Реверс

"Любой кризис - это новые возможности" Сэр Уинстон Черччиль Авиабаза Лейкенхит. Декабрь 1941. Огонь поглотил его – это все, что помнил Энакин сквозь пелену боли. Пламя, проникшее в подбитый истребитель, было жадным и безжалостным. Выжигающим все – надежду, кожу, кислород. Мужчина почти ничего не помнил, кроме того, что темнота накрыла его в одну секунду, а боль продолжала сжимать в объятиях. Задыхаясь, Энакин понял, что не заслужил даже быструю смерть, потому принял происходящее и мысленно потянулся к своему последнему счастью – к ней, к его Шпильке. Впуская её и позволяя себе опять думать о ней, пусть и перед концом всего. Она была с ним в том падающем самолете. Энакин почти ощущал её прикосновение, почти слышал смех, почти верил, что Асока рядом. Это не наполняло жизнь смыслом, не уменьшало боль, но он хотя бы не был одинок в самый ужасный момент своего существования. На самом деле, ему повезло, что Асоки не было. Какими бы были её глаза, узнай девушка, что эскадрилья теней согласилась выполнить приказ шестьдесят шесть? Даже он не проиграл чудовищу внутри себя аж настолько, чтобы спокойно позволить бомбе падать над тем районом Берлина, где было больше всего детских домов. И пусть невинные души не были целью, все негласно называли тот приказ именно «детоубийственным». И сколько бы Энакин ни говорил в эфир «за Ливерпуль, за Ковентри, за Лондон и Манчестер», всем им было не по себе от собственного падения. Потому что их дома разрушали летчики Люфтваффе, а не мирно спящие дети. И хоть они не слышали криков – высота милосердно оберегала их, что-то жуткое было в мертвой, повисшей в эфире тишине. - Вы – молодцы, эскадрилья теней, - попытался приободрить всех Энакин, ведя парней по радарам домой и зная, что никто из них уже не будет прежним. Глядя в глаза своих детей – а у всех же они были! – они всегда будут помнить. Что сотворили во имя…блядь, во имя чего такие поступки совершались? В ту секунду он даже малодушно обрадовался, что ему недолго жить с таким грехом на душе. Энакин знал, что скоро уже будет гореть в аду за выполнение приказа шестьдесят шесть, ведь свою бессмертную душу он проиграл. Ему нужно было лишь довести эскадрилью домой, а потом вернуться к тем острым скалам и закончить все. Но ад пожелал своих грешников раньше, и потому небо над Манчестером было черным от очередного воздушного боя. Такого, которого с мая сорок первого уже и не было. Боя, в который они вступили, как подмога. Боя, в котором победили. Боя, в котором Энакин потерял большую часть эскадрильи. Он не прятался за спинами своих пилотов, наоборот, просто отчего-то удача оберегала его. А, может, не удача. Злой рок, желающий утопить чудовище в огне. Сжечь его, как в Средневековье. Медленно и мучительно сжечь в кабине самолета. Очнувшись, Энакин тихо застонал. Боль все так же была рядом. Тьма все так же не рассеялась. Где он? Умер ли? Ранен? На руинах? В аду? Где? Что происходило? Почему он не мог открыть глаза, почему все так болело, почему он ничего не помнил? - Тише-тише, ты дома, - прошептал очень знакомый голос. Тот, который был с ним в горящем самолете, а значит - нереальный, порожденный бредом. Как и нежное, ласковое прикосновение прохладных губ к виску. – Дома. Отдыхай. И он следовал за этим голосом, проваливаясь в очередное беспамятство, длившееся час за часом, день за днем, ночь за ночью. Хмурые краски ноября слегка разбавил скудный декабрьский снег, пепельный от постоянной пыли, а Энакин все так же был во власти непрекращающихся кошмаров. Все так же горел в том самолете, лежа на койке в госпитале. Все так же искал во тьме ту, которая ушла. Наверное, даже звал её. По крайней мере, он что-то хрипел. Окончательно мужчина пришел в себя спустя десять дней. Впервые пошевелился, и движение не отдало адской болью. Пекло, горело, тянуло, но все же немного меньше. Мужчина попытался моргнуть и понял, что нет. Не может. Мешала повязка, сквозь которую он не видел света, что говорило о том, что на дворе – ночь. Или…что он, в принципе, больше ничего не увидит. Проклятие. Но даже на злость или отчаяние сил не было. Ресурсы закончились. Не пытаясь снять её, Энакин продолжил лежать, пытаясь сосредоточиться на окружающем мире, чтобы не чувствовать боли, терзающей его тело. И внезапно, впервые за все время, проведенное между бредом, адом и, возможно, реальностью, он уловил нежный, тонкий, теплый аромат сирени. Боже, ни гари, ни дыма, ни горящих волос, ни закипающей крови. Это точно был запах жизни, который его Шпилечка носила за собой, оживляя даже самые ужасные дни. Не в силах сопротивляться захлестнувшей его надежде, Энакин прислушался и услышал легкое, тихое дыхание. А, возможно, даже стук сердца – разбитого им сердца! – где-то совсем рядом. Неужели во все эти страшные дни её голос – утешающий и зовущий – был ещё и настоящим? Возможно ли, что, сейчас, когда он едва дышал, Шпилька милосердно была рядом с ним? - Асока? – осторожно спросил у пустоты Энакин, и тишина стала красноречивым ответом, что он обманулся. Нет, запах сирени и стук сердца были лишь плодом отчаянного желания, чтобы девушка, вопреки всему, всего на секунду очутилась рядом, позволив ему позабыть о боли. Отравленным плодом, поскольку сейчас Энакин особо остро ощутил ожоги, к которым приклеились бинты. - Энакин! – в момент, когда тьма затягивала его обратно в ад, чтобы терзать, девушка, задремавшая на стуле, очнулась, - все хорошо, я здесь, рядом. Я с тобой. Девушка, проведшая в больнице все десять дней, встрепенулась, когда мужчина вдруг четко произнес её имя. И хоть одно осторожно сказанное слово стоило ему огромных усилий, за что он заплатил выступившей на губах кровью, сердце Асоки перевернулось. Он вернулся! Он, наконец, вернулся. Её Энакин очнулся! Энакин повернул голову на звук, и между ними повисло молчание. Полное кошмаров из прошлого. Приказ 66. Маковое поле. Ковентри. Упавшее яблоко. Столько вины у него накопилось, а Асока сидела здесь, с ним. Была рядом. Хорошо, хоть монстр, даже если бы и очнулся, не смог бы достать девушку – и потому что не видел, и потому что шевелиться было почти невозможно. - Звучишь очень устало, Шпилька, - тихо сказал Энакин, различив в своем имени множество низких, хриплых