - это приглашение сулит ей первый нормальный завтрак за все время пребывания в Сирии. Она будет в безопасности. У неё будет не только еда, но и драгоценная вода. Покой. Покой в его компании. Какой искривленный мир. Продолжая думать о своем Старкиллере, Художник заметил, что Рей ничего не ест. Сидит, сложа руки на коленях, и смотрит в небо. Взгляд её был бесстрастен, но не мог обмануть профайлера. Девчонка хотела жить. Как собственно, они все. Что ж, дабы не умереть, ей нужно постараться. - Так не пойдет, - покачав головой, заметил мужчина, хотя про себя посмеялся. Когда он последний раз нормально принимал пищу? Его рацион состоял, кажется, из джина, кофе да тоски по своей девочке. Но лейтенант звена ему нужна была на пике своей формы, потому он это сказал. И подтолкнул - настойчиво - к ней тарелку. И тут Рей, такая молчаливая, вдруг улыбнулась. Её губа от этого движения треснула в том месте, где её ударил Кассиан. Ей было больно, но она продолжала улыбаться. Это не вкладывалось в его профайл. Художник чуть опустил взгляд. На темно-синюю полоску у неё на шее, которую можно было заметить только если знать, где искать. Рей ломали, а она улыбалась человеку, который знал её секрет, но ничего не сделал. Улыбалась не потому, что он гарантировал покой. А потому, что, как и его невероятный Старкиллер, была чиста душой. А он эту душу решил погубить. Но у них не было выбора. Вокруг была лишь война. Потому все, что он мог сделать - это налить ей полный стакан чая со льдом. И протянуть. Не небрежно. Не свысока. А так, будто они на равных, потому завтрак стал таинством, и они разделяли хлеб и вино на этой импровизированной Тайной Вечере. Которая была за две тысячи лет от канонической. Пока Иуда ещё не продал её за тридцать серебряников и не распял. Ещё было время. Немного, но было. К удивлению Художника его телефон снова пикнул, разрывая их с летчицей контакт взглядами. Обычно его девочка писала ему одно сообщение в день. Это было и данью старой традиции, когда он, уже будучи с ней, впервые улетел на войну. И некой мерой предосторожности, позволяющей обоим не захлебнуться в общении, забив на реальный мир. Ведь было так просто, отгородившись от всего, жить лишь в телефоне, но у него были обязанности, и Старкиллер это чтил. Настолько хорошо чтил, что он выл от тоски из-за недостатка общения и продолжал спиваться. “Сегодня у тебя свидание со мной. Она тебя не получит, пока ты - мой. Обещаю. Жду тебя в девять вечера по твоему времени. Забудь о Самарре. Приходи ко мне.” Художник встрепенулся. О, она все ещё любила его. Все ещё была рядом. Все ещё была его так же, как он - её. Рей, пьющая чай, с изумлением наблюдала, как улыбка - абсолютно счастливая, не безумная - наползает на хмурое лицо, освещая и меняя его. Чудовище на миг стало человеком, и это заставило девушку задуматься. Возможно, он вчера не солгал? - Кто она? - наугад спросила Рей, наливая ещё чая. Неужели, правда, у него была любимая девушка? У него?! Господи. Художник, что-то набирающий в ответ, только тихо фыркнул. Столько удивления в тоне. - Ты должна усвоить кое-что, лейтенант звена. - отложив телефон, где только что от него улетело такое непривычное “безумно скучаю”, он посмотрел на летчицу. - Эта новость сейчас потрясет тебя, но да, даже самое последнее чудовище кто-то да любит всем сердцем. Платит высокую цену за это, но любит. Рей осеклась. Поняла, что он признается ей не в своих отношениях с кем-то там. А лишь успокаивает. Мол, даже если ты выполнишь приказ - когда выполнишь, точнее - и станешь монстром, все равно кто-то будет продолжать любить тебя. Вот только вопрос в том, кто? Профессор Соло или чокнутый Кассиан, которому она уподобится? - Как вас любит та девушка? - Как Асока Тано любила Энакина Скайуокера, - уклончиво ответил Художник, умело разжигая её любопытство. - И какую цену она заплатила? - скептично поинтересовалась Рей, вспоминая прочерк напротив имени сержанта Тано. Чего стоила её любовь к чудовищу? - Ты знаешь ответ. Рей вздрогнула. У неё были подозрения, но насколько они были правдивыми? И что мог об этом знать Художник? Ведь что-то же он да знал. На что-то вчера ей намекал. - Все, время вылетать. - Художник поднялся первым. - Помни, вернуться живой сегодня - это приказ, лейтенант звена, потому даже не вздумай умереть. - Любой ваш приказ, мой командир, будет выполнен, - тут же кивнула Рей, поправляя воротник комбинезона и не видя, с какой ненавистью на неё смотрит Кассиан. Художник знал, какую боль сулит этот взгляд, потому, не успела девушка отойти, он вдруг наклонился и, обхватив ладонями её лицо, поцеловал. Без чувств. Без трепета. Без восторга. Просто оставляя метку “собственность Монстра”. Проводя черту между ней и Кассианом. Черту, через которую трус не прошел бы. Спасая, как в наивной сказке, поцелуем жизнь, хоть и любви не было. Любил он другую. Всем своим разбитым сердцем. А сейчас не ощущал ничего, кроме едва уловимого аромата вишни и вкуса крови, так как губа Рей снова кровоточила. Но каково же было его удивление, когда он почувствовал, что девушка ответила ему. Закрыв глаза, она слегка привстала на цыпочки и, обняв его за шею, вернула поцелуй в ответ. С лихвой вернула. Отдавая всю себя моменту. Потому что не знала, сможет ли на самом деле выполнить приказ или нет. Вернется или же не справится. И потому хотела, чтобы её прощальный поцелуй получил не Кассиан, а кто-то другой. Это не было проявлением любви или привязанности, лишь поцелуем благодарности, на который Художник не отреагировал. Потому что знал происходящему невысокую цену. Его ладони едва ощутимо надавили на плечи, заставляя девушку разорвать контакт. Наклонившись, что со стороны выглядело практически близостью, он едва слышно выдохнул. - Пожалеешь. И это была не угроза Монстра. Предупреждение Рей и вера в то, что она вернется. Вернется к своему профессору, которому потом сама за такое не сможет посмотреть в глаза, как он не смог бы посмотреть в лицо своему Старкиллеру, если бы продолжил. Хотя какая-то часть его и жаждала продолжения, ведь впервые с момента расставания кто-то целовал его столь страстно и бережно. Но они оба знали. Рей целовала не его. А он бы в ответ прикасался не к ней. Как бы это все не переросло в проблему, ведь они с Рей оба были в отчаянии и на грани. Не хватало ещё и здесь сорваться и, забывшись, переспать с этой девчонкой на той самой койке, где Старкиллер клялась в любви, а он принял этот дар. Большего вероломства и придумать было сложно. Просто тело жаждало близости, не более. Но нарушить обещание верности своей ладье он не мог. - Лейтенант звена Кеноби, надеюсь, приказ повторять не нужно? - холодно спросил мужчина, напоминая, что Рей обязана выжить. - Будет исполнено. - коротко кивнула девушка. Не смущенная. Видимо, ей было не впервой целовать не по любви. Как и ему. Ох, ну до чего они были похожи. Просто плоды одного дерева, что в какой-то мере было правдой. Смотря под каким углом смотреть. Долго глядя ей вслед, мужчина сжал кулаки, а потом, чтобы стереть вкус чужого поцелуя, привычно отпил джин. Заменяя один грех перед Старкиллером другим. Ведь он обещал бросить пить и продолжал находить утешение в алкоголе. В чем ещё он едва не утопил свою боль? - Начинайте, - отдал он приказ, когда сел в кресло и вышел в эфир. - Изгой-1, вперёд, остальные