Реверс

На протяжении своей жизни каждому человеку доводится споткнуться о свой «великий шанс». К несчастью, большинство из нас просто подымается, отряхивается и идет дальше, как будто ничего и не произошло. Сэр Уинстон Черчилль Хай-Уиком. Наши дни. Телефон Бена звонил вот уже пятый раз за последние двадцать минут, но он и бровью не повел. Скрестив руки на груди, стоял под проливным дождем, словно врос корнями в асфальт аэродрома. Знал, что бессовестно нарушает условия сделки, и что его уже час как не должно быть на территории Британии, но в шесть утра позвонил страшно взволнованный – почти напуганный? – Хакс, прооравший в его сонный мозг, что Рей возвращается в Британию. Но не успел Кайло обрадоваться, как тот просто выстрелил в него ужасной новостью – сегодня будет принято решение о её профессиональной пригодности на закрытом военном трибунале. И потому стало неважно, что Сноук бесновался. Ему нужно было увидеть Рей. Поддержать в случае паршивого исхода. Подставить плечо. Обнять, чтобы мир не увидел её слабость. Или просто хотя бы убедиться - она жива и в относительном порядке. А, возможно, Бен просто соскучился так сильно, что раз в жизни позволил себе выключить мозг и поддаться эмоциям. Возможность увидеть свою Осу - пусть даже слегка потрепанную - стоила дорого. В его случае - невозможно дорого. Ведь, скорее всего, потом, когда дело Кассиана будет завершено, он может заплатить своей свободой, потому что все слишком очевидно. Как-то да отобьется. В конце концов, работала же на Сноука целая адвокатская империя, уже однажды спасшая и его шкуру. Наверное, они смогут – пусть даже за огромные деньги – сделать так, что военные не доберутся до него. А если доберутся – тоже неважно. Единственное, что имело значение – это его Рей. Когда самолет приземлился, Кайло не пошевелился. Продолжил стоять и напряженно всматриваться сквозь решето капель туда, где была она. Естественно, мужчина не собирался бросаться к своей Араси, ему пока достаточно будет увидеть её и дать понять Рей, что она не одинока. Они пройдут через это вместе, если девушка пожелает. Если же окажется, что она была искренней в своем «не люблю» тогда, перед отлетом, он это тоже сможет принять. В конце концов, Рей вернулась живой. Остальное, собственно, не имело ни малейшего значения. Он никогда так сильно не желал, чтобы у кого-то все было хорошо. Когда Кайло увидел, наконец, девушку, то на секунду перестал дышать. Сердце же в контраст дико забилось, словно желая вырваться. Но в следующий момент профессор сделал выдох, забыв, правда, перед этим вздохнуть. Выдох, полный ярости, которую он попытался взять под контроль, но она вырывалась из него. В виде пара из ноздрей и жажды мести. Рей хромала. Шла, вскинув голову, как бы пытаясь показать, что ей нипочём этот трибунал, но тело предавало, и хромота аж бросалась в глаза. Сузив глаза, Кайло быстро пробежался взглядом по ней, будто ощупывая её на наличие сломанных костей. И пусть губы Рей были сливовыми, а тон лица – ровным, это не могло обмануть археолога, привыкшего находить глубоко спрятанные секреты. Макияж, используемый Рей, как камуфляж, чтобы скрыть свою тайну, не срабатывал с Кайло. Ему достаточно было – даже на таком расстоянии – рассмотреть глаза Рей – пустые, уставшие, покрасневшие – как все синяки и ссадины проступили на ней, заставляя его кровь закипать. Ещё мужчине бросилось в глаза то, как она на секунду дольше положенного застыла и, поддавшись странному порыву, подставила лицо под дождь. Не как человек, смывающий усталость, а как путник, преодолевший пустыню и добравшийся до оазиса. Что там с ней происходило ещё? Какие формы насилия Кассиан на ней испытывал? Стиснув кулаки, Кайло перевел взгляд на двух мужчин, шедших за Рей. Один был знаком ему лишь из вечерних выпусков новостей, которые он иногда смотрел, второй же… тело Кайло невольно дернулось, как у хищника, готового к прыжку, но мужчина огромным усилием воли заставил себя продолжить стоять. Однако жилка на виске застучала. В самом конце странного трио шел Кассиан, глядящий только в спину Рей со смесью страха и ненависти. Шел, и очевидным становилось то, что этот первый мужчина каким-то образом стал щитом между его Араси и этим ублюдком. Неудивительно, что между Рей и человеком из новостей аж ощущалась какая-то странная связь, хотя они не сказали друг другу ни слова. Просто один раз перекинулись молчаливыми взглядами, однако, этого было достаточно, чтобы понять – они отлично друг друга понимают. Кайло заботило не это. Ни свои чувства к Рей, ни то, что она, заметив его, даже не кивнула, и даже ни то, что девушка, похоже, слушала только короткие отрывистые команды того, второго, чужака. Его внимание сосредоточилось исключительно на Кассиане. Не ощущая того, как начинает промерзать до костей в мокрой одежде, он достал телефон и, наконец, поднял трубку. - Рен, ты… - Сейчас, - сухо бросил мужчина, ощущая такую ненависть, которую сложно было контролировать, но он пытался, призвав на помощь всю свою силу воли. На линии повисла пауза, нарушаемая лишь воем ветра, бросающего ледяные, режущие капли в глаза Кайло, но он даже не моргал. Просто застыл и смотрел вслед Кассиану. - Ты попадешь под удар, если мы сделаем это в ближайшие несколько часов. - напомнил Сноук, который теоретически мог воспользоваться своими связями и организовать несчастный случай в воздухе в течение сорока восьми минут. Но это ведь было неразумно