нот. Сколько она не спала, сколько, бедная, переживала? Он снова заставил её страдать. – Как ты? - Я в порядке. И ты тоже будешь в порядке. - Что с моими глазами? – после очередного молчания спокойно спросил мужчина, хоть и замер в ожидании ответа. Неужели теперь тьма будет не только внутри, но и снаружи? - Это временно, - прозвучал уверенный ответ Асоки, но Энакин понял – она не знает. Просто верит в лучшее. Славная девочка. – Глаза не пострадали, зрение пропало от болевого шока, когда ты горел в истребителе. Больше всего на свете в этот момент, когда Энакин осознавал, что не только сильно обгорел, но и, возможно, навсегда ослеп, ему хотелось взять Шпильку за руку. Не быть тет-а-тет с жуткой правдой. Однако мужчина не знал, имел ли он на это право. Потому неловко пошевелил пальцами, и боль радостно уколола мозг. Справится ли он с этим? Впервые в жизни Энакин, абсолютно сломанный произошедшим, засомневался в своей воле. Наверное, потому что не видел за что необходимо бороться. Не видел ни глазами. Ни сердцем. Оно было глухо. Он все потерял. Да, любящее сердце Асоки было верно ему, но он не имел права на столь щедрый подарок, потому от этого придется отказаться и просто находиться в этой тьме одному. В надежде умереть на этой койке побыстрее. Как можно тише и незаметнее. И все же, это было невероятно - слышать голос Асоки рядом. Ещё бы увидеть её. Ощутить прикосновение любимых рук. Прошептать, как она ему дорога. - Ты не должна быть здесь, - начал Энакин, устало вздыхая. Подушка натирала шею, но он не стал просить Шпильку ту поправлять. Потому что не смог бы, наверное. Пусть уже натирает. – Асока, мы свою историю уже написали. Я не хочу продолжать. «Однажды ты смогла уйти. Уйди, пожалуйста, сейчас. Зачем тебе ещё и это? Я не выдержу, если ты будешь рядом. Не выдержу без тебя и...с тобой не выдержу. Дай мне просто умереть одному, Шпилька, это все, что я могу тебе теперь дать” - Я всегда нарушала твои приказы, Энакин. - с легким смешком напомнила ему девушка. Такая привычно стойкая. Получая от жизни пинок за пинком, а от Энакина - синяк за синяком, она неожиданно окрепла и стала очень сильной. Её сломить, кажется, было невозможно. - А просьбы? – обезоружил её мужчина, и Асока вся сжалась. Она рассчитывала на нечто подобное. Что, очнувшись, Энакин прогонит. Гордость и остатки благородства не позволят Скайуокеру принять её заботу. Особенно, в виду всех тех ужасных вещей, что он делал. Она ведь ничего не забыла. Сидела, гладила его мокрый лоб, меняла повязки на обгоревших руках, шептала слова утешения и вспоминала все – крики, резкость, синяки. Все, что сделал ей монстр, пустивший корни внутри Энакина. И поняла, что есть вещи выше собственной боли. Чужая жизнь. Асока не сможет бросить любимого мужчину, когда тому плохо. Это было бы обманом. Она не могла и не хотела. Не ждала слишком многого, лишь просто хотела быть рядом. Как был рядом Энакин, когда она едва не умерла. - Ты не только со мной не хочешь продолжать, но и со всем миром тоже, - негромко сказала девушка, рассматривая его. Уставший, травмированный и таки сдавшийся. А ведь не все было потеряно. Она не была потеряна! – Тебе кажется, что все закончилось. Но я здесь не ради тебя, Энакин, хорошо? Я здесь ради твоих детей. «Ради всех твоих детей, Энакин», - опуская ладони себе на уже едва появившийся живот, который, увы, скоро станет причиной злых пересудов, добавила Асока. Там, под пальцами, билась та жизнь, которую они сотворили. Жизнь, которую напуганная девушка все равно радостно приветствовала. Она знала, что не имела права оставлять этого ребенка, украденного у случая и войны, но избавиться от него не смогла. - Твоим детям нужен отец, и ты, черт возьми, будешь бороться! И пусть одному из троих детей Энакина отец не достанется – Асока твердо обещала себе не обременять его тем, чего мужчина не планировал, это не означало, что она желала Энакину смерти, а близнецам – сиротства. Пусть борется. Пусть становится сильнее. Пусть монстр поможет ему, ведь он живучий! - К тому же последние три месяца по вечерам я помогаю в госпитале, присматриваю за ранеными. - Я не знал. «Ты, к счастью, много чего не знаешь, Энакин», - подумала Асока, продолжая поглаживать живот. Это её успокаивало. И ребенка, каким бы крошечным он ни был, наверное, успокаивало. Любопытно, хотел бы Энакин, чтобы она прикоснулась к нему? Как вообще после расставания бывшим любовницам полагалось себя вести? Вдруг его категоричное нежелание её компании было продиктовано неприязнью? Возможно, она была слишком навязчивой? Девушка посмотрела на перемотанные руки Энакина. Ей хотелось успокаивающе коснуться его. Но Асока знала, что причинит боль. И боялась, что он одернет руку и снова хлестнет её тем унизительным «не трогай меня», будто она была запачкана каким-то грехом. Хоть и грех у неё – точнее, в ней – все-таки был. Девушка не тешила себя иллюзиями на этот счёт и заранее знала, как мир посмотрит на её ребенка. Он не будет считаться плодом любви, лишь позором. Потому, наверное, Асока уже так сильно любила его – потому что понимала – с момента рождения жизнь будет жестока с тем, кого она родит. - Хочешь есть? – ощущая себя лишней в молчании Энакина, полюбопытствовала девушка. - Шпилька, я не хочу, чтобы ты заботилась обо мне. Не нужно. – удивительно, Энакин не был зол с ней. Говорил хрипло и мягко. – Если ты присматриваешь за другими ранеными, конечно, я буду… - он запнулся, подбирая слово и заставляя себя оборвать эту нить, как бы не было приятно ощущать её возле себя, - очень благодарен, если ты будешь иметь десять минут и на меня, но больше не нужно. То, что было между нами, не делает тебя обязанной, Асока. Он заранее знал, что будет дальше. Знал, как все дни станут чередой пустоты и ожидания тех десяти минут, от которых он не смог отказаться, но, Боже, Шпилька не заслужила того, чтобы возиться с ним после всех ран ей нанесенных. И пусть в любви, возможно, было бы больше желания идти на поправку, Энакин ведь знал, что столь высоких и красивых чувств не стоил. Асока согласилась и, пообещав позвать врача с обезболивающими, ушла. Унося с собой аромат сирени и жизни. Энакин, к счастью, не имея возможности смотреть ей вслед, наконец, превозмогая