борты - в хвост. Набрать высоту. «Ну, Учитель, это для Вас. Спите спокойно. Я доведу ее куда нужно и завершу то, что Вы начали, - неожиданно подумал он, продолжая наблюдать за точкой на радаре. - Обещаю, она справится.» * - вдруг Вы забыли, то есть такая басня из повести "Свидание в Самарре", где слугу купца поджидала смерть. Мы обыгрывали эту тему в Энде, потому это лишь напоминание. Поэтому, когда Художник пишет "свидание в Самарре и с ней", он лишь имеет в виду, что играет в прятки со смертью, а значит - он на войне. *** Лондон. Наше время. - То есть, ты хочешь, чтобы я спустил свою свору и убил одного из лучших летчиков ВВС Британии? - уточнил Сноук, недоверчиво косясь на Кайло Рена. Тот, раскурив сигару, выглядел привычно бесстрастно, но глаза его полыхали таким гневом, что было очевидно - обычно спокойный мужчина едва держится, чтобы не слететь с катушек и не потерять контроль над собой. Хотя то, что он озвучил, уже было тревожным сигналом, что его лучший археолог слегка не в духе. - Смерть - дело слишком милосердное, Сноук, - Кайло безмятежно улыбнулся, и улыбка эта была страшной. Напоминающей оскал хищника перед прыжком. - И быстрое. К сожалению, умереть можно лишь раз. Нет, я хочу иного. - Озвучишь? - Я желаю, чтобы этот… человек прожил долгую, очень долгую жизнь, - тоном, которым говорил Кайло, можно было колоть лед. Он говорил так, будто перед ним был дьявол, и мужчина заключал сделку в обмен на свою душу. Заключал, зная, что нужно очень четко формулировать желания. - И чтобы каждый день доставлял ему невозможные страдания. Хочу, чтобы он даже вздохнуть не мог без боли, а руки его больше никогда и никуда не могли дотянуться. “Чтобы этот ублюдок никому не причинил больше вреда!” - На какой круг Ада мне его отправить, юный Соло? - полюбопытствовал Сноук, ощущая себя все больше и больше заинтересованным. Он всегда подозревал, что в профессоре живет нечто опасное, и сейчас это вырывалось наружу. Стекла дорогих очков да приветливая улыбка всегда были лишь прикрытием для чудовища, и ему стало любопытно - что за событие освободило Кайло Рена от вечных оков. - На Седьмой. - раскрывая свою тайну, спокойно уточнил мужчина. На секунду задумавшись, добавил. - Мне все равно, что ты с ним сделаешь. Пусть хоть сгорит. Но так, чтобы душа тело не покинула. Я обязательно оплачу его пребывание в лучшей клинике мира, где жизнь будут продлевать очень долго. С условием, что там запрещена эвтаназия, и есть палаты, находящиеся очень-очень высоко. Так, чтобы он смотрел в небо, которое максимально близко, и знал - туда он больше не поднимется. Никогда. Пускай стены палаты станут его Флегетоном*, а я буду счастлив превратиться в Минотавра, который никогда не выпустит его в мир живых. Кайло Рен был страшен и опасен в своем гневе, но Сноук услышал главное между поэтичных строк, в которые профессор облек свою жажду мести. На Седьмом Кругу, в проклятой кровавой реке, томились души тех, кто совершил насилие против близких. Значит, вот в чем дело. Он не мстил, этот всегда уравновешенный человек, он защищал. Кого же? Вот в чем вопрос. - И чье же имя прошептать ему на ухо, чтобы он знал за кого обречен? - Рей, - лицо Кайло на секунду просветлело, едва заветные буквы сложились в персональную молитву. Он знал, что Сноук сохранит этот секрет. Частично. А частично сделает из жестокой мести послание миру от Кайло Рена. Предупреждение любому, кто захочет причинить вред девушке. Его девушке. - Лейтенант звена Кеноби, надо же. - Сноук удивленным не выглядел. Рано или поздно Кеноби и Скайуокеры должны были снова объединиться. В любой из форм привязанности. От дружбы до любви. Таков был закон баланса. Круг замыкался. - Хорошо, Рен. На самом деле, будь это любая другая девушка, я бы не стал пачкать руки, но тут случай почти уникальный. Будет сделано. Поговорим о цене? - Я могу быть твоим персональным археологом. В любое время. В деле любой сложности. Без оплаты и навсегда. - Ого, - кажется, впервые за этот вечер Сноук выглядел впечатленным. За безопасность своей девушки Кайло готов был заплатить очень щедро. И пусть Сноук, правда, всегда хотел приручить Рена, как персональную ищейку бесценных вещей, у него тоже было определенное понятие чести. - Одно дело, и мы в расчете. Сложное, опасное, но одно. Потому что есть вещи, которые не продаются, да? Любовь. Вы, Скайуокеры, любите даже слишком сильно. Главное, чтобы исход был благополучным. - Сноук? - тут же приосанился Кайло. Фраза была странной, но он понял. - Что ты знаешь? - Лишь то, что некая Асока Тано дорого заплатила за то, что её любил некий Энакин Скайуокер. Хочешь поговорить об этом? - он косо усмехнулся. - Хочешь узнать, где она похоронена и кем? Кайло затушил сигару и сделал большой глоток рома. И медленно, отрицательно покачал головой. Секрет Энакина был для него желаемым. Возможно, сейчас Сноук бы пролил свет на загадочные последние полеты в одно и то же место, которое не давало покоя настолько, что он тоже туда слетал и кроме камней не нашел ничего. Но мужчина знал и то, что его отнюдь не великодушный наниматель просто проверяет, насколько он привязан к Рей, и кладет на одну чашу весов месть, а на вторую - тайну Асоки. Её смерти. Она таки была мертва. Боже, неужели его опасения, возникшие в момент, когда он увидел прочерк напротив имени Асоки Тано, сбудутся, и окажется, что девочку, которую Бен Кеноби в дневниках звал Шпилькой, убила не война, а дедушка? Могло ли такое быть? Если да, то тогда разрыв дружбы между Оби-Ваном и Энакином был-таки обоснованным. Ведь в своем дневнике дед Рей не раз вскользь упоминал, как его лучший друг потихоньку поддаётся монстрам. Тем самым, которые ему, Бену Соло, кажется, передали по наследству. Ему ли было не знать, какими они были порой сильными, эти чудища? Что, если одно из них взяло верх и… “Асока, прости нас, если это так. Прости Энакина и прости меня, потому что я выберу свою Рей, а не твою тайну. Прости, Шпилька, и покойся с миром, где бы ты ни была. Обещаю, я найду тебя. Но чуть позже.” - Мой приоритет - моя Рей. - у него в эту минуту раскололось сердце, но Сноук бы не сделал два дела по цене одного, потому приходилось принимать непростое решение. Оставляя пока прошлое деда в прошлом. Сноук, если и удивился, то виду не подал. Значит, любовь юного Соло к хорошенькому лейтенанту звена была сильнее страсти, которая привела его в черную археологию, надо же. Он, правда, был внуком своего деда. - Принято. Но, предупреждаю, если все в курсе, что ты без ума от этой Кеноби, ты должен уехать, чтобы не нарываться на лишние расспросы. - Я дал слово Рей дождаться её. - отмахнулся Кайло, таким образом подтверждая, что о его привязанности знали... Боже, да кто о ней только не знал? - Тогда ты не получишь свое алиби, Рен, и попадешь под подозрение. - Я дал слово, - упрямо повторил Кайло, а голос разума внутри аж завыл от тоски перед глупостью сердца. Инстинкт самосохранения, помогавший выжить, укоризненно кольнул кожу. - Это усложнит дело. И я не намерен вкладываться в рисковое предприятие, не получив ничего взамен. Ты мне нужен на службе, потому уехать придется. Уверен, твой лейтенант звена переживет твое отсутствие. Вернешься, и поворкуете. Считай, я отправляю тебя на задание, и вылет стоит на завтрашний вечер. Это мое условие. - Принято, Сноук. *Флегетон - в дантовом “Аду” - кольцеобразная река из кипящей крови, расположенная на Седьмом Круге, в которую погружены насильники против ближних. *** Авиабаза Лейкенхит. Июль 1941. Асока проснулась и, забывшись, потянулась. Тут же охнула. Низ живота нещадно тянуло. Девушка поморщилась и с трудом села. Покрутила головой. Когда она уснула, Энакин был рядом. Шептал ей на ухо утешающие нежности, словно пытаясь исцелить тело, в котором что-то навсегда изменилось. Теперь Энакина не было. Асока грустно вздохнула. Что ж, она и не рассчитывала. Хотела, да, но понимала, что они должны были блюсти минимальные приличия. Такова их жизнь, где они все время обречены быть одинокими, лишь временами находя утешение друг в друге. Асока нашла на тумбе расческу и стала приводить в порядок растрепанные волосы, которые пальцы Энакина запутали сильнее обычного. Ей было тоскливо. Природа, оказывается, жестоко пошутила над женщинами. Оказывается, одной любви мало, чтобы получить удовольствие. И пусть Асока уже привыкла, что ей все доставалось через боль, особенно отношения с Энакином, она оказалась потрясена. Никто ведь не предупредил ее, что чьей-то становятся через режущую боль. И в момент, когда она, толчок за толчком, переплеталась телами с Энакином, душа ее остро ощутила свое сиротство. Ее мать ушла слишком рано, слишком. Она бы предупредила, а так… она была не готова к тому, что любовь ничего не меняет. Даже внимательность Энакина ничего не меняла. Он был бережен, осторожен, ласков. Наблюдая за ее реакциями, он, тем не менее, особо не мог помочь. Потому пряча лицо ему в плечо, оставалось пытаться удержать в себе стоны боли, чтобы не портить ему наслаждение. Хорошо, хоть его Тьма милосердно отступила и не вмешалась в этот момент, оставляя девушке ее Энакина. - Шпилька, - в какой-то момент беспомощность прорезалась в голосе, когда она особо остро ощутила его в себе. Где-то там. Сокровенно глубоко. - Все пройдет. - Все пройдёт, - эхом повторила она за ним своим сиплым голосом. Но проходило лишь время. Мимо них. А боль была с ней. В ней. И оставалось лишь крепче прижиматься к Энакину, чья ритмичность и тяжёлое дыхание успокаивали. А вот он как раз нет. С каждым движением навстречу мужчина, похоже, терял голову. Он упивался, наслаждался и не пытался этого скрыть. Странно, но ему нравилось быть с ней, хоть она ничего и не умела. Абсолютно ничего. Но Энакину, судя по довольному рыку, было очень хорошо. Ей, собственно, ничего не пришлось делать. Только сдержать боль. Асока, заплетая волосы в косы, поскольку это успокаивало, неожиданно покраснела. Вспомнив, что ночью она, собственно, прошла не только через боль. Когда все вроде закончилось, и Энакин целовал ее уставшее, измученное тело, он дал ей узнать, что его руки могут причинять не только вред. Шепча и обещая, что в следующий раз ей будет лучше, он делал лучше в ту же секунду, заставляя ее дрожать от каждого движения пальцами. Дрожать и жаждать ещё. Боже, сколько реакций он в ней пробудил. Невероятных и сладких. Особенно ей понравилось, как умело Энакин губами поблагодарил все её тело за то наслаждение, что оно ему подарило. Это было потрясающе неприлично и потрясающе хорошо. - Ты же придёшь ещё? - спросила девушка, когда восстановила дыхание и стала сонной от лёгкости. Прижимаясь к нему, она была в блаженстве. Какой же Энакин был с ней добрый. Столько внимания ей уделил. Столько терпения проявил. Вот бы он всегда был таким. Вот бы его темная сторона исчезла. Вот бы война закончилась. Хватит ли у неё сил прогнать злость, закоптившую его душу? - Я никогда не смогу уйти от тебя, Асока, - как-то странно глядя на неё, сказал мужчина. В ту секунду ей почудилась скорее угроза, чем обещание, но сейчас девушка не думала об этом. Потому что с удивлением ощутила новую реакцию в своём теле. От воспоминаний боль проходила, а там, в области таза, появилась тяжесть от прильнувшей туда крови. Волоски на локтях встали дыбом. Она была возбуждена. Потому что удовольствие было мощнее боли, да и Энакин обещал, что больше так не будет. Говорил ужасно довольным голосом мужчины, который забрал нечто ее - себе. Знание того, что Асока отдала свою невинность ему, связывало их. Сколько бы мужчин у неё ни появилось после - он надеялся, что нисколько! - Энакин навсегда останется первым. - Я научу тебя, Шпилька, - целуя ее в ключицу, пообещал тогда Энакин, и глаза его горели. Понимая, что худшее позади, он был умиротворён. Асоке же показалось, что он обучит ее не только принимать и получать удовольствие, но и давать это ему. Ей стало любопытно, что и как ему нравится. Возможно, так она сможет удерживать его Тьму, ведь во время их близости его глаза не вспыхнули красным ни разу. - Ты будешь свободна. - Ты тоже. Если обучишь достаточно хорошо. Она сонно бормотала, не видя, что играет с огнём. На мгновение рука Энакина, поглаживающая ее волосы, странно напрягалась, и на долю секунды он запутал локоны в пальцах. Будто желая показать, чего бы хотел от неё. Но она все ещё была такой невинной. - Всему своё время, девочка моя, - это было последнее, что Асока услышала, прежде чем уснуть. Поднявшись, девушка отправилась приводить себя в порядок. Это все заняло какое-то время у неё. Долгим было не одевание в простое платьице, которое у нее осталось от давно забытой мирной жизни, а беседа с почти такой же юной, как она, медсестрой, которая пришла дать ей таблетки, но косилась с любопытством. С тем самым, по которому было понятно - хоть госпитальное крыло и было пустым, а весь персонал и без этого знал, что её лидер эскадрильи проявлял к ней особый интерес. Собственно, далеко не белая простынь говорила сама за себя, но девчушка не только помогла Асоке утаить хоть это, но и попутно, весело чирикая, поделилась весьма интересными идеями - на основании своего ли опыта? - как порадовать при желании своего мужчину. “Однако, управлять отношениями куда сложнее, чем истребителем”, - подумалось Асоке, когда она закончила весьма любопытную беседу и вышла на улицу - впервые с момента аварии. Девушка знала, что ей слишком рано подниматься с постели надолго, её тело было предательски слабым, и ей здорово достанется от Энакина, если он узнает, но она так хотела увидеть свое небо. В сторону истребителей Асока не пошла. Она, хоть и очень хотела увидеть Энакина, не хотела выглядеть навязчивой, да и лучше бы ему, правда, не знать, что она смиренно не лежит на койке. Поэтому девушка отправилась за госпитальное крыло, где раскинулось маковое поле. Ощущая, что ноги начинают дрожать, она присела в тени старого одинокого дерева, кора которого кое-где треснула. “Кто же ранил тебя, а? Молния?” - проведя рукой по обугленности, задалась вопросом Асока. Даже деревья в их паршивое время обжигала война. - Шпилька, проклятие, почему ты не отдыхаешь? - не успела девушка протянуть руку, чтобы сорвать цветок, грозный голос сорвал её спокойствие. С корнем. - Я же сказал тебе оставаться в больнице! Неужели сложно хоть раз услышать?! Голос Энакина звучал уже привычно зло. Настолько, что Асока даже не съежилась. Приученная к этим перепадам настроения, она лишь повернула голову и успокаивающе улыбнулась, пытаясь утихомирить очередную волну гнева и не дать тому утопить их обоих. - Прости, но я проспала почти целый день и захотела немного подышать. Такой закат не захотелось