и нелогично. Кайло стоило уйти с линии огня в тень и лишь потом нажимать спусковой крючок трагедии. – Лучше подождать до завтра. - Сейчас, - холоднее и злее повторил Кайло, не слушая аргументов и просто утопая в ненависти. Ждать ещё сутки, давать этому ублюдку шанс ходить, дышать и даже пить кофе без страданий он не мог. Кассиан не был милосерден с его летчицей, отчего же, блядь, он должен играть по уставу. Запреты не были запретами, правила отвергались и разрушались. Кайло Рен хотел мести сейчас и ни секундой позже. Он вышколил своих рыцарей настолько, что они вместо него смогут выполнить опасные поручения Сноука и, таким образом, не остаться в долгу перед тем даже в случае, если его посадят за покушение. Кайло все просчитал, и они оба это знали. - Дай мне час. И…Рен, убирайся оттуда, серьезно. Сноук «сейчас» повторять не стал. Он уже понял, что произошло нечто, и что его слова не будут услышаны. Кайло же, продолжая мокнуть под ледяным дождем, покачал головой. Он никуда не уедет, пока трибунал не закончится. Пусть Рей не хотела его видеть, пусть не любила. Ему нужно знать, что она в относительном порядке, и лишь потом он сядет в свой самолет и покинет Британию навсегда. *** Авиабаза Лейкенхит. 14 ноября 1941. Энакин, пробывший в воздухе больше десяти часов, устало плелся в столовую. Он был голоден, изнеможден и мечтал лишь о койке. Поймав себя на этой мысли, мужчина фыркнул. Каким он стал примитивным. Набор рефлексов. Ни тебе возвышенного желания прекрасного. Ни даже тоски по погибшим в воздухе летчикам. Лишь «есть» и «спать». А ведь за этими бесхитростными желаниями крылась огромная работа над собой. Последние месяцы он только тем и занимался, что подавлял в себе все человеческое. Разучивал себя строить какие-то воздушные замки в голове, например. Ощущая что-то большее, чем голод или усталость, просто запрещал себе больше. Едва мысли переступали черту базовых потребностей, безжалостно одергивал себя. Это был единственный способ не сойти с ума. Потому что если бы он продолжал, к примеру, мечтать о своей Асоке, то не смог бы оставить её в покое и извел бы девочку, а ей и так досталось от него по полной. Иногда по ночам, во снах, разум не был милосерден – а может наоборот? – и впускал Шпильку обратно в его жизнь. Там, в безопасности от его монстров, она всегда смеялась и шептала вот это цепляющее сердце «я люблю тебя». И это было ужасно, потому что чувство потери таким образом лишь разрасталось и усугублялось, лишь стоило проснуться. После таких красивых снов ему было трудно отвернуться, когда она проходила мимо. Не позвать её. Не спросить «как дела?». Не коснуться хотя бы взглядом. Он дал Шпильке слово и пытался, как мог, держать его. Хотя порой…да, порой он оборачивался. Или очень редко, когда возвращался с особо неудачного задания, позволял себе наблюдать за ней, когда девушка была одна в казарме. Тьма окутывала его в такие моменты, и Асока не видела его. А он, любуясь ею, немного, но приходил в себя, оставляя за спиной очередной ужас войны, которая становилась все мрачнее. Порой, ощущая дикую злость то на себя, то на неё, Энакин отклонялся от курса и надолго зависал над одними и теми же острыми скалами. Глядя в бушующее, пенящееся от гнева море, он думал – а может закончить все вот так? Просто утопить чудовище и не дать тому ни до кого добраться? Утопить и оставить всех – Асоку и его детей – свободными? И лишь клятва служить Британии удерживала Энакина от этого. В нем все ещё жили остатки чести. Даже осколки. Режущие, ранящие, но осколки. «Это государство не стоит верности», - мрачно подумал Энакин, заходя в столовую. Сегодня была годовщина бомбардировки Ковентри, и это напоминало утомленному мужчине о том, что страна предала своих граждан, а он продолжал ей служить. Утешая себя лишь тем, что верен не правительству, а простым людям. Что воюет за них, хоть и получалось, что победы лишь питали непомерные амбиции Черчилля, пьянеющего не только от количества виски, за коим тот был большим охотником, но и от почти уже безграничной власти. Неожиданно мужчина остановился. За одним из столов в полном одиночестве сидела Асока. Её поникший вид ударил ему в солнечное сплетение. За каких таких простых людей он служил, если именно, например, его бездействие лишило любимую Шпильку близких? Все было зря. Война все так же была лишь инструментом влияния, в борьбе за которое были хороши все средства. Зная, что сегодня он не сможет пройти мимо, Энакин очень осторожно приблизился к Асоке, подумав, что девочка не имела права даже надеть черное в знак траура по своей семье. Но, слава Богу, она хоть перестала изводить себя голодом, и летный комбинезон снова стал ей почти впору. Странно, что нездоровая худоба Асоки стала потихоньку проходить, зато болезненная бледность продолжала покрывать её лицо. - Здравствуй, Шпилька, - тихо поздоровался он, присаживаясь напротив, как бы показывая, что продолжает удерживать дистанцию. Но когда девочка подняла голову, и её голубые глазища впервые за три месяца сфокусировались на нем, у Энакина словно земля ушла из-под ног. Это было приятно, невероятно приятно. Он потерял столь многое, но такая малость смогла на секунду снять боль, обжигающую каждую минуту. - Лидер эскадрильи Скайуокер, - девушка кивнула. - Ты в порядке? Частично вопрос был дежурным, из разряда тех, что служили толчком к началу беседы. Частично же наполнен беспокойством, потому что вблизи Асока