боль, поправил чертову подушку и стал ждать. Не доктора или таблеток. Свои следующие десять минут. Момента, когда в темноте он снова ощутит ненавязчивый запах счастья. *** Хай-Уиком. Наши дни. Angelus Domini nuntiavit Mariæ, Et concepit de Spiritu Sancto… Рей, закрыв глаза, опустилась на колени. Не в молитвенной позе. Просто усталость взяла свое, и она, захлопнув дверь от внешнего мира, где её хотел обнять Хакс, или поздравить дедушка, погрузилась в молчание. В наушниках звучало Angelus Domini, пытающееся своим светом омыть её уставшую, запачканную насилием душу. Григорианское пение – такое простое, без музыки и спецэффектов – возвращало Рей к истокам. Ave Maria… Молитва, облаченная в напев. Реальность отошла на второй план, и Рей была где-то далеко. В Солеме. Когда отец Проспер возвращал миру Литургию Часов, позволяя через песню ощутить… ну если не Господа, то покой. - Ave Maria, - повторила Рей. Не мелодично. Просто тихо прошептала, сидя на полу. – Ave Maria. Интересно, сколько раз нужно прочитать Angelus, чтобы поверить во что-то снова? Колокольный звон, призывающий к утренней мессе, не согреет её, нет, не согреет. Она видела слишком много. Хуже того - чувствовала тоже. То, что Кассиан сделал с её душой, не исправить даже самому красивому хоралу, записанному в наиболее удаленном монастыре, или самой чистой молитве. Марии было чему радоваться, а вот ей – нет. Она вернулась грязной. Иной. Настолько зачерствевшей, что… Боже, она прошла мимо Бена, который ждал ее все это время. Просто пробежала мимо человека, чья любовь помогала в те мгновения, когда Кассиан избивал. Её душа сбегала из слабого тела настолько далеко, что, кажется, в нужный момент забыла вернуться, и теперь сердце было утеряно, ведь Бена не было. - Ну, он планировал улететь сразу после твоего возвращения, какие-то срочные дела, - успокаивающе сказал ей Хакс, когда Рей увиделась с лучшим другом. Между заказом рафа и короткими поздравлениями она задала самый важный вопрос. Где, черт побери, её профессор Соло? Ответ Армитажа был солью, проникшей в ещё открытую рану. Увы, не вишневой, не подслащающей пилюлю. Лишь разъедающей ещё больше. Бен уехал. Улетел, убежденный, что нелюбим. Она не отвергла свои злые слова, не забрала их обратно и взамен не сказала такое важное для обоих «я люблю тебя». Девушка, прослушивая Angelus в пятый раз, отпила, наконец, остывший раф. Вкус из прошлой жизни. Сладковатый, но не приторный. Вишневый и спелый, как она сама. Опасный, как она сама. Теперь вишня стала ядовитой – после обучения Художника Рей знала, что мобилизует это все, чтобы стать сильнее. До этого вся её мощь была в терпении, теперь же лейтенант звена хотела большего. Она собиралась добиться своего звания быстрее, чем не рекомендовал Художник. Но для этого ей нужно было разобраться со своим врагом. С собой. И вернуть себе обратно Бена. Вздохнув, Рей посмотрела на две бумажки, зажатые в руках. Она нашла их здесь, в этой кладовке, где Бен признавался ей в любви, а затем они превратили расставание в мимолетную, но такую яркую близость. Здесь же он, наверное, надеясь, что Рей придет за ответом, оставил свое прощание для нее. Короткое. Лаконичное. Сдержанное. И разбивающее сердце. Спасибо, Рей. Сделка выполнена. Бен. Она знала, сколько смысла крылось в этих буквах. Профессор обещал ждать её даже без надежды на взаимность. Рей хорошо запомнила, что он дал слово – если она вернется живой, он не будет навязывать свои высокие чувства, раз ответных нет. Просто уедет. Что, собственно, без лишней драмы и сделал, ещё и поблагодарив её. Хотя благодарить нужно было лишь Художника, выкрутившего руки судьбе и спасшего ей жизнь. И душу. И совесть. Странно, как много общего у него отчего-то было с её профессором. Нечто неуловимо похожее. Нечто, чего Рей не могла объяснить, но тонко чувствовала. Вторую записку девушка ещё не смотрела. Её отвлекло нечто иное, что она теперь и рассматривала, сев на пол, скрестив ноги и запивая новое осознание любимым напитком. Координаты. Там, на флипчарте, было множество координат, и Рей было достаточно несложно понять, чем занимался Бен, пока её не было. Из маршрута последних полетов Энакина он пытался разгадать секрет прошлого, где скрылся его дедушка – теперь, после двусмысленных фраз Художника, Рей была уверена, что Энакин Скайуокер не погиб и не пропал без вести. Ушел, заключив сделку с совестью, государством и…Беном Кеноби. Сделку, о которой её профессор Соло догадывался с самого начала. Рей не сердилась за то, что он не озвучил – ни разу, мать его! – свои догадки. Просто потому, что она и сама мало доверяла своему профессору, и в результате это закончилось тем, что он улетел. Больше доверия им не помешало бы, определенно. Рей больше потрясли две другие вещи. Первое – координаты Сирии на второй стороне листа. Он думал о ней все это время. Не навязывался, но думал, что лишь подтверждало – связь между ними существовала, и те моменты, когда она, кажется, ощущала его шепот или прикосновения, были не бредом, как бы странно это ни звучало. А второе... что ж, вторым ударом в солнечное сплетение, от которого кончился кислород, был прочерк напротив тех координат, где Энакин пропал без вести. Прочерк, ключ к которому она не просто носила на спине, но и однажды показала профессору. Но, видимо, мужчина, правда, был уже тогда влюблен настолько, что не пытался запомнить цифры, а просто смотрел и видел лишь её. Это знание – осознание – придавало тому эпизоду на закате иной смысл. Бен не был охотником за правдой. Он был тем, кто любил её. И в определенный момент это было важнее даже прошлого, поскольку, видимо, с ней, в настоящем, ему было лучше. Поэтому и цифры он не запомнил. Рей ещё помнила, как он прижал её к себе, целуя в макушку и говоря, что координаты такой ценой ему не нужны, а она беззвучно плакала, принимая нежность за ложь. Будучи абсолютно уверенной, что красивыми словами Бен маскирует то, что все уже запомнил. Он ни разу не использовал её, божечки. Ave Maria. Рей, все так же не открывая вторую записку, пила раф. Впервые за последние недели на её губах появилась улыбка. Потому что, связав то, что она знала об Энакине, его координаты и свои, девушка нашла ответ на вопрос, который