пропускать, хотела увидеть его поближе. Ты знаешь, что небо манит меня. Энакин, ещё секунду назад пылающий от гнева, аж захлебнулся, когда девушка обернулась. Она сидела среди маков, такая красивая и юная. За её спиной пылал закат, колыхалось море цветов, и Асока была так органична, создавая случайно эту картину умиротворения. Желая поскорее познать мир после дыма и смерти, Энакин опустился рядом и притянул к себе девушку. Урок им был усвоен хорошо, потому прикосновение было мягким. Сначала он погладил Асоку по щеке, заглядывая в синие, как небо, глаза, и лишь потом поцеловал, чувствуя, как тепло расходится по всему телу. Касаться этой девушки было все равно что возвращаться домой. Она давала ему чувство покоя. - Ты был на задании, - отстранившись, чтобы выдохнуть, легко угадала Асока. Энакин пах ветром и порохом. Мужчина кивнул и, довольно потянувшись, сел, опираясь о дерево. Шпилька тут же оказалась рядом. У него на коленях, куда она забралась без малейшего смущения. Просто повинуясь рефлексу идти за ним. Больше не ведомая в небе, но все так же ведомая здесь, на земле. - Первый раз вижу тебя в платье, - заметил Энакин, удерживая себя, чтобы не скользнуть ладонями под юбку. Успеется. Сейчас хотелось для начала просто насладиться моментом. Тем, что они вот так просто вместе. Вдали не только от войны, но даже от посторонних глаз, и лишь солнце - такое красное и почти уснувшее - было свидетелем их чувств. Откинув голову, Энакин просто любовался девушкой. Подумал, да, это ведь логично, что ей не захотелось быть в военном комбинезоне даже в госпитале. В болезни ей хотелось быть девочкой. И, видит Бог, Асоке шло. Правда, лишь подчеркивало ее юный возраст, о котором он позабыл, забирая ее невинность и взамен отдавая мерзкий, унизительный статус любовницы. Но сейчас, когда мир был далеко, а Асока - так близко, они были далеки от условностей. Она была просто его. Без лишних приставок. Его, и точка. Только его. Навсегда. - Ты просто не в ту сторону смотрел, - тихо заметила девушка, устраиваясь поудобней и с удовольствием замечая и ощущая, что эти ее почти невинные ерзанья вызывают у него реакцию. Но Энакин все так же ничего не делал. Лишь смотрел. - Однажды я видела тебя в Савойе. Когда ты украл Каспара. - Серьезно? - расхохотался Энакин. - Надо же, и ты запомнила меня! Хорошенькое же я, наверное, произвел впечатление. Он пытался вспомнить ее, но кроме смутного силуэта ничего не приходило. То была другая Асока из той жизни, что у неё забрали. - Ой, Энакин, да я уже тогда была влюблена в тебя. Или ты думаешь, я случайно попала в твою эскадрилью? - девушка лукаво сверкнула глазами. Растерянность на лице мужчины потешила ее. - Я впервые увидела тебя во время операции «Динамо». Ты спас наше суденышко, и я шла поблагодарить тебя… но так и не решилась подойти. Ты стоял там такой красивый, мужественный, героический, и я банально смутилась. Энакин протянул руку, чтобы взъерошить Асоке волосы. Вот, значит, откуда такая любовь. Он спас ей жизнь. Мужчина помнил, что в тот период совершил десять вылетов, любопытно, какой из них стал судьбоносным? - Ты выглядел очень счастливым, и это отличало тебя от других. Единственный улыбающийся человек среди хмурых солдат, - Асока даже не осознала, как тоскливо это прозвучало, ведь Энакин теперь почти не улыбался и не смеялся. - Счастливее, чем сейчас, я не был, кажется, вечность, - признался мужчина, поймав девушку за запястье и поцеловав в раскрытую ладонь. Затем в запястье. Потом коснулся губами голубой жилки, где билась жизнь. - Я не помню, когда ощущал себя настолько целостным и не одиноким. Наверное, ещё когда мы с… - он резко оборвал себя и притянул девушку к себе поближе. Извиняясь за бестактность. Было потрясающе невежливо вспомнить о жене в момент, когда заигрывал с девушкой, которую ночью лишил невинности. Как ему удавалось быть настолько бестактным с Асокой? - Все в порядке, Энакин, я ведь знаю, что не единственная любовница. - пробормотала девушка куда-то ему в плечо, потираясь носом о шею. - Все нормально. - Ничего не нормально, - нахмурился Энакин, задумавшись. Она снова наказала себя этим словом. Да кто ей внушил его? Ему казалось, что, произнося вслух свой статус, Асока будто не давала себе забыться. Напоминала, что лишь проходящий эпизод. Почему её доброе сердце, готовое простить и впустить монстра, было столь жестоким по отношению к самой себе? - Не наказывай себя, Шпилька, не нужно. Только я во всем виноват. Эта девочка заслужила быть первой и единственной, а получила то, что получила. В следующую секунду до Энакина дошел смысл всей фразы, и он отстранил Асоку от себя, пристально всматриваясь ей в лицо. - Что значит “не единственная”? - медленно уточнил он. Неужели Асока думала, что у него полно других женщин, и что время от времени, в перерывах между поцелуями с ней, он уходит в постель ещё к кому-то? - Ну… мне все так говорят, - тихо призналась девушка, пытаясь не показать, как больно ей было слышать все эти “Асока, что ты делаешь? Он женщин меняет все время, хочешь быть одной из?”. Но она ничего не могла сделать. Просто сжилась с этой мыслью. - Я все понимаю. Я же такая…. неопытная. Тебе нужно большее. - Какие глупости, - ужаснулся мужчина, - Шпилька, выброси этот мусор из своей головы. Конечно, это вряд ли прозвучит уж очень хорошо, но после Падме у меня никого не было. И я бы до развода не стал… если бы не встретил тебя. Знаю, что поступил ужасно по отношению к вам обеим, но ты такая потрясающая, потому я смалодушничал и не смог удержать дистанцию. - То есть, я - твоя первая любовница? - просияла Асока, а Энакин, целующий в эту секунду девушку в висок, глухо прорычал что-то. Первая любовница. Какой ужас. Но, наверное, для девочки, вообразившей себе невесть что, и такое было в радость. Дурацкое время. Дурацкое, дурацкое время и проклятущие обстоятельства, поймавшие их в ловушку. - Нет. То есть, прекрати говорить это слово. Не любовница. Но да, кроме тебя у меня никого нет. И никто не нужен. Даже невзирая на то, что ты...как ты там сказала - неопытна. Я же знаю, что ты очень обучаема, Шпилька. Девушка, откинув голову, счастливо рассмеялась, и смех её приятно отозвался в сердце. Энакин снова замер, любуясь ею. Удивительно, как в старом, простеньком платье без изысков, она могла быть такой красивой. Видимо, чистая душа украшала. И вдруг у мужчины сжалось сердце от того, что он ничего не мог ей дать или купить. Захотелось, чтобы война закончилась. Захотелось развестись и зажить с ней - его Асокой. Мирной жизнью. Где он бы мог окутывать ее прекрасное тело в любовь и дорогие ткани. Покупать сладости, которые - он видел - она хотела. Баловать ее. Заботиться. Ему хотелось на свободу. В мир, где девочка не будет любовницей. И где не будут рисковать жизнью. - Энакин, пожалуйста. - тихо, предупреждающе прошептала девушка, и он сообразил, что от бессильной злости слишком сильно сжал ее за талию, - не нужно, ладно? Не злись. Я научусь, и все будет так. Она погладила его по голове, думая, что ее неопытность - причина его гнева. - Шпилька, бежала бы ты от меня сломя голову, - бессильно прошептал Энакин, - смотри, в кого я превращаюсь. Мои демоны уже почти взяли верх. Я… - Тшшш, все хорошо, - она сделала рывок и прижала палец к его губам, а в следующую секунду подалась вперед и обхватила