выглядела более уставшей, нежели обычно. Слишком, слишком, слишком уж бледная. Чересчур. Настолько, что синяки, залегшие уродливыми тенями под глазами, выглядели пугающе. Асока ещё раз кивнула, а затем, спустя пару мучительных минут, наполненных неуютным, неловким молчанием, поднялась и, не закончив ужин, направилась к выходу. Не сказав, что не в порядке. Не упрекнув, что он частично ответственен за то, что год назад она лишилась всего. Не порадовав лишним, даже скупым, словом. Вроде умом Энакин понимал, что Асоке нечего ему сказать, но…боже, три месяца! Целых три месяца он ждал возможности услышать нечто большее, чем «лидер эскадрильи Скайуокер». Хотя бы «здравствуй». Чувствуя, как злость пробирается и начинает отравлять его, Энакин сцепил зубы. Нет, он не поддастся порыву, нет. Не сейчас. Не с Асокой. Хватит и того, что его ненавидели все в эскадрилье за жестокость. «Ну же, Шпилька, уходи скорее», - мысленно торопил он девушку, которая, как назло, шла медленно. Девочка была такой уставшей, такой замученной, такой больной. Но, Боже, это её промедление просто было испытанием для Энакина, желающего добиться внимания любимым способом. Он готов был впиться ей в плечи и держать за подбородок, лишь бы она посмотрела на него ещё раз, но мужчина знал, что тогда все, что он запомнит – это ужас и страх в больших чистых глазах. Возможно, даже омерзение. А ему хотелось, чтобы Асока смотрела на него так, как когда-то давно. С любовью и восторгом. Хотя бы на мгновение. Борясь со своей тьмой, Энакин пытался смотреть только перед собой, но взгляд нет-нет да и возвращался к Асоке. И вот, в момент, когда демоны охватили его с головой, к ней подошел Ларс – лидер той эскадрильи, в которой теперь служила Шпилька. Подошел, и девушка остановилась. Между ними происходила быстрая беседа, однако, отчего-то вдруг этот молодой щегол взял и протянул Асоке яблоко. Большое, глянцевое, желтое, как солнце, и та, на секунду задумавшись, взяла его. Даже благодарно улыбнулась и похлопала Ларса по плечу. И все. Здравый смысл исчез. Для него у Асоки не нашлось ни одного приятного слова, зато она позволяла себе быть приветливой и даже улыбчивой с кем-то другим. Что бы это значило? Понимая, что больше не в силах бороться с собой, Энакин поднялся и быстрым шагом приблизился к ничего не подозревающей Асоке, которая продолжала у него на глазах любезничать с другим. - Зачем ты делаешь это? – рявкнул он на девушку и дернул ту за руку, разворачивая к себе. Не ожидавшая подобного Асока вздрогнула, разжала пальцы, и яблоко выпало из её руки. – Чего ты, черт подери, добиваешься? Растерявшаяся девушка, которой Энакин продолжал больно выкручивать руку, смотрела только себе под ноги. Туда, куда упало яблоко. Весь её мир сузился до этого плода. Беснующийся Энакин даже не подозревал, что лишил её таких нужных и долгожданных витаминов, ведь в её пайке фрукты были не предусмотрены. Она расстроилась так сильно, что даже не нашла в себе желания и сил защититься или огрызнуться. Просто изучала яблоко, прикидывая, где бы раздобыть ещё. - Ты переходишь черту, Шпилька! - Я? – изумленно переспросила Асока. – Ты даже не представляешь…. – она хотела сказать так много. Огрызнуться хотя бы за яблоко под ногами, которое было ей очень нужно. Ведь благодаря Энакину ей теперь никто ничего не предложит. Кому хватит храбрости подойти к ней? Но неожиданно девушка оборвала себя и покачала головой. Спорить с ним в таком состоянии было не просто бесполезно, а даже опасно. Он легко мог перейти черту и сделать с ней что-нибудь страшное. Асока в этом почти не сомневалась, потому и старалась держаться от него подальше. Чтобы в новом приступе ярости Энакин не убил её. Он ведь мог. Без проблем мог. Порой, ловя на себе тяжелый взгляд, девушка была уверена – он этого даже хотел. За то, что она ушла и бросила его. Лишила удовольствий и поддержки. - Лидер эскадрильи Скайуокер, я бы попросил Вас быть сдержаннее, сержант Тано – мой человек и…– Ларс, стоящий рядом, опомнился, но в следующую секунду получил сильный удар в челюсть от разъяренного Энакина, ведь кто-то посмел встать между ним и Асокой. Не просто посмел, а ещё и назвал Шпильку своей, а она была его. Только-только его, и ничья больше. Асока попробовала утихомирить человека, который почти не напоминал того, кого она сильно и до сих пор любила. Позабыв о яблоке, девушка умоляюще посмотрела на Энакина, пытаясь хоть как-то остановить его и прекратить эту отвратительную сцену, происходящую у всех на глазах. Почему он кричал на неё, выставляя какой-то девкой, играющей им и ещё кем-то? Почему позволил себе это все? Почему? - Послушай, ты все не так понял, - попробовала она подобрать слова, но в следующую секунду пальцы Энакина уже так привычно впились ей в плечи и тряхнули. Асока не пробовала вырваться лишь затем, чтобы это все не выглядело ещё хуже. Да и она слишком хорошо запомнила, что сопротивление в прошлый раз закончилось тем, что Энакин толкнул её. А на что он был способен сейчас? Вдруг ему захочется ударить на глазах у всех? Она ведь была лишь бывшей любовницей, а с ними, если верить рассказам Баррис, никто не церемонился. Они были расходным материалом для удовлетворения потребностей. И Энакин лишь подтверждал это своим ужасным поведением. - Как я должен тебя понимать, если ты молчишь все время?! Ну же, Шпилечка, расскажи мне, как? Это нежное, родное, близкое «Шпилечка» укололо в самое сердце. Будучи в