мучил профессора Соло. Глядя на флипчарт, Рей видела отгадку, но… Нет, она разделит её с профессором. Он заслужил. Они вместе поедут туда и встретятся лицом к лицу с правдой, какой бы та ни была. Приняв решение, Рей, прежде чем начать операцию по возвращению своего Бена обратно – а у неё был план, как у хорошего будущего лидера эскадрильи – таки открыла конверт, и на колени ей упала старая, ветхая записка. Почти прозрачная. Шпилька, я знаю, какое я чудовище, но я очень люблю тебя. Все ещё твой Скайуокер. - Божечки, Бен, что ты натворил? – внезапно волна ужаса накрыла девушку. Потому что она вмиг поняла, что, отправляя ей записку из 41 года, Бен пытается извиниться словами своего деда. Так, чтобы сообразила лишь она, а другие увидели просто старое письмо. То, что Энакин был…. эмоционально нестабилен и ранил любящих его людей, Рей прекрасно знала и от дедушки Кеноби, и от Падме. Они всегда скупо, но честно говорили, что нечто темное порой владело Энакином, превращая прекрасного, светлого человека в монстра, способного уничтожить всех и вся. Видимо, это как-то узнал Бен Соло, от которого Рей подобную правду пыталась скрыть, чтобы тот берег в сердце лишь хорошее. И её страшно напугало, что, оставив ей записку, Бен как бы признавал нечто подобное в себе. Что же он сделал? Что? Неожиданно, сквозь Angelus, ушей девушки достиг страшный грохот, раздавшийся в тех небесах, где ангелы, если верить Библии, обитали. Подскочив, Рей распахнула окно каморки, и в тесное помещение, где ещё витали «влюблен в тебя» и её стоны, ворвался горячий, пахнущий пламенем воздух. Превращая любой момент в воспоминание о Сирии. Сощурившись, Рей пыталась понять, что произошло. Там, на летном поле, догорал упавший истребитель, но, судя по взволнованно пиликающей дежурной скорой помощи, исход аварии не был летальным. Оцепенев, девушка хотела уже рвануть вниз, туда, где уже начинали толпиться летчики, но в следующую секунду она тихо рассмеялась. Потому что вспомнила, как перед трибуналом Кассиан страшно ругался, поскольку получил какой-то срочный тренировочный вылет – видимо, нужно было кому-то продемонстрировать мастерство, как часто бывало. Вспомнила, и содержание записки стало таким понятным, точным, ясным. Бен Соло. Это его монстр, не удержавшись, нарушил слово не вмешиваться. Его монстр не смог остаться в стороне, когда она страдала. Его монстр… освободил её. - Ох, Бен-Бен, - продолжая облегченно и жестоко смеяться, прошептала девушка. Angelus звучал, как никогда, сладко в ушах. Она, широко распахнув глаза, наблюдала за всеми деталями трагедии и не ощущала жалости. Только…удовлетворение и благодарность к человеку, сделавшему это все ради неё. Отомстившему не дракой, не злым словом, а так, чтобы у Кассиана никогда не возникло возможности коснуться её. Теперь и причина поспешного отлета была логичной. Однако, от этого расстояние между ней и Беном становилось все более невыносимым. Потому, перестав смеяться, Рей закурила. Продолжая наслаждаться видом, она набрала своего дедушку. - Здравствуйте, вице-маршал, разрешите обратиться? Да, все в порядке. Ага. Прекрасно. Это все подождет, мне кое-что очень срочно нужно. Знаете, я подумала, дедушка, что в пару к кулону, что Вы подарили, я хочу браслет. – улыбаясь, Рей коснулась безделушки на шее, которую продолжала носить на себе, как связь с Беном. – Нет, простой я и сама бы купила, сходив к ювелиру. Мне нужно нечто эксклюзивное. Дедушка, позвоните ему, этому Вашему Сноуку, который добывает подобное, и скажите – слово в слово – что я хочу браслет и хочу, чтобы мне лично привез его тот, кто нашел кулон. Лично и желательно очень быстро. Цена не имеет значения. Что? Да, презирала и что? Дедушка, запреты больше не запреты, заветы преданы и я хочу не плакать на реках Вавилонских, вспоминая о Сионе. Хочу свой Иерусалим назад. Знаю, что это запутано звучит, да. Просто так нужно. И, закончив беседу, Рей снова включила Angelus, который в этот раз звучал куда веселее. - Ave Maria, - снова произнесла девушка, но прозвучало это скорее как «месть сладка». Или «око за око», как и учила Библия в своем Левите. Это куда больше подходило для Рей, чем нежная молитва. Богу мира она не верила больше, а вот богу войны готова была служить. - Ты закончила уже молиться, Джонсон? - В самый нужный - впрочем, как всегда - момент, рыжая голова Хакса появилась в двери. Увидев, что Рей улыбается, он вышел полностью и помахал в воздухе бутылкой розе д’Анжу. Девушка на секунду замерла, а потом хмыкнула. Придурок Кассиан. Из-за него она позабыла о банальностях, вроде розового вина. С другой стороны, теперь, из-за него она навсегда переосмыслила ценность воды. Простой, чистой и желательно прохладной. - За твою душу тоже, Cherry, - кивнула Рей и друзья, наконец, молча и крепко обнялись. В молчании пряча столь многое. Боль. Страхи. Сомнения. Жертвы. Не спрашивая друг друга убивали ли они. Не считая количество выстрелов. Просто обнимались. Еврейская девушка и истинный ариец. Историческая коллизия. Два сердца, бьющихся за Британию. - Я соскучилась. - И я. - Хакс поцеловал подругу в макушку, - хочу спросить… - Я не готова, - тут же ощетинилась Рей. Парень, открывающий вино, изумленно покосился на подругу. Затем отпил розе прямо из бутылки, внезапно подумав, что вот та горячая девушка-сомелье, с которой он перед войной танцевал, целовался, а затем выпивал в Париже точно бы казнила его за подобное кощунство. - Ты, правда, думаешь я о Сирии? Лишь хотел узнать, как мы будем тебе профессора возвращать. - Он улыбнулся и протянул бутылку Рей, думая, что ей нужнее. Сам сел на пол и вытянул ноги. - Все же, он мне понравился. Пить с ним приятно. - Когда это ты с ним напиться успел? - Изумленная девушка поперхнулась первым глотком. Хакс рассмеялся. - Да, согласна. Вопрос снимается, как глупый. Похоже, я только ничего с Беном не успела. - То есть, ты с ним не спала? - Армитаж, - притворно ужаснулась Рей, а потом пожала плечами. - Я не настолько глупа. Спала, конечно. Прямо здесь, кстати. - Где именно? - Тут же подпрыгнул Армитаж. - Да сиди спокойно, не на полу, все хорошо. А насчет вернуть его. Хм. Не беспокойся. Я все уже сделала. Так что скоро твой собутыльник будет в Британии. Будешь