за шею. - Если ты любишь меня, значит, и они мне не навредят. Давай мы их умиротворим, м? Что скажешь, Энакин? Он с удивлением понял, что её пальцы расстегивают пуговицы на его полевой куртке*, а сама девушка вдруг поерзала на нем уже совсем не так неловко и невинно, как десять минут назад. Это было весьма целенаправленное движение. Асока, которая ещё ночью морщилась и сдерживала болезненный стон, вдруг захотела продолжения раньше, чем Энакин рассчитывал. - Я скажу, что тебе ещё немного рано. - Это не тебе решать, - она протянула руки и стала распускать волосы. Зачарованно наблюдая за тем, как пряди падают ей на плечи, Энакин расслабленно вздохнул. А потом поцеловал девушку в шею, отчего она судорожно сжала коленями его бедра. Ей, определенно, нравилось. И она была куда смелее. Хотя бы потому, что знала, что и как должно произойти. Но вот вопрос. Она, действительно, хотела или лишь желала порадовать его? Зная, что ради него Асока готова на все, здесь Энакин не хотел переступать определенную черту. Секс не должен быть вымученым. Особенно, в столь нежном, неопытном возрасте. Она должна получить хоть это - красивую близость. Особенно, с учетом того, что вчера все началось не очень. С его грубости. Поэтому продолжая целовать девушку в шею, он провел рукой по очертанию груди и легонько стиснул её сквозь ткань. И хоть Энакин ощущал, как Шпилька взволнованно задышала, и как затвердел сосок в ответ на это почти невесомое прикосновение, он, продолжая ласкать её, не спешил спускать платье. Поражаясь её чувствительности и надеясь, что она захочет большего. Ради самой себя. Ей стоило знать, что секс - это удовольствие, которое разделяли пополам. Это то, чему он вчера, изучая губами её уставшее и намучавшееся тело, пытался объяснить, а сегодня был не прочь повторить, лишь бы Асока хорошо усвоила материал. В ответ на чуть более настойчивые движения, девушка застыла на секунду. Кажется, она прислушивалась к себе, а затем, найдя глазами - его, улыбнулась. И медленно потянулась задрожавшими пальцами теперь к пуговице на своем платьице. В ней одновременно жили и та молодая страстная женщина, в которую Асока со временем обещала превратиться, и смущенная девушка, желающая, но волнующаяся обнажить себя настолько, что пальцы никак не желали вытолкнуть пуговицу из петли. - Я помогу, - выдохнул Энакин. Успокаивающе погладил пальцы Шпильки, а затем расстегнул верх платья ровно настолько, чтобы ему было удобно коснуться губами груди Асоки. Как бы ни хотелось снова раздеть её, все же сдержался. Параллельно с тем, как его язык играл поочередно с сосками, он, наконец, забрался руками под юбку. Такую девичью. В мелкие цветочки. Такой рисунок на ткани был для него предупреждением, что под броней стойкого бойца была романтическая девчушка, и ему нужно быть с ней бережным. Но едва ладонь скользнула выше, Энакин с удовольствием почувствовал, как девушка бедрами делает движение навстречу его пальцам, желая, чтобы они соприкоснулись. О, что-то таки кроме боли и дискомфорта, выходит, Шпилька запомнила. - Энакин, - прошептала она, откидывая голову. В следующую секунду с её слегка обветренных губ сорвался хриплый стон, родившийся, наверное, где-то глубоко внутри нее. Определенно, Асоке очень нравилось, как его пальцы нажимали на самую чувствительную точку в её теле, вызывая разряд удовольствия. Прикусив сосок, Энакин довольно ухмыльнулся. Она снова выдавала нужную реакцию. Звуками. И телом, поскольку его пальцы увлажнились. “Хорошая девочка”, - мысленно похвалил её мужчина и, прижав Асоку покрепче, скользнул пальцами внутрь нее. Она тут же вздрогнула и напряглась, хотя все было куда проще, чем вчера. Чуть легче. Но все же Асока застыла. - Все в порядке, Шпилька, - успокаивающе прошептал Энакин, понимающий - это нормальная реакция девушки, запомнившей, что вот за этим барьером начинается боль. - Расслабься. Будет куда лучше. Доверься мне. Он поцеловал её в нос, добавляя игривости моменту, а затем его пальцы задвигались, разрушая настороженность Асоки, поскольку она, отпустив себя, с удивлением констатировала - первичная боль прошла, и ей было… хорошо. Приятно. Даже...очень приятно. И сама того не осознавая, продолжая тяжело, хрипло дышать, она двигалась в такт этим ласкающим её пальцам. Двигалась и жалобно стонала, осознавая - ей этого мало. Невзирая на живущий страх и смущение, она хотела большего. - Хочу тебя, - бездумно бросила в воздух девушка, не подозревая, что срывает со сдержанности Энакина все стоп-краны. Ведь вчера она просто заглядывала ему в глаза, желая стать его, а сегодня хотела всего сама. Не ради него. Ради удовольствия. Ради себя. Ей не нужно было повторять дважды. Существовали в этом мире слова, которые мужчины отлично слышали и с первого раза. Слегка сдвинув Асоку в сторону, но не прекращая её целовать, чтобы она не опомнилась, Энакин достал презерватив** и быстро - слишком быстро - стал расстегивать пояс и ширинку. Взять её здесь, в момент, когда солнце будет целовать девушку в спину, а маки шептать им свою песню, было просто невероятно. Это был, действительно, красивый момент. Возможно, даже идеальный. - Я люблю тебя, моя Шпилечка, - прошептал мужчина, делая этот миг ещё лучше для обоих. Наполняя его смыслом. И параллельно убаюкивая её возможную вспышку страха, который крупными мурашками расползался по коже Асоки, стоило ему убрать от неё руки. - Безумно люблю. Я так с тобой счастлив, ты не представляешь. Он не стал добавлять, что живет не только этим счастьем, но и страхом потерять её. Страхом, что обозлил его сильнее прежнего. Страхом, оставляющим порой синяки на её теле - так сильно он пытался удержать её. Но не сейчас. Сейчас они были вместе, вдалеке от зла, а его руки бережно лежали на талии девушки, которая, задерживая дыхание, слегка приподнялась. Прикусывала губы и позволяла ему войти в себя. В этот раз под другим углом, а значит - острее и чувственнее одновременно. На секунду она скривилась, и Энакин нахмурился. Они оба застыли, давая Асоке время привыкнуть. Девушка, наклоняясь, чтобы поцеловать своего мужчину в злую морщинку, залегшую между бровей, охнула. Ощущение изменилось. Стало… - Боже, - прошептала она, позабыв о поцелуе. Просто опустила руки на плечи мужчины и повторила движение. С удивлением констатируя, что ей абсолютно не больно. В одну секунду понимая, почему Энакин вчера выглядел таким упоенным. Да это же было удовольствие в чистом виде. - Тише, Шпилька, - рассмеялся мужчина, настойчивей придерживая её за бедра. Она задвигалась быстрее, а с таким темпом мужчина, проживший без секса чуть больше года, вряд ли удержался бы слишком долго. И так хватало за глаза того, что там, внутри, она была очень-очень...