ярости, не видя ничего, он вдруг назвал её тем прозвищем, которым наградил во время близости. «Моя Шпилечка, - так он шептал ей в их первую ночь, - потерпи немного, ну ещё чуть-чуть». Она и терпела. Тогда. И сейчас. Потому что выбора не было. - Ларс, оставьте нас, пожалуйста, - тихо попросила девушка, видя, что лидер её эскадрильи готов продолжить драку. Заступиться за неё. А она просила оставить её тет-а-тет с чудовищем. Очень убедительно просила. Неожиданно твердо. Энакин тяжело дышал. Глаза его были черны от ненависти, и он, кажется, ничего не видел. Асока вздрогнула – остаться с ним вдвоем и при этом на глазах у всех было жутко. Поскольку она никогда не могла предсказать реакции своего мужчины. Не зная, что сказать, девушка протянула руку и попыталась коснуться его, чтобы снять градус напряжения, но Энакин неожиданно дернулся и сбросил её ладонь. - Не прикасайся ко мне, - прошипел он с таким презрением, что у Асоки слезы на глазах выступили. Почему он вел себя так, будто она предала его? Почему был столь груб? Увы, ответ был очевиден. Любовница. Она лишь любовница. Никто. - Энакин… не обижай меня. Прошу, - вдруг абсолютно по-детски попросила девушка, баюкая отброшенную им руку. Она была так напугана в эту секунду. Пыталась успокоить себя при помощи трогательного поглаживания по красной коже. Утешиться. – Я же ничего не сделала. И…ты же дал слово. – её голос был разрисован брызгами надежды. Значит, она запомнила те его беспомощные слова, что он больше не тронет её. Запомнила, и сейчас он был лжецом в её глазах, поскольку не только прикоснулся, но и ранил. В очередной раз. - Ты ещё помнишь, как меня зовут, надо же, - буркнул мужчина, потихоньку приходя в себя и начиная различать мир вокруг. Гробовое молчание. Ошарашенные взгляды. Упавшее яблоко. Асоку, у которой дрожали губы. «Не обижай меня. Прошу». Это все, что у неё было против него. Эта наивная просьба. Такая уставшая. Будто она уже была на грани. То, как она сама себя успокаивала, было душераздирающе. Этот ребенок заслужил только нежность, почему же он только пинал её. В этот раз – какой ужас – на глазах почти у всех. - Энакин, какого черта?! – Бен, появившийся в столовой, верно истолковал царящее напряжение и тут же подошел к другу. – Асока, ты в порядке? - Д-да, - неуверенно кивнула девушка, но взгляд её говорил об обратном. В порядке Шпилька не была уже очень давно. Чертыхаясь и ругаясь, Бен, что-то негромко говоря своему другу и подчиненному, уводил того из столовой, оставляя Асоку в одиночестве посреди всей этой ужасной сцены. Хотелось сбежать, но девушка гордо вернулась за стол и, найдя глазами оставленную ею же чашку, уставилась на неё. Стараясь делать вид, что тишина вокруг не давит на неё. Ни капли не давит. Это лишь отсутствие диалогов, не более. Заставляя себя пить чай, комом дерущий горло, Асока внутри вся дрожала. Это было так несправедливо со стороны Энакина – кричать на неё при всех, выставляя на посмешище, но она ведь сама на это согласилась. Никогда не огрызалась. Всегда хотела быть молчаливой поддержкой. И вот чем все закончилось. Больше всего девушке по-прежнему было жаль яблоко. Глядя на свою все ещё красную руку, Асока рефлекторно опустила её, коснувшись чуть ниже разбитого сердца, будто проверяя, в порядке ли она, а потом, опомнившись, одернула и продолжила пить свой чай. Упрашивая себя смотреть только в металлическую кружку и никуда более. Чтобы не видеть насмешек и не сгореть со стыда окончательно. В казарму Асока вернулась ближе к полуночи, поскольку у неё была муторная работа - писать письма с соболезнованиями за своего нового лидера эскадрильи. Ларс считал, что у Асоки выйдет куда лучше и душевней, нежели его «соболезную», и девушка, пропуская через себя чужие потери, подбирала слова в каждое письмо. Чтобы они не были написаны как под копирку. Она ведь понимала, насколько важно получить информацию по-нормальному. Девушка не забыла доброту Энакина, который сообщил ей новость о смерти родителей глаза в глаза. Даже взял её за руку. Очень жаль, правда, что он днем раньше не сказал кое-что иное. «Спаси их, Шпилька, ну же». Тряхнув головой, девушка попыталась забыть о том, что её любимый Энакин не сделал. Так было проще, чем думать о всем том, что он натворил. Стараясь не смотреть на новый синяк, Асока зашла в казарму, встретившую её пустотой. Две девочки-летчицы были в небе, а Баррис – на дежурстве, потому её ждала бессонная ночь среди угнетающей пустоты. Уныло вздохнув, девушка села на свою жесткую койку и вдруг вся сжалась. На тумбочке, внутри которой она хранила пару писем от мамы и отчима Пло, стояла корзина, полная яблок. Красные. Зеленые. Желтые. Они лежали, словно опавшие листья. Все краски осени перед её глазами. Асока задумчиво посмотрела на неожиданное подношение. Понимала, что это дар данайцев. Попытка исправить то, что исправить было нельзя, ведь все всё увидели и услышали, но все же попытка. Девушка несмело протянула руку. Подумала, что так много фруктов ей самой было не раздобыть. И все же не спешила принять подарок, не зная, чем за это придется заплатить. Ей ведь взамен предложить было совсем нечего. А просто так ей ничего не доставалось. Особенно от Энакина. Часто даже лучшие его порывы заканчивались сплошной болью. “Не дури”, - одернула себя Асока, понимая, что она не в том положении, чтобы играть в гордость. Ей нужны чертовы фрукты. У неё и так был паршивый рацион, потому играть в