ездить в Кембридж по пятницам. - Она задумчиво посмотрела сквозь розе на горящее небо и аварию. А говорили, что смотреть на мир сквозь розовые очки наивно. Ничего подобного. Рей впервые видела все максимально четко. И наслаждалась этим. - На пинту? - Даже не мечтай. На яблочный пирог. С корицей. Так что найди себе приличную девушку. Армитаж? Что за улыбка? Неужели нашел уже? Я должна знать все. - Её зовут Джина и она - прекрасна *** Авиабаза Лейкенхит. Сочельник 1941. - Ты улыбаешься. - Откуда ты знаешь? - удивилась Асока, которая цвела улыбкой все три минуты, что сидела рядом. В руках у неё были конфеты – настоящий шоколад, вкус которого она давным-давно забыла, и пара веток сосны, которыми она хотела украсить тумбочку Энакина в преддверии Рождества. Немного чуда ему бы не помешало, ведь пока ничего хорошего не происходило. Раны потихоньку затягивались, ему даже частично сняли бинты с ног и рук, но зрение все так же не возвращалось. - Чувствую. У тебя голос теплеет, когда ты улыбаешься. Ты такая красивая, Шпилька. И, наверное, румяная от мороза. Там идет снег? - Очень пушистый, - солгала Асока, поскольку за окном капал нудный дождь, превращая мир в очередное туманное болото. Сырое и тоскливое. Но она не теряла присутствия духа и радовалась малому. Стараясь не думать о том, что не смогла раздобыть в канун праздника апельсин, хоть и бродила с утра по городу, пытаясь найти их у всех подпольных торговцев. Её очень беспокоило, что скудный рацион и отсутствие витаминов скажется на ребенке. С тех пор, как она начала ощущать его дыхание внутри себя, Асока тревожилась все время. Ей ни у кого было у кого особо спрашивать совета. Лишь у того доктора, к которому она один раз попала. Принимающий в каком-то мрачном подвальчике в пригороде Лондона, куда приходили такие же падшие девицы, как она. Ей было не приятно принести - пусть даже в себе - ребенка в такое мерзкое место, где через стену другие избавлялись от “проблемы”, но больше пойти было некуда и Асока, пряча глаза, позволила себя осматривать. Видя, что тот человек думает о ней. Потому она ничего толком не посмела спросить. Услышала, что все идет как нужно, но ей стоит лучше питаться, ведь она совсем тощая, что не пойдет на пользу малышу и кивнув, быстро сбежала. Мысленно извиняясь перед своим ребенком, что их реальность настолько некрасивая. Но сегодня она откладывала свои грустные мысли. Ей удалось найти сосновые ветки, а на тумбочке её ждали конфеты. Асока знала, кто постарался для неё, и это было трогательно. Энакин, даже такой бессильный, пытался проявить немного заботы о ней.И хоть она не отказалась бы от нового свитера, поскольку старый износился и совсем не согревал, ей было приятно. Сама себя она побаловать не могла. Интересно, мужчина так поступил только в благодарность за тот скудный уход, который позволял, или…могло ли быть такое, что он все ещё любил её? Если да, простил бы он ей ребенка и полюбил бы того? «Асока, о чем ты думаешь?» - тут же оборвала себя девушка, осторожно вешая парочку драгоценных конфет на ветку, которая уже стояла в банке с водой – ваз, увы, на базе не водилось. Она бы с радостью украсила чем-нибудь другим «елку», но ничего не было, а праздник Энакин заслужил. - Почему ты грустишь, Шпилька? Я расстроил тебя? - Нет, что ты. Спасибо за конфеты. Я давно не ела шоколада. С прошлого Рождества, если честно. Помнишь, тогда ты тоже их подарил? Энакин улыбнулся. Тогда он подарил ей не только шоколад, а ещё и поцелуй. Асока же одарила его чувством столь красивым, что описать невозможно. Жаль, оно было слишком хрупким для его животной натуры, и больше не было ничего. - А что бы ты хотел? – спросила девушка. Ей подарить было нечего. Точнее, конечно, кое-что она ему подарит через пять месяцев, но Энакину знать об этом необязательно, да и вряд ли подобный «подарок» обрадует его. Никто не хотел детей от случайных любовниц и позора. - Увидеть тебя. – тихо ответил мужчина. Он знал, что Асока принесла к нему сосновые ветки, но слышал лишь сирень. Нежился в ней. Во что-то даже верил. Девушка была рядом уже больше десяти минут – он считал – но никто сегодня не спешил друг другу напоминать. Сегодня был канун праздника, и им было прекрасно в компании друг друга. – Твою улыбку увидеть. И глаза – я так по ним скучаю. Они такие огромные и чистые. Как небо. И…ощутить тебя. Твое касание. Я так соскучился по тебе, моя Шпилька. Энакин говорил спокойно, потому что знал – не сбудется. Ведь, даже если бы Асока и позволила ему все это, увидеть он её не мог, а прикосновение бы не ощутил – ладони по-прежнему были бесчувственными. Поэтому можно и помечтать. Вспомнить маки. Смех Шпильки. Её красоту. Мужчина хорошо помнил тот последний миг, когда был счастлив. Асока, закончив цеплять конфеты, села не на стул, а на койку. - С Рождеством тебя, Энакин, - прошептала она, зная, как сделать его слова их реальностью. Наклонившись, коснулась его щеки, которая в огне не пострадала, а затем, поглаживая её руками, поцеловала мужчину. Робко. Нежно. Закрывая глаза от удовольствия. Снимая его боль, усталость, отсутствие веры. Замыкая годичный цикл. Тот, который с поцелуя начался. - Шпилечка, - Энакин погладил её по волосам, впервые что-то едва заметно ощущая. Тепло, разлившееся в кончиках пальцев. Не удержавшись, пользуясь тем, что она наклонилась столь близко, поцеловал девушку в нос. Затем снова в губы. Так, прижавшись лбами друг к другу, они неожиданно счастливо оба рассмеялись. - Ты – прекрасна. И мне не нужно зрение, чтобы это увидеть. Ты так сияешь, что даже тьма рассеивается. – он поцеловал девушку в висок, и Асока на секунду прижалась к нему. А в следующую - отпрянула, и настроение вокруг поменялось. Вместо уюта вдруг стало холодно. Энакин кожей ощутил напряжение Асоки, которая задышала по-другому. Словно задыхалась от боли. -Шпилька, ты в порядке? Он не мог видеть того, что видела девушка. В палату с целой корзиной всего на свете вошла та красивая женщина, мужа которой она – какой стыд – только что целовала. И хуже всего было то, что с ней были ещё и нарядно одетые дети, которые пришли навестить своего папочку. Впервые с момента аварии. Боже, почему ее никто не предупредил. С другой стороны - кто и почему