невинной. Сжимающей его настолько этой самой нетронутостью так, что он ощущал любую пульсацию, которая отдавала приятной дрожью аж в затылок. Восхитительное ощущение. Слегка контролируя темп Асоки и восхищаясь её плавностью, Энакин откинул голову и закрыл глаза. Позволяя себе запомнить все - от звуков дыхания до чувства полнейшего умиротворения. “Ты - мое небо, Асока”, - думал он, пытаясь справиться с собой и ничего не делать. Хотелось наслаждаться. Хотелось верить, если лишний раз не касаться, его чудище не испортит им хоть этот момент. - Энакин… я хочу, чтобы ты был свободен, - неожиданно прошептала ему на ухо его чуткая, все замечающая девчонка. Она так легко считывала причину напряжения, которое ощущала под ладонями, опираясь ему на плечи. Моргнув, Энакин открыл глаза. Девушка ожидала, что сейчас там мелькнут пугающие ее красные блики, но в них отразились лишь солнце и она. Её мужчина никуда не исчез от этих слов, но поцеловал совершенно по-другому. Так, что она, продолжая ощущать его в себе, захлебнулась, потому что желание стало сильнее. Жарче. Ярче. А она не знала, что делать, как усилить ощущение. Зато, на её счастье, знал Энакин. Переместив руки чуть выше, он стал вбиваться в неё без той деликатности, что была разлита между ними вначале. Заменяя нежность на голодное желание, он был...восхитителен в этом новом ритме, сжигающим её без остатка. Мужчина, наблюдая за упивающейся Асокой, думал о том, как же она была азартна. Вчера ночью девушка, замкнутая, пыталась перетерпеть то, через что он деликатно пытался её провести, а сейчас рвалась вперед. Энакин вдруг понял, что отдал бы все на свете, чтобы вернуться в прошлое и увидеть, как Шпилька впервые поднялась в небо. Он был уверен, что вела она себя точно так же - на грани страха и дерзости. - Проклятье, - пробормотала девушка, слегка откидываясь назад, чем позволила Энакину ласкать её грудь губами, при этом поглаживая ладонями спину. Вечерняя прохлада забиралась под кожу, но страсть остудить была не способна. - Да черт побери. Он понимал причину её неудовольствия. Забавная, наивная девочка не понимала одного - сколько бы она не меняла наклон, пика удовольствия без него ей не получить. Ей нужен был не только этот контакт, а ещё и прикосновение, которое Энакин не спешил милосердно дарить. Откровенно пользуясь её неопытностью, он продлевал обоюдное удовольствие, удерживая Асоку на тонкой грани. И пытаясь не сорваться сам. - Спокойней, Шпилька, - повторил в какой-то момент он, ощущая близость финала, но максимально оттягивая его. Но девушка непокорно двинула бедрами, чем заставила мужчину зашипеть - она едва не испортила им обоим кайф. Энакин застыл. Просто перестал двигаться и сжал её так сильно, что и она ничего не могла сделать. Ни единого движения. - Что ты делаешь, - возмущенно фыркнула Асока, жалобно посмотрев на него. - Тебя стоит обучить покорности, Шпилька, - жарко прошептал мужчина и провел языком в ложбинке между грудей, заставляя девушку рефлекторно попробовать двинуться, но его руки держали крепко. - Ты абсолютно неконтролируемая. Он тихо рассмеялся, видя, как сверкнули её глаза. Нарочно распылял, чтобы её сдерживаемая страсть потом накрыла их с головой и утопила. Продолжая удерживать, он дразняще опустил руку, задевая пальцами клитор и наслаждаясь тем, как она беспомощно стонет. И чем короче становились перерывы между тем, как девушка хватала ртом воздух, тем быстрее становился его темп. Но едва её тело напряглось, готовое принять свое удовольствие, он все оборвал. Словно столкнул Асоку с пика обратно, к самому началу. Она взвилась. - Ты разве не хочешь, - он едва ощутимо пошевелился, заставляя её охнуть, - заслужить свое наслаждение? Поддразнивая, Энакин то касался её, то менял темп, но так, чтобы она не могла поймать волну полностью. Девушка знала, что этим своим вызовом он хочет компенсировать все те моменты, когда она, нарушая его прямые приказы в небе, подвергала себя опасности. Этот урок был ему утешением за страдания, которые Асока невольно причиняла. - Я буду настолько послушной, насколько тебе понравится, - прошептала она, понимая, что чудовище где-то рядом и может услышать. Услышать и разрушить все к чертям, как вчера, когда Энакин почти выкручивал ей руки, пока она не сказала “нет”. - Ты же - мой мужчина, и я сделаю все, как ты скажешь. Доверюсь тебе. Она дарила это им. Своеобразное отпущение вины и ответственности. Снимала напряжение. И давала не единоразовое обещание. Если Энакину для счастья нужно было прекратить спорить - хорошо, она была готова. И все. В этот миг, когда Энакин получил долгожданное слово, краски будто померкли и стали ярче одновременно. Шепча ей на ухо нежности вперемешку с непристойностями, от которых Асока краснела, он выбрал нужный обоим темп и прекратил свою дразнящую игру. Подталкивая её к наслаждению, он ловил момент сам. Энакин не знал, чем упивался больше - тем, как девочка довольно урчала в его руках, пытаясь в момент оргазма выговорить его имя, или тем, как задрожало её тело, а потом доверчиво прижалось к нему. - Я люблю тебя, - выдохнула она, пытаясь отдышаться и с удовольствием слушая, как громко стучит в ответ его сердце. Все было хорошо. Никто, особенно монстры Энакина, не нарушили их момент. - Что не так? Она ощутила, как мужчина, ещё секунду назад рычавший от наслаждения, вдруг напрягся. В воздухе разлилась тревога. Асока сжалась, вмиг возвращаясь на землю. Это она что-то не то сделала? Не то сказала? Не следовало говорить о любви? - Боже, Шпилька, я забыл о том, что Бен вызвал меня на встречу. - виновато протянул он, случайно зацепившись взглядом за часы и сообразив, что опоздал вот уже на двадцать минут. Девушка - такая понимающая - тут же слетела с него. - Я задержала тебя. Прости, пожалуйста, - тут же она, как всегда, нашла для него оправдание. Энакин, спешно приводящий себя в порядок, на секунду остановился и позволил времени утекать дальше. Он смотрел только на девушку, которая поправляла свое платье, все так же сидя на земле. Сейчас она казалась такой покинутой и...обманутой, хоть и ни слова упрека не сорвалось с её губ. Не глядя на него, она застегивала пуговицы. - Шпилечка, прости. Он знал, как это выглядит со стороны. Он ею воспользовался и убегал, получив удовольствие. А ведь он от счастья просто забыл про Бена. Потерял голову. - Девочка моя, ты поправишься, и мы съездим в Лондон, - он присел рядом. Хотел бы позвать её в Савой, но знал, что звать незамужнюю девушку в отель так грязно. Никто не поймет, включая Асоку, что он хотел для них просто тишины и красоты. Окружить свою Шпильку покоем. Любить её в нормальной обстановке. На нормальной постели. Почти в нормальных обстоятельствах. - Погуляем где-нибудь, сходим в театр, поужинаем в потрясающем месте. Будет все, как ты захочешь. Даю слово. - Энакин, ты что? Мне ничего не нужно, - она подняла на него свои огромные глаза. Боже, какой она была красивой и бескорыстной. С ума сойти. Ей же, правда, кроме него ничего не нужно было. - Иди спокойно. Я же все понимаю. Вернешься, когда сможешь. Я все равно никуда не денусь. Буду в больнице. Она не хотела Лондона или ужина. Ей достаточно было, чтобы они были вместе. Живы и счастливы. - Беги же. Ну. И поцеловав его в щеку, девушка улыбнулась. Когда Энакин оставил её одну, девушка, тихо напевая, стала собирать букет, состоящий из алых маков да ромашек, чтобы украсить свою тумбочку у больничной койки. Асока знала, что ночью Энакин снова придет - хоть она и была неопытной, но все равно ощутила в нем голод и страсть, которые не дадут ему долго продержаться. И потому ей так хотелось заниматься с ним любовью, ощущая себя где-то под открытым небом, возвращая их в этот момент. Тонкий, едва уловимый аромат цветов и распахнутое окно помогут создать атмосферу. Наполнить все вокруг летней, полевой ночью. Счастливо улыбаясь - красота всегда её радовала - Асока любовалась своим букетиком, думая о том, как давно