обиженную не было смысла. Энакин достал для неё яблоки, и хорошо. Стоило просто молча их забрать. К тому же всегда сложно предугадать, как он поведет себя, если она вернет ему их назад. Наверняка это поднимет целую бурю. Снова попасть под горячую - во всех смыслах - руку Асока, всегда такая храбрая, боялась. Взяв одно яблоко, она повертела его в руках, настороженно изучая. Словно подозревая, что то отравлено. Вздохнув, надкусила. В контраст горьким будням и соленым от слез губам фрукт был сладким. Не поднимающим, увы, настроение, потому что за эту корзину она заплатила слишком дорого, если подумать. Эти яблоки стоили ей репутации. Первая слеза, как эхо той унизительной сцены, оцарапала и без того обветренную кожу. Присмотревшись, чтобы отвлечься, Асока заметила, что за корзиной был небольшой плюшевый щенок. Странной сине-белой раскраски. Удивившись, она достала игрушку и неожиданно грустно улыбнулась. Умом понимала, что Энакин просто кое-как хотел развеселить её, но даже не понимал, какая огромная ценность сейчас была заключена в игрушке. Она ей пригодится. Не как подушка, впитывающая слезы, а по прямому назначению. Чуть позже. К уху щенка скрепкой была прикреплена короткая записка. “Шпилька, знаю, какое я чудовище. Но я очень люблю тебя. Все ещё твой Скайуокер”. Вместо того, чтобы отложить, спрятать подарок “на потом”, Асока неожиданно прижала щенка к себе. Обнимала игрушку и ужасалась тому, какой она, по сути, ещё ребенок. Ей стало грустно от этих слов Энакина. От того, что он признавал чудовище в себе, но не мог с тем справиться. И она не смогла. Тьма поглощала “все ещё её Скайуокера”, но никто уже был не в силах это остановить. Ни он. Ни она. Ни… никто. И это так болело, так чертовски болело. Что он растворялся. Доедая яблоко и крепко прижимая игрушку, Асока, не выдержав, расплакалась. Не привычно беззвучно, а взахлеб. Пытаясь забыть и какой сегодня день, и Энакина, и все на свете. Просто фокусируясь на сладком вкусе во рту и рыдая ещё сильнее. Она так скучала по тому своему всегда весёлому Скайуокеру. Как же он был ей нужен сейчас, когда было так невыносимо страшно, и не с кем было этим поделиться. Энакин же, готовый снова уйти в небо - он давно перестал щадить себя и практически не бывал на земле, тихо подошел к распахнутой двери казармы и с минуту наблюдал за своей Шпилькой, которая, низко склонившись, горько рыдала, обнимая игрушку. Такая маленькая, что сердце сжималось. Он ненавидел в себе то, что не мог контролировать. То, что обижало его Асоку. Промотавшись те пару часов, положенных на отдых, по пригороду, он нашел не совсем то, что искал. Хотелось порадовать её шоколадом, но он, страшно злясь на весь мир, наткнулся только на яблоки. Это было как насмешка, однако Энакин не стал перебирать. Обменял все свои карточки на то, что ему предложили. Он же видел, как странно Асока смотрела на выбитый из её руки плод. “Бедная моя Шпилька, какая же бедная и стойкая”, - жадно рассматривая её, думал Энакин. Мысленно он целовал её стянутые в косы волосы и, обнимая, утешал. Физически - был просто тьмой за спиной. - Все будет хорошо, - неожиданно тихо и очень ласково прошептала девушка сквозь судорожные рыдания, - все наладится. Война закончится, и все будет очень хорошо. Энакин вздрогнул. В первую секунду ему показалось, что девушка обратилась к нему. Словно знала, что он идет на опасное задание, и снисходила к нему вопреки логике. Но затем ему дошло, что нет - Шпилька говорила сама с собой. И он облегченно вздохнул. Хорошо, что она была добра к себе. По сути, больше некому было быть к ней добрым. Видимо, поэтому в голосе у неё было столько нерастраченного тепла. Но все равно он украл эти слова. Забрал их себе. Спрятал в сердце и под ласкающее слух “все будет хорошо” отправился в очередной бой, твердо решив - он не вернется в этот раз. Чтобы у всех все было хорошо. Чтобы Шпилька поплакала ещё раз и была свободна. Чтобы ей было хоть немного легче. Раз он не мог контролировать Монстра, другого выхода не было. Он уходил, никем не проведенный. Не поцеловав на прощание свою смешную девчонку, которой принес столько боли. Не сказав «прощай», но оставив свои последние слова любви на записке, как упрямое доказательство - кроха света ещё жила в чудовище, и ничто ее не могло погасить. Остановившись перед истребителем, Энакин окинул взором базу. Каждый ее квадратный метр был наполнен воспоминаниями об Асоке. Вон там, посреди лётного поля, он впервые увидел девушку с синими глазами. Тогда она была лишь сержантом Тано. У того Ангара они спорили до хрипоты о ее неумении выполнять приказы, а вон у той черты, сидя на коленях, Шпилька сама впервые поцеловала его. На месте разрушенной казармы они однажды танцевали, и лишь Луна за ними подсматривала - неожиданно счастливые от удачно выполненной миссии, они, под тихое пение Асоки, топтались в стиле два шага вперёд и один - назад. В ту клинику он, пошатываясь, принёс ее едва дышащее тело и стоял, весь мокрый, не в силах выпустить девушку из рук. Просто прижимал хрупкое тельце к себе и, целуя соленые волосы, обещал, что она поправится. А там, на том месте, где маки уснули в преддверии зимы, у них была счастливая близость. Телами и душами. За час до конца света. Его света. Энакин нарочно, проявляя к себе милосердие, позволял лишь хорошим моментам окутать его, прежде чем он поведет свою теневую эскадрилью на смерть. Развернувшись, достал из нагрудного кармана