должен был предупреждать бывшую любовницу о визите жены? - З-здравствуйте, Падме, - не смея смотреть красивой женщине в глаза, пробормотала Асока. Тут же опустила голову и вцепилась пальцами в свой старый свитер, смотрящийся особо неказисто на фоне этой элегантности. – Простите, я уже ухожу. - Добрый день, Асока, - весьма спокойно поприветствовала её Падме, одной рукой придерживая Люка за плечо, чтобы тот не стал носиться по палате с неуместным грохотом. – Здравствуй, Эни. - Асока, останься, - Энакин поймал девушку за руку и успокаивающе погладил по запястью. Боль и унижение в её тоне он мог уловить, но Асоке не за что было испытывать эти чувства. Она не была виновата абсолютно ни в чем, господи. Бедное дитя. Мужчина хорошо помнил, как в прошлый раз, когда он был с детьми, Асока, ощущая себя недостойной чужой семейной сцены, ушла, однако в этот раз ее место было здесь. Она была его жизнью. - Простите меня, - наконец, набравшись храбрости, девушка подняла глаза и… посмотрела на фрукты, сладости и нормальную настоящую еду, которую Падме принесла вместе с собой в стремлении устроить Сочельник прямо здесь. Стараясь не думать о том, как давно она нормально не ела и как бы это было полезно для истощеного беременностью организма, Асока поспешила покинуть палату, понимая, что она уже успела испортить праздник. Счастье, что её животик было все так же не видно, иначе катастрофа началась бы здесь и сейчас. Старый свитер спасал и скрывал ее бестыжее положение, которое Асока ощутила особо остро. – С Рождеством Вас. Девушка уже почти вышла, когда вдруг резко остановилась и подошла к все так же стоящей Падме. Пользуясь тем, что Энакин занят детьми, уже успевшими забраться к нему на кровать, она, таки посмотрев ей в глаза, повторила. - Простите, Падме, простите меня, пожалуйста. Я очень виновата перед Вами. Вы не думайте - я все понимаю. Она знала, за что извиняется. Ведь сказала Падме много месяцев назад – в другой жизни! – что не любовница её мужа, а теперь вела себя, как развратная девка. Боже, она ведь даже имела наглость забеременеть от Энакина. -Клянусь, дальше я буду ухаживать за лидером эскадрильи и подобное не повториться. - Тихо продолжила девушка, а потом коснулась плеча женщины дрожащими от волнения пальцами. - Пожалуйста, только не бросайте его? Для него семья - это все. Простите, что имею наглость говорить с Вами о таком. Я…я ничего не значила, честно слово. - Асока, все хорошо. - Падме посмотрела на насмерть перепуганную девочку с жалостью. Ту аж трясло от стыда, который испытывать было не за что. Женщина отметила, что за последние пару месяцев седых нитей в красивых волосах добавилось, а сама девушка выглядела изможденной. И все-таки у неё были силы заставить Энакина смеяться. Она этого делать не умела уже давно. - У меня есть для Вас подарок. Падме миролюбиво улыбнулась, но девушка лишь сильнее побледнела. - Не нужно, спасибо. Я не заслужила, знаю. - отпрянула Шпилька и, позабыв о верхней одежде, вылетела из палаты. На секунду девушка оглянулась и сердце её треснуло, когда она увидела счастливого Энакина с детьми. Впервые она, кроме радости за него, ощутила грусть. Её ребенку рассчитывать на объятия отца не приходилось, к сожалению. “Зато у него будешь ты и лишь это важно”, - напомнила себе Асока. Сейчас, сидя в своей одинокой каморке с горой ненаписанных писем с соболезнованиями для тех, кто в Сочельник потерял свои семьи, Асока сдерживала рыдания. Ей было так невыносимо стыдно. Та женщина пришла с праздником, а она… как она до этого дошла? Девушка развернула одну из конфет, которые у неё остались. То, что не повесила на «елку», она раздала девочкам из казармы, которые тоже хотели настоящего шоколада. Закрыв глаза, подумала, что всю беременность она мечтала о шоколаде. Ей так хотелось сладкого все это время, а сейчас горчило. Она не думала о том, что у неё не было праздника. Или что она тоже имела право на семью и счастье. Просто сидела и корила себя. Вспоминая улыбку Энакина, когда смеющиеся дети забрались на его койку. Как она могла расстроиться в этот момент? Сколько в ней было эгоизма, господи. - Что ты наделала, Асока, а если он узнает и бросит их, а? Чем его дети виноваты, что ты глупая эгоистка? И обещая себе больше не переходить границы и сделать все, чтобы семья Энакина из-за неё не развалилась, Асока потянулась к ручке, чтобы начать писать письма. Потом привычно погладила себя по животу, напоминая себе, что больше не одна. У неё было ради кого быть сильной. - С Рождеством, мое яблочко. Все хорошо. Слышишь меня, да? Она, естественно, не знала пол своего ребенка, но все тот же доктор, снизошел к ней, сказав, что на пятнадцатой неделе ребенок начинает дышать, и что по размеру он похож на яблоко. С тех пор прошло уже некоторое время, и её яблочко подросло, но нежное прозвище Асоке понравилось. Жаль, что своим глупым опрометчивым поступком Энакин слегка омрачил это слово, ведь девушка часто вспоминала и выбитый из руки фрукт, и целую корзину сладких яблок, которые она, ничего не подозревая, ела, пока человек, которого она любила больше жизни, эту самую жизнь отдавал. Сгорая заживо в истребителе. Сгорая физически, пойманный в ловушку. И морально, ведь Асока знала, какой приказ Энакин выполнил, и как это, наверное, его мучило. Не удивительно, что он не спал спокойно ни одной ночи, и никакое снотворное или обезболивающее не помогало. Девушка знала, поскольку почти всегда была с ним в это темное время, хоть Энакин и не знал. Нарушая их правило десяти минут, она пыталась беречь его беспокойный сон. Что ж, оставалось порадоваться тому, что сегодня Энакин проведет замечательный вечер. Ему ведь было сейчас далеко не просто. - Мама любит тебя, яблочко. – ощущая себя невероятно одинокой, снова заговорила с ребенком Асока, и ей было не так уж и важно, что он ещё не может слышать её. Хотелось нарушить тишину чем-то прекрасным. Хорошим. Нежным. – Мама тебя очень любит. Она вытерла заслезившиеся глаза рукавом своего поношенного свитера, потому что больше всего на свете ей хотелось, чтобы и папа любил этого ребенка, но… она знала на что шла, когда позволяла себе близость с женатым мужчиной, потому ныть было нельзя. У Энакина была своя семья, у неё – своя. И они были в этом плане параллельными линиями. Вздохнув, Асока приступила к письмам. *** "— Что это ты делаешь? — спросил Маленький принц. — Пью, — мрачно ответил пьяница. — Зачем? — Чтобы забыть. — О чем забыть? — спросил Маленький принц; ему стало жаль пьяницу. — Хочу забыть, что мне совестно, — признался пьяница и повесил голову. — Отчего же тебе совестно? — спросил Маленький принц, ему очень хотелось помочь бедняге. — Совестно пить! — объяснил пьяница, и больше от него нельзя было добиться ни слова" Антуан де Сент-Экзюпери "Маленький Принц" Где-то в Буэнос-Айресе. Наше время. - Блядь, а другого врача точно нет? – профессор Соло, пытаясь остановить кровь, прижимая испачканный платок к щеке, с сомнением смотрел на пошатывающегося перед ним молодого мужчину, который вот уже с две минуты не мог попасть нитью в иглу. Пока он, мать его, терял кровь и терпение! - Я же не прошу другого пациента, - философски протянул парень, лениво зевая. Бен, присмотревшись к этому равнодушному врачевателю повнимательней, сообразил – тот полностью под кайфом. Заебись, отличная перспектива. Мало того, что он умудрился попасть в переплет и позволил себя подрезать, выполняя задание Сноука, так ещё и доктор ему попался такой, что лучше бы сбежать. Но в нормальную клинику с ножевым через лицо Бен пойти не мог, и они оба это знали. Потому не шевелился и продолжал сидеть в этой хибаре, где, наверное, перед ним сидел какой-то больной проказой или ещё чем-то. Или чем тут занимались, в этом импровизированном лепрозории? - А обезболивающего никакого не будет? – с надеждой спросил Бен. Он едва дополз сюда, пытаясь не привлекать внимание к окровавленному лицу, и был весьма разочарован. В фавелах этот доктор был вроде лучшим из лучших, а перед ним был банальный наркоман. Страшно представить, какими были здесь посредственные врачи. - Баклофен хочешь? – весело ухмыльнулся доктор, кажется, ни капельки не смущенный бледностью Бена, который едва сдерживался, так ему было больно. – Фентанил тоже есть, но у тебя вроде не все трагично, винтом отделаешься и ничего не почувствуешь. Пять минут, и операция станет кайфом. - Зашивай так, - резко передумал профессор, не особо желающий дозы. Кайф он бы получил, целуя свою Рей. Или занимаясь с ней сексом. А винт был не его историей. Тяжело вздохнув, мужчина потянулся к игле, чтобы самому вправить нить, но доктор неожиданно ощетинился. - Давай, идиот, трогай иглу грязными руками, чтобы на завтра щеку у тебя разнесло. Совсем рехнулся? Послала же судьба придурка в конце дня. – буркнул доктор, наконец, попав куда нужно. Страшно удивленный Бен изумленно уставился на парня. Надо же. Здесь, оказывается, санитария была! - Рассказывай, что случилось, а? Ко мне приличных людей редко заносит. Девку снял и не заплатил кому нужно? Бен, ругнувшись от боли, поскольку его впервые зашивали без анестезии, промолчал. А что ему было рассказывать? Пускай лучше такая версия, чем признаться в том, что он – черный археолог, едва не погоревший на своем деле. А все потому, что, наконец, дал волю эмоциям. Сдерживая себя в Британии, он чуть не спятил от злости и тоски здесь, в Аргентине. Он ужасно, ужасно сердился на Кассиана, когда вспоминал хромающую Рей, потому что не мог понять, как нечто совершенное, как его Араси, можно было избивать. Она была создана для любви. Для его любви. А какой-то ублюдок наносил ей удары, когда он ничего не сделал. Это, вкупе с разбитым вдребезги сердцем, сводило Бена с ума. Он до сих пор не мог поверить, что Рей просто прошла мимо него, не удостоив даже взглядом. Конечно, девушка всегда говорила, что не любит его, но он упрямо хотел верить в обратное, вот и поплатился. Тем, что утратил терпение и осторожность. В обратном порядке, конечно. Осторожность и инстинкт самосохранения отказали первыми. Ещё в Британии, когда Кассиану уже был отдан приказ сесть в истребитель, а он продолжал ждать Рей, пялясь сначала в дверь, а потом наблюдая, как девушка, позабыв о боли в ноге, догоняет того, другого. Забавно, что на частном аэродроме, подходя к своему самолету, Бен столкнулся с тем мрачным мужчиной. Они обменялись быстрыми взглядами, и каким-то внутренним чутьем профессор понял две вещи: этот человек спас жизнь его Араси, и… между ними что-то было. Возможно, поэтому Рей прошла мимо? - Спасибо за нее, - в ту секунду какой-то порыв захватил Бена. Он так и не понял, что именно это было, но даже если этот человек переспал с его драгоценной Рей, это было уже не важно. Его-то она не выбрала. Главное ведь, что девочка была жива. Тот мужчина на секунду замер, задумчиво изучая его и потягивая ром из фляжки. Профессора тогда позабавило, что им нравился одинаковый алкоголь. И девушки, судя по всему, тоже. Это звучало менее весело. - Ты решил вопрос с ублюдком? – коротко уточнил у него Художник. Его прилежным видом профессор не обманывал. Он знал о нем все. Темные археологи умели быть жестокими. - Да. Но немного опоздал с алиби. – Бен усмехнулся, глядя в небо. Как скоро его арестуют по подозрению? - Серьезно? Что ж, я помогу тебе. – неожиданно ухмыльнулся его визави. Это было так логично – помочь мужчине, который, теряя самое дорогое, готов был отдать даже свободу. Они в этом были такие одинаковые. Художника подобное не удивило. – Что-что, а алиби – по моей части. Дам тебе неприкосновенность, так и быть. Но впредь не давай эмоциям захлестнуть тебя и дотягивать до последнего. - Это были не эмоции. – огрызнулся вместо благодарности Бен. Почему-то ему было важно озвучить это, пусть и кому-то чужому. Возможно, так бы он не ощущал себя идиотом. - Я дал слово дождаться её. - Твою ж мать, блядь, а ты точно доктор? – в какой-то момент парень так сильно дернул за нить, что Бен взвился. Тот невозмутимо продолжил зажимать ему щеку, накладывая уже третий шов. Ебать. Его лицу конец. Точно останется со шрамом до конца своих дней. Хотя…боже, ну и какая разница? Вон, как Рей неслась за тем Художником, а у него лицо тоже было не идеальным. Со шрамом или без, летчица не выбрала его. - Слушай, что ты выебываешься? Сиди себе молча. Подумаешь, больно. Потерпишь и уйдешь, как новенький. Будешь много говорить – пойдешь в частную клинику – ой, тебе же там будут не рады. Вернешься