не держала в руках цветы. Когда воюешь, всегда не хватает времени просто остановиться и вдохнуть аромат, который бы украл день. Она была так довольна, будто держала в руках розы редких сортов, а не пару жалких полевых цветков, растущих в каждом поле. Закончив, девушка с удивлением поняла, что вот-вот станет темно, и неспешно побрела в сторону административного здания, минуя госпиталь. Близость с Энакином неожиданно пробудила в ней аппетит, кажется, впервые за много месяцев. Неожиданно, девушка застыла, услышав знакомое имя. - Энакин, как ты можешь поступать так с ней? Этот приказ убьёт Асоку. Я думал, ты любишь ее. Голос Бена Кеноби хлестнул по ушам, и Асока повернула голову. У ангара два лучших друга напряженно спорили. Впервые в жизни девушка, вместо того, чтобы пройти мимо, не сделала ничего. Просто стояла и слушала. Возможно, ей хотелось услышать - так эгоистично, боже! - как Энакин подтвердит, что любит её, и это наполнит душу теплом, ведь она до сих пор считала, что он испытывает к ней жалость, злость и ответственность. А, может, надеялась до последнего, что после секса он отменит приказ о запрете неба. Вдруг те его слова были порывом, а никак не действием? “Пожалуйста, если ты, правда, любишь меня, не держи, Энакин. Я же умру здесь, я же птица”, - она нервно нащупала кулончик и сжала. - Бен, ты видел, что она творит? Я не могу по-другому. Я уже приказал поставить бароспидограф на истребитель Асоки. Больше в небо выше облаков она подняться не сможет. “Что?” - ушам своим не поверила девушка. Он это сделал? Правда закрыл для неё небо, и теперь стратосферу она не увидит? Что же оставалось? Как он мог? - И не смотри на меня так, Бен. Я задолжал Асоке жизнь! Я и так слишком многого её лишил. Если бы мне хватило смелости нарушить твой приказ, у девочки была бы семья. Она бы предупредила родных, никто бы не погиб, и Шпилька бы не пыталась покончить с собой каждый раз, поднимаясь в небо - а именно этим она и занимается, сколько бы ты или она этого не отрицали. Я думал, если ответить на её любовь, то Асока успокоится, но она не хочет жить, Бен. Меня это с ума сводит, ведь она мне так дорога. Я же люблю ее. - Любишь и убиваешь одновременно. Она не сможет без своих крыльев. Асока моргнула. Раз, второй, третий. То, что Энакин сказал о любви, отчего-то вдруг утратило смысл. Яркость. Краски. Все ушло. Даже обида на закрытое небо. Вокруг воцарилась полнейшая пустота, когда она поняла, что он знал, что будут бомбить Ковентри. Знал и не сказал. Не помог ей спасти семью. А потом лицемерно подарил шоколад и кулон, будто это могло что-то исправить. Поцеловал. Вся его любовь была лишь попыткой хоть как-то вернуть её к той жизни, которую война и он отобрали у неё. Ей стоило уйти, но она продолжала стоять. Маки дрожали в её руках, а остатки души рассыпались на части. Девушка была настолько ошарашена, что даже не пыталась удержать себя в руках. Просто стояла и растворялась. Энакин, закончив беседу, развернулся и… остановился, будто налетел на стену. Увидел её. Растерянную. Застывшую. Плачущую. Черт побери, вчера Асока не плакала, а сейчас… сейчас по её щекам катились слезы. Цветы, которые она сжимала в руках, были словно кровь. Будто сердце девушки разбилось, и она держала его в ладонях. Она все слышала. Она все поняла. И стояла такая растерянная. Не в силах справиться ещё и с этим. С предательством. Проклятие, почему сегодня? - Шпилька. Асока. Девочка моя. - он хотел сделать шаг - первый и самый трудный сейчас - к ней, но девушка покачала головой. И это простое движение на секунду остановило Энакина. Ту секунду, которой Асока воспользовалась, чтобы уйти. Прижимая к себе то ли маки, то ли разбитое сердце. Опомнившись, мужчина бросился за ней и догнал девушку. - Уйди, Энакин, пожалуйста, - тихо попросила Асока, не оборачиваясь. Замирая на кромке, у самого края макового поля, она стояла и пыталась не рухнуть в океан боли, который лишь недавно более-менее успокоился, но новая правда снова поднимала бурю. Она могла спасти своих родителей, если бы Энакин Скайуокер нарушил приказ. Её герой оказался лишь человеком, который следовал приказам. Был ли он виновен? Определенно. Она бы, даже не будучи влюбленной, предупредила, если бы знала, что завтра бомбы упадут на дом, где живут его дети. Почему же Энакин не дал шанса её родителям? Отчего не позволил ей спасти семью? А потом ещё у него хватило лицемерия жалеть сиротку, приручить её и возмущаться тому, что ей не хотелось жить. - Я же попросила тебя! - не сдержавшись, крикнула Асока, поскольку привычно глухой к её просьбам Энакин попробовал её обнять, а когда не вышло, просто впился пальцами в плечи. - Не хочу тебя видеть. Ты же понимаешь, что это конец. Боже, да конец был в самом начале! - Нет! Ты не можешь оставить меня, Шпилька, - мужчина резко развернул Асоку к себе, но даже это не помогло. Она смотрела мимо. Её взгляд блуждал, но не фокусировался на родном лице. Девушка отдала бы что угодно, лишь бы оказаться подальше от этих рук. Желательно в небе, которое Энакин тоже для неё закрыл. Он все уничтожал вокруг неё. Всё. Даже самого себя. - Ты моя, Асока, моя, - прижимаясь к её лбу и стискивая все сильнее, прошептал Энакин. Вот этот ужас, что он теряет девушку, снова накрыл его с головой, утягивая в омут. Монстр только же уснул, только уснул! Умиротворенный чистотой и любовью, он вроде задремал, но сейчас просыпался с новой силой, поглощая Энакина целиком. - Я не отпущу тебя никогда. - Я больше не твоя. Все же изначально было враньем! Ты построил все на фундаменте из собственной трусости. Ты! Человек, который презирает Черчилля, молчал, когда нужно было бить во все колокола, а теперь ты говоришь - твоя? Нет. Я не хочу быть твоей. Она повышала голос, и каждое слово звенело усилием, которое Асока прилагала, чтобы говорить, ведь ей ещё нельзя было напрягать связки, но как она могла промолчать? Он предал все, её герой, предал и теперь не отпускал. - Я не отпущу тебя, - повторил Энакин, и сейчас девушка вспомнила те его слова ночью, что он всегда будет с ней. Не зря ей почудилась угроза. Глядя на неё черными от гнева глазами, Энакин держал её очень крепко за плечи. - Ты сама отдала себя мне. Он так долго был одинок, слишком долго, чтобы, получив счастье, отпустить его. Асока образумится. Эмоции схлынут, и образумится. Ведь он так любил ее. Асока хотела что-то сказать, но поняла, что ей просто не хватает сил. Горло болело немилосердно, поэтому, все так же бережно прижимая к себе маки, она пыталась вырваться из стальной хватки человека, который сжигал своей ненавистью во взгляде. Куда делся её Энакин? Где тот мужчина, что ночью шептал ей слова любви, бережно заправляя волосы, и осторожно, слой за слоем, снимал броню с её души? Кто был этот человек, что, реагируя лишь на попытку освободиться, тряхнул так, что в глазах тут же снова потемнело, а во рту вдруг появился привкус крови? - Не смей убегать, Асока. Тяжело дыша, девушка сделала-таки рывок, и это движение отозвалось в нем взрывом. С ужасом Энакин понял, что у него одно желание - сломить ее протест. Криком. Жестом. Ударом. Проклятие, да, он готов был даже ударить ее. Или сомкнуть руки на ее шее. Причинить вред, лишь бы она перестала сопротивляться и замерла в его объятиях. Желание было столь острым, что Энакин, понимая краем сознания, какого