фото своих драгоценных детей и прядку волос, скрученную в кольцо. Вспомнил, как, улетая на почти безнадежное задание, попросил у Шпильки что-нибудь, что он заберет с собой. Тогда Энакин в первый и последний раз был уверен, что не вернётся, и хотел, чтобы в огне и аду она провела его. - Вернёшься и возьмешь все, что захочешь, - отказала ему Асока, а потом все же, перед самым его вылетом, срезала свои седые пряди и протянула ему. Она заставила его вернуться. Тогда в нем еще был человек, и он не после все, но получил тот поцелуй на глазах у всей авиабазы. На виду у всех тех людей, перед которыми сегодня он так сильно унизил свою Шпильку. «Я так любил тебя, Асока», - не замечая, что думает о себе в прошедшем времени, подумал Энакин. Затем, поцеловав фото и прядки, спрятал свои сокровища поближе к разбитому сердцу и ушёл в небо. Унося с собой Чудовище, в которое превратился. И оставляя на земле все, что было бесценно. Своих детей и Шпильку. С надеждой, что бесславный полёт станет подвигом ради тех, кого он любил. - Эскадрилья теней, вы готовы? Сегодня ночью приказ шестьдесят шесть должен быть выполнен. Курс на Берлин. *** Рей очнулась ближе к концу трибунала, когда прозвучало имя её деда. Девушку аж передернуло от отвращения, поскольку оно сорвалось с губ Кассиана в сочетании со словом честь, которой якобы она, лейтенант звена, была лишена. Как смел он говорить о чести? Как смел упоминать дедушку? Это было как пощечина. Звонкая, но такая нужная. Приводящая её в себя. Дающая почву. Зло сощурившись, чувствуя, как болит каждый синяк, Рей промолчала. И потому, что её поступки в Сирии сказали за неё абсолютно все, и потому, что...а ведь, правда, чести у неё больше не было. Она обменяла это состояние на то, чтобы стать сильнее. "Тогда что ты себя жалеешь?" - резко поддела себя девушка и резко выпрямилась. А затем, хоть к ней и никто не обратился, поднялась. - В чем конкретно ваши претензии ко мне, лидер эскадрильи Андор? - спросила она в образовавшейся паузе. Знала, что ещё секунда - и Кассианом будет задан вопрос о её пригодности. Пока она ещё носила свою форму, то хотела тоже добавить пару слов. - Это я-то недостаточно послушной была в Сирии? Или я не выполнила какое-то ваше особое пожелание? Она знала, что продолжает точить лезвие, которым с неё срежут погоны, но молчать расхотелось. Стыд за то, что она позволила всем ужасам происходить с ней, стыд за собственное смирение во имя своих близких взял верх. Проступив румянцем на обгоревших щеках и этими словами. Такими не уставными. Она даже не спросила разрешения обратиться и заменила "приказ" на "пожелание". Желая показать этим судящим её людям, что в Сирии многое пошло не так. Одно простое слово имело такой глубокий смысл. Пожелание. Желание. Прихоть. Нечто, запрещенное правилами. Имело ли это значение сейчас? Их с Кассианом неуставные отношения. Странно, но отреагировал лишь Художник. Впервые, как и Рей, пошевелился и окинул взглядом всех присутствующих. Вообще, его молчание страшно удивило девушку. Он сам решил предать её суду, но почему-то слово обвинения передал Кассиану. Будто сидеть и что-то быстро черкать на небольшом прямоугольнике было куда более интересным занятием, нежели ломать её будущее. Нехотя Рей признавалась себе, что не ожидала подобного удара от Художника. Ей казалось, они нашли какое-то хрупкое взаимопонимание, ведь в нем было нечто, неуловимо роднящее их. Рей не могла описать это словами, но она кожей ощущала их схожесть.Так почему они оба сейчас были здесь? Какого дьявола, спрашивается, Художник в обмен на верность решил уничтожить её карьеру? Ведь, в конце концов, приказ был выполнен ею до конца. До самого, блядь, конца. Мало того, что этот человек наградил её муками совести, так решил ещё и из армии вытурить. Отлично же он ценил верных людей. Просто невероятно! - Вы нарушили приказ, лейтенант звена Кеноби! - Вы мне его не отдавали, - дерзко сверкнула глазами Рей. - А человек, курирующий операцию, вообще гражданское лицо, а значит, ему я не подчиняюсь. Поэтому я не понимаю, о каких нарушениях идет речь. Девушка говорила ровно. Не срываясь на крик, рвущийся изнутри. Каждое слово было четким и острым. Раз её некому было защитить, она могла это сделать и сама. После ее слов повисла тишина. Художник вновь взял ручку, потеряв к Рей всякий интерес, в то время как остальные прожигали ее взглядами насквозь. Кассиан - из-за злости, многие другие - из-за страха перед Художником, которому перечить нельзя. Дерзость Рей могла иметь последствия для всех. - Выношу на голосование вопрос о профессиональной пригодности лейтенанта звена Кеноби, которая ни единожды за время пребывания в Сирии нарушала дисциплину, часто показывала сомнительные результаты на тренировках и во время боя потеряла два истребителя. «И убила около трёх десятков детей», - любезно подсказала ублюдку Рей, но это как раз таки преступлением не считалось, скорее - единственным смягчающим обстоятельством на фоне ее неудач. «Хорошо быть храбрым человеком в храброй стране, но что сделать, если твоя страна более не храбрая?» - задала себе риторический вопрос Рей, ощущая, как начинают вдруг дрожать колени. Совсем не от напряжения, а потому, что началось голосование, и каждый голос в поддержку Кассиана просто вонзал нож в спину. «Как так, По? Я же боец твоей эскадрильи, мы вместе налетали столько часов, почему же ты не поддерживаешь меня? А помнишь, как я вылетала вместо тебя? А пикник после парада в честь дня рождения королевы? А три бокала rose на двоих? Мы же друзья, По!» Рей даже виду не подавала, что нервничает. Поняла, что Кассиан быстро сориентировался. Поняв, что ее не убить, он ухватился за шанс, подаренный ему Художником, и решил уничтожить по-другому. Лишение звания ведь было пострашнее смерти, поскольку грозило позором. Скотский Кассиан ведь верно все рассчитал, особенно то, что она не станет обращаться к деду за помощью, например. Будет стойкой до конца. - А что Вы скажете? - Кассиан повернулся к Художнику. Рей обратилась в слух. По сути, от его голоса зависело сейчас все. Она от него зависела. Полностью. Мерзкое ощущение. Она привыкла полагаться лишь на себя. - Не пригодна, - коротко бросил мужчина, не поднимая головы. Рей пошатнулась и вцепилась в край стола. Мир, оставаясь четким, тем не менее плыл перед глазами. Менялся. Терял смысл. Что ей теперь в самом деле печь яблочные пироги для профессора, увидев которого сегодня, она даже не посмела поднять глаза, поскольку… да, Боже, ее грехи теперь были куда сильнее черной археологии. Вообще, что он здесь делал? Почему держал данное ей слово? Она ведь больше не его Араси. По правде, никогда ею не была. И не знала, хотела ли теперь. Сможет ли. После всех слов, что наговорила. После поступков. После поцелуя, подаренного другому. - Я думаю, что лейтенант звена не пригодна для звания лидера эскадрильи. - Художник закончил своё какое-то «важное» задание и снизошел до объяснения. Посмотрел на Рей в упор и едва заметно улыбнулся. Краешком губ. - А остальные вопросы рассматривать - лишь тратить время. Странно, что Вы, лидер эскадрильи Андор, другого мнения, ведь эта девушка - единственная, кто получил у меня высшие баллы по всем пунктам. Пока в ВВС Британии служат подобные лётчики - Ваша страна может спать спокойно. А теперь, если вопрос закрыт, мы можем закончить? Я бы не отказался выспаться после перелёта. Он был неподражаем - человек, весь этот фарс устроивший. Только сейчас, когда все осталось позади - действительно, всё - Рей поняла - этот человек спас ей жизнь. Трибунал был лишь прикрытием для того, что он хотел вытащить её из Сирии так, чтобы никто не потерял лицо. “И тебя-то зовут Монстром?” - растерявшись, подумала девушка. Не успел Художник быстро выйти, как девушка вылетела за ним следом и наткнулась на профессора Соло, который резко поднялся, стоило двери распахнуться. - Рей! Мужчина был непривычно взволнован. Если бы Рей задержалась хоть на секунду, увидела бы, что выглядел он просто ужасно - бледный, небритый, с синими кругами под глазами. Отдавая свою свободу за этот момент, Бен смотрел на свою лётчицу с усталостью, поскольку она просто пронеслась мимо. Развернувшись, он глядел ей в спину. Без злости или ревности. Просто смотрел. А ей нужно было успеть сказать спасибо, потому девушка не остановилась. А, может, дело было совсем не в благодарности Художнику, а лишь в чувстве неловкости перед своим профессором, который сдержал слово, а ей нечего было вернуть взамен. Там, в Сирии, с ней произошли ужасные вещи, а кое-какие кошмары она сама воплотила наяву, поэтому, как бы ни хотелось раствориться в мирных объятиях, чтобы познать любовь, девушка не знала, имела ли на это все право. Чувства Бена Соло теперь были роскошью, которую она не знала, как правильно принять. Или как не ранить его, сказав, что целовалась с другим? - Ты быстра и без истребителя, - Художник, как хорошо натренированный шпион, расслышал быстрые шаги и резко развернулся. - Я хотела сказать “спасибо”. - Деду своему передай спасибо, я лишь долг отдал, - холодно бросил мужчина, глядя куда-то поверх головы Рей. На человека, мимо которого она пробежала, и который с тоской смотрел ей вслед. Интересно, он также цеплялся взглядом за такси тогда, в Нью-Йорке, когда от него уезжал Старкиллер? - Однажды Бен Кеноби мне жизнь спас. Возможно, ради этого момента. Забавно, но каждый раз, вспоминая Оби-Вана, Художник ощущал вкус крови во рту, будто возвращался в свою тюремную камеру в Абу-Грейбе, где его пытали два месяца. Место, где из боли и отчаяния родился Монстр, жаждущий убивать. Родился сквозь молчаливый крик в голове и “боже, я больше не могу”. Но он смог. Пожертвовав душой мальчишки, любящего ван Гога. Продав её в обмен на пустую жизнь, где он сам превратился в мучителя. С Оби-Ваном жизнь свела их не в тюрьме, а месяц спустя. Он, только выписавшийся из военного госпиталя, не знал, куда ему деваться. Контуженый, ошарашенный, пережеванный войной и пленом - он везде был не нужен. И хотел бы пойти на мирную работу - да это было невозможно. Пытался рисовать, но сломанные пальцы держали кисть уже по-другому. И тогда его бабушка - единственный светлый человек! - делая ему чай, поскольку сам он приготовить ещё ничего не мог, посоветовала обратиться к Бену Кеноби. Тот вроде был хорошим человеком и мог помочь. Художник особо ни на что не рассчитывал, когда прилетел в Лондон, а, на деле, вытащил счастливый билет. Бен Кеноби не помог ему сжиться с миром, но подсказал и обучил, как мир сжить с собой. Именно Кеноби устроил его в разведку, и именно он обучал. Терпеливо, вдумчиво, неторопливо. Порой Художник радовался, что учитель умер раньше, чем узнал, какое чудовище породил, но с другой стороны, вряд ли он не догадывался, чем закончится дело. Учитывая генетику, него лишь монстр и мог получиться. Возможно, Оби-Ван лишь пытался спасти