демона она в нем пробудила, отбирая счастье, толкнул девушку. Толкнул со всей силы. Желая вытолкать ее в безопасность. Подальше от него. «Беги, Асока, беги быстрее!» Девушка, не ожидавшая ничего плохого от него, не удержалась и упала. Он толкнул ее слишком сильно. Маки рассыпались вокруг с тихим, жутковатым шелестом, а ромашки потеряли свои лепестки, словно заранее отвечая на вопрос. Не любит. Он не мог любить её, если так обращался. - И что дальше, Энакин? - тихонько спросила она, поднимая на него глаза, в которых плескалась тоска, пополам с усталостью. Но ни капли удивления. Они ведь оба знали, что однажды так и будет. Поморщившись, потерла немилосердно болящее плечо. Сколько синяков он ещё оставит ей, прежде чем они дойдут до края, и был ли вообще предел у жестокости Энакина? - Может ещё ударишь меня? Что же ты застыл? Я ведь всего лишь твоя Асока, а значит, можно, правда? И больше не глядя на мужчину, она стала спокойно собирать рассыпавшиеся маки, да только дрожащие руки выдавали ее с головой. Асока была напряжена в ожидании удара, но ей было все равно. Она просто потеряла ещё одного близкого человека, проиграв и его войне. Энакин, тяжело дыша, пытался побороть своих демонов. По глазам Асоки понял - она боится его. И то, что сейчас, сидя на коленях, она собирала свои маки да ромашки, было ужасно. Девочка, у которой ничего не было. Она просто вышла нарвать себе цветов, чтобы хоть немного украсить свой тихий раненый мирок, а он едва не убил её. Отобрал даже эти цветы и момент. Ведь маки были сломаны. Все, до единого. Как сломалась и Асока. Правда была слишком тяжёлой ношей для этих хрупких плеч, снова изуродованных синяками от его рук. Сколько раз он уже причинял ей вред?! Сейчас, делая шаг назад, чтобы Асока перестала дрожать в ожидании, что у него снесет крышу, и он ударит её, Энакин пытался вспомнить, когда видел её улыбку. Когда эта чистое, наивное сердце было счастливо? Когда она по-настоящему беззаботно смеялась? Когда сияла? Он не дал ей ничего, кроме боли и пары редких моментов, когда человек ещё был сильнее зверя. Асока по простоте душевной была рада и тому. Она все принимала с благодарностью, ведь так любила. И тянула к нему свои руки, которые он постоянно выворачивал от гнева. Как и её душу. Энакин понял, что лишь раз видел, как девочка улыбалась. В день, когда к нему приехали дети, и он был беззаботно счастлив. Тогда сияла от радости и Асока. От радости за него. А за себя? Когда она радовалась за себя? - Шпилька… Прости, Шпилька, прости меня. - он знал, что в этот раз слова не помогут. Асока даже не подняла головы. Продолжала собирать свои сломанные цветы, беззвучно рыдая. Весь её вид просил оставить в покое, и Энакин отступил. - Я… обещаю, я больше не подойду к тебе. Клянусь. Больше не подойду и не прикоснусь. Только успокойся, пожалуйста. - он был готов даже умереть, лишь бы она больше не плакала. Не плакала из-за него. Господи. - Ну, пожалуйста, Шпилька. Сжимая кулаки, он отошел на безопасное для Асоки расстояние. Видел, как она даже не пытается вытереть глаза. Просто сидит и прижимает к себе маки. Не двигаясь. Ей ведь нужно было так немного. А он отобрал все - от её невинности до чертовых цветов, которых не додумался нарвать ей сам. Он забыл, что кроме криков и поцелуев, Асока могла хотеть чего-то, что хотела бы любая девушка, и неважно - шла война или нет. Внимания. Как бы ни говорила, что ей ничего не нужно. Маки-то были нужны, раз она их собирала даже сейчас. Развернувшись, Энакин ушел в свою тьму окончательно. Где ему, собственно, и было место. А Асока, продолжая сжимать маки и сидеть на коленях, вдруг наклонилась и прижалась лбом к земле. Будто скручиваясь вокруг своего разбитого сердца, чтобы то случайно не выпало из груди. Кусая губу до крови, она пыталась подавить вопль. Содрогаясь от слез, она поняла, что лишилась невинности не пару часов назад, а сейчас, когда осознала весь цинизм Энакина, который он проявил по отношению к ней. Поняла и не смогла найти силы принять. Хоть она и обещала быть с ним до конца. Спустя час она подала Оби-Вану Кеноби рапорт о своем переводе в другую эскадрилью, и к удивлению последнего молчаливый, мрачный Энакин подписал его. А затем тьма, кажется, навсегда поглотила лучшего друга. *кстати, полевые или денисоновские парашютные куртки стали входить в армейский обиход в середине 1941 г. и обычно носились поверх кителя полевой формы или вместо него. Потому ничего удивительного, что Эни у нас не в комбинезоне, а в парашютах и брюках. Удобненько для автора, весьма удобненько. **тут такая тема. Когда речь зашла о близости между Асокой и Эни, лично мы с бетой задумались - а что там по контрацепции в то время? И оказалось, собственно, что в период Второй Мировой презервативы были прямо таки mast have именно для военных, и они были в ручных аптечках у каждого солдата, ибо...ибо нефиг))) Просто в период Первой Мировой больше 70 процентов военных подцепили те или иные венерические заболевания, потому безопасный секс очень пропагандировали среди солдат. Для армии придумали множество лозунгов, например «Don’t forget — put it on before you put it in". Потому то, что у Эни презервативы есть, и он их не забывает юзать - это рефлекс того времени. А значит, Шпилька не забеременеет от него, как мы все размечтались. *** Эт-Танф. Следующий день. Когда Рей шла к своему истребителю утром, её губы были сливовыми, и это понравилось Художнику. Не какой-то эстетикой, а просто действием. Она накрасила губы. Бросила вызов. И показала, что Кассиан за вчера её не ударил, раз было куда наносить свою яркую помаду. Она шла, улыбаясь. Выжившая во вчерашней бойне, доказавшая своё мастерство девушка, такая красивая и гордая, шла убивать. Забирать невинные жизни во имя своей великой Империи, которой поклялась служить. Но когда три часа спустя Рей Кеноби опустилась на землю, помады не было. Губа была закушена. И это единственная трещина в её броне, которую он видел. Не шатаясь от тяжести своего первого греха, она подошла к нему. И отдала честь рукой, которая была по локоть в крови. - Приказ выполнен, мой командир, - недрогнувшим голосом отрапортовала Рей. - Что ж, лейтенант звена, теперь вы точно внучка Скайуокера, - неожиданно сказал Художник. Девушка на секунду нахмурилась, поскольку думала, что он сравнит её с дедушкой. - Тот тоже отлично выполнил приказ 66, уничтожив детей. Поздравляю. О, погоди, ты не свободна. То, что задание было выполнено, не отменяет нарушенного три дня назад приказа. Я такого не прощаю, Рей. Ты отправляешься в Британию. Под трибунал, где уже поставлен вопрос о твоей пригодности. Почему ты не радуешься, лейтенант звена? Ты же летишь домой. *** Дорогие читатели!!! Мы знаем, что стеклянный град вы ждёте по вторникам, но прогноз погоды порой не тот, в связи с моей новой работой. Обещаю, что главы Реверса и Кюве все так же будут каждую неделю, но с днями пока определиться трудно. Так же трудно, как было удержать Художника от секса с Рей, но я старалась держать себя (и его) в руках ;) Для меня эта глава - перелом в отношениях Эни и Асоки, потому она, наверное, моя любимая. Знаю, не все любят эту пару, но уж извините. Порой эта пара в истории отбирает чуть больше эфира. Сложно сжато написать о том потрясении, которое оба испытывают от потери. Всем хорошего настроения 😂😂😂