мир, навесив с помощью ФБР и ЦРУ кое-какие замки на его ужасную, черную от рождения, натуру? - И все равно спасибо, - улыбнулась ему Рей, и Художник впервые рассмотрел её красоту, будто в Британии девушка расцвела. Рассмотрел и удивился, поскольку, в отличие от самой летчицы, он запомнил её девчонкой с надщербнутым зубом, сбитой коленкой и коротко стриженными волосами. Мелкой, приставучей, выпрашивающей у него конфеты. Возможно, не благодарность перед учителем, а именно тот ребенок не позволил Художнику дать Рей умереть. Память ведь играла с людьми злые шутки. - В армии, когда солдат летит на войну, ему дают колоду карт, - неспешно заговорил Художник, прогоняя образ ребенка, поскольку Рей уже была молодой женщиной. И хорошо. Та девочка бы ужаснулась, узнав, как много ужасов приготовила для неё чертова реальность. А эта смотрела на мир не широко распахнутыми глазами, а подозрительно, порой еще и презрительно прищурившись, - и там вместо королей, тузов и прекрасных дам - террористы. Чтобы даже в свободное время, играя со своими однокашниками в покер, тот помнил, что на войне, и кто его враг. А ты знаешь, кто твой враг, Рей Кеноби? Не Кассиан, нет. Он достал из нагрудного кармана своей куртки тот прямоугольник, который вертел в руках во время трибунала. Тот оказался картой, которую мужчина ей протянул. Девушка ошарашенно посмотрела на даму червей. Всего пара штрихов черной ручкой поверх изображения, и у той появилось сходство с ней. Вот чем занимался Художник. Рисовал её. Только что это было? Карикатура? Шарж? Злой автопортрет? Ведь черты у дамы червей были резким и злыми, показывающими, что Художник видел в ней никак не музу. - Единственный твой враг - это ты сама. - Он протянул ей карту. - Помни об этом. Борись, и желаю успеха в получении звания лидера эскадрильи. - Для меня было честью служить с вами, мой командир, - искренне прошептала девушка. - Я - лицо гражданское, - напомнил Художник и...улыбнулся, поскольку девушка, вытянувшись, отдала ему честь. Столько в ней было силы и веры. Жаль, глаза не сияли, потому что грех погасил их. Он хотел развернуться и уйти, когда задался вопросом: смог бы оставить подобную тяжесть на плечах у Старкиллера, отобрав будущее? Ведь эта Рей имела нечто очень редкое в их время. Совесть. И пускай его целью было сделать её сильнее, возможно, правда как раз поможет. Вдруг сила этой летчицы была не в жестокости, а именно в умении не выстрелить в нужный момент, и он случайно нарушил хрупкий баланс, надавив слишком сильно? Не всем нужно становиться чудовищами, далеко не всем. Свою железную волю Рей уже продемонстрировала и, кажется, наступило время освободить её. Потому, наклонившись к ней, Художник очень отчетливо прошептал на ухо: - В той больнице не было детей. Их эвакуировали за пару часов до вылетов. - и больше не говоря ни слова, он направился к автомобилю. Не для того, чтобы поехать в отель и, наконец, отдохнуть, напиться и провалиться в сон без сновидений. И даже не затем, дабы, начхав на натирающий шею поводок, рвануть на Мадейру, чтобы заниматься любовью - боже! да! любовью же! - со своей хрупкой ладьей, зарывая обоих в песок, чтобы мир не видел их. Нет, Художник, игнорируя стучащую в висках боль - она уже была постоянной - приказал ехать на аэродром. Он возвращался на войну. Обратно. Потому что кто-то должен был убить тех детей. Мужчина грязно выругался, стараясь не задумываться, что чувствует, и как потом будет смывать это с себя. Проклятие, как вышло, что он превращался в Энакина, хотя всегда клялся себе, что не уподобится тому. Что будет выше. И даже в самые мрачные времена Художник говорил себе - «ну, хоть приказ Шестьдесят Шесть я не повторяю», и вот настало его время. Рей же, освободившаяся вдруг от греха, закрыла глаза. По её щекам текли слезы облегчения, которые девушка даже не пыталась скрыть. Все равно! Плевать! Дождь спрячет эту тайну. Она просто стояла и, наслаждаясь долгожданной влагой, осознавала - все, правда, закончилось. Она была свободна. И, улыбаясь, лейтенант звена Кеноби - да, все ещё лейтенант звена! - развернулась, чтобы упасть утомленной душой в долгожданные руки своего профессора. Её губы жаждали отблагодарить Бена за терпение, тело - быть исцелённым его руками, а сердце вдруг пропустило удар. Потому что за спиной не было никого. Ни Бена, ни тени. Лишь дождь. Профессор Соло, сдержавший слово дождаться возвращения, разочаровавшись и поверив, что не нужен - так не вовремя же поверив - не дождался главного от своей летчицы. Принятия. А Рей, готовая с неким опозданием дать его, лишь растерянно смотрела на участок асфальта, где не было луж. Словно Бен ждал её на одном месте все это время, и потому дождь не успел напитать влагой этот кусочек земли. - О, мой профессор, куда же ты так поспешил. Но горше всего было понимание того, что нет, это не Бен поспешил. Это она опоздала. *** Привет, дорогие друзья! Автор на новой работе попал в цейтнот, организовывая ивент раньше, чем успел адаптироваться (собственно, ивент in action, но как вас не порадовать), потому глава сдвинулась и скорее всего теперь мы "перекочуем" жить в среду/четверг с Реверсом. Итак, мы можем выдохнуть, правда? Две наши девочки, кажется, избежали неприятностей обе и это так греет душу. Рей не лишили звания, а Асоку, кажется, Энакин таки не убьет, поскольку решил уйти сам, таким образом уничтожив свое чудовище. Но, у детки кажется новый проблемы. Уловили, да?