в цивилизацию, сделаешь себе пластику. Нос, кстати, заодно поправишь. Глядишь, перестанешь его совать куда не попадя, и больше не подрежут. Бен ругнулся ещё раз. Ну как ему могло повезти попасть на какого-то шарлатана? Хотя, если присмотреться и прислушаться, становилось очевидно, что врач был не так прост, как пытался показаться. Да, опустившийся наркоман, но его щедро пересыпанная нецензурной бранью речь была правильной, без сленга и сокращений, присущих для уроженцев трущоб. Да и швы выглядели неожиданно аккуратными. «А с тобой-то что случилось?» - невесело подумал Бен, пока врач заканчивал с зашиванием. Щеку продолжало немилосердно тянуть от боли, но хоть кровь остановилась. Уже хорошо. Теперь, если заклеить пластырем, хоть по улице можно дойти до отеля и, наевшись до отключки обезболивающих, уснуть. Причем обезболивающие Бен пил и вчера, и позавчера, и каждый вечер с момента, как покинул Британию. Потому что у него очень болело разбитое сердце. Настолько, что, возможно, будь он помоложе, точно бы составил компанию этому доктору, потому что нимесил такие проблемы не лечил. Вот только наркотики выходом не были. - Ну что, не умер? – ехидно полюбопытствовал врач. - Поверьте, это не ваша заслуга, просто Господь в хорошем настроении, - Бен попробовал улыбнуться и тут же зашипел от боли. Проклятье! Он что, теперь никогда улыбаться не сможет, что ли?! - Спасибо за… за это, - профессор, протягивая доктору деньги, не нашел, как охарактеризовать происходящее лучше. - Я не беру денег, - вдруг буркнул врач, зло сощурившись. Стащив перчатки, немного перепачканные кровью, стал тщательно мыть руки в старой раковине с потрескавшейся эмалью. В какой-то момент его снова качнуло, и вот разные устрашающие инструменты уже посыпались на пол, - ты слепой, да? Там написано - бесплатная помощь. Я вроде как нуждающимся помогаю. Блядь, ещё и убирать после тебя. - Но я не нуждающийся. - присев, Бен первым стал собирать инструменты. Ситуация становилась все более комичной и более абсурдной. Все же не зря ему грамотная речь почудилась. Этот доктор был не так прост, как кажется. Может, мнил из себя второго Че Гевару? - А какой? Раз пришел сюда, значит нуждался. Или сам мог лицо себе зашить? - парень издевательски улыбнулся и, раз уж профессор собирал рассыпавшиеся инструменты, пошарил в тумбочке, находя фентанил. “Китаец” всегда помогал ему немного расслабиться. - Я клятву Гиппократа чту. Потому сделай лицо попроще, спрячь свои деньги и проваливай. Кстати, через дорогу есть гостинка, там жертвы домашнего насилия живут, временно сбежав от своих мужчин. Мои, так сказать, постоянные пациентки. Брось свои баксы туда - пригодятся. Пока он, не стесняясь, снюхивал дорожку все с той же потрескавшейся раковины, Бен замер. Жертвы домашнего насилия. Невольно дернулся. Как его девочка. А этот наркоман, видимо, бесплатно зашивал им разбитые локти и брови. Интересно, а кто-нибудь помогал Рей? Боже, кто целовал её разбитые коленки? Кто шептал на ухо, что она выдержит, и все закончится? Кто утешал? Сквозь боль, Бен понадеялся, что тот странный мужчина из аэропорта сделал это все для неё, и Рей не была одна. Он так сильно любил её, что хотел одного - пусть бы кто угодно, но уменьшал тогда её страдания, раз он проворонил, когда девушка лгала и улетала на смерть абсолютно одна. - Пойдем выпьем, - предложил Бен, закончив с уборкой и стараясь не смотреть на навсегда изувеченное лицо. Боже, какой он теперь страшный с этой красной, вспоротой ножом кожей. Хорошо, что в драке его очки разбились, и он не мог рассмотреть себя во всей “красе”. Близоруко щурясь, Кайло видел некое удивление на лице наркомана. Его вот, например, ничего не смущало. Этот вечер не мог стать более диким и странным. Почему бы и не выпить. Не заглушить свою тоску по Рей и несбывшемуся. - Я - нейрохирург, потому не смогу помочь, - спустя двадцать минут, когда они сидели в какой-то дешевой забегаловке и пили алкоголь сомнительного качества, врач резко сменил тему. Бена факт столь престижной профессии не смутил. Он вон тоже профессор из Йеля, а куда скатился от жажды наживы. В самую канаву трущоб. Сидел здесь с раскроенным лицом и тосковал по красотке, не выбравшей его. - Я бы к тебе и не додумался обратиться ещё раз, - пьяно фыркнул профессор, не понимающий, куда клонит этот паренек, руки которого ужасно тряслись. Хорошо, что он повторную дозу после операции принял, а то лицо пострадало бы ещё сильнее. - Додумался, если бы я пообещал сшить тебе сердце, да? Не ты первый от любви напоролся на нож, не ты и последний. И что, хоть хорошенькая? - Лучше всех, - грустно улыбнувшись от одного воспоминания, протянул Кайло. Смешно было вспомнить, как он однажды отверг её из-за глупого тщеславия. Сколько моментов вообще они упустили - страшно вспомнить! Сколько, мать его, моментов. Счастье, что не сбылось. - Первый раз влюбился по уши. - Ну, за то, чтобы не последний, - парень радостно отсалютовал ему стаканом и выпил. Бен, стараясь заглушить улыбку Рей перед глазами, сделал то же самое. Эта роза зацепилась за него всеми четырьмя шипами, и это было не так красиво, как в детской сказке. В реальности он не просто разбился, а умер от тоски среди пустыни. С изуродованным лицом. Интересно, как там она? Что делала, пока он скучал? Наверное, отсыпалась, лечила раны, пила чопорный чай. Училась жить заново. Как и он. Только новую жизнь профессор Соло представлял себе в Кембридже и с молодой женой, например, а никак не пьющим в компании с наркоманом. -Д-доктор, привет, - внезапно к ним подсел задерганный молодой мужчина. Одетый в жару в толстовку с капюшоном, он трясся от ломки, чем заставил профессора поежиться. Прекрасно. А ведь он только начал скучать, и вот, пожалуйста, ещё один наркоман, который протянул грязные, испачканные в машинном масле руки к небрежно брошенной дозе. - Да ты Санта-Клаус! - Здесь это Папа Ноэль, - поправил врач. Странно, он на этого опустившегося человека смотрел без презрения или отвращения. Скорее, с жалостью. - Как дела сегодня, Овод? - Нормально. - Сыграешь? - Да иди ты на хер, - огрызнулся тот, но дозу неожиданно не принял. Оттолкнул порошок и отвернулся. Удивительно, ему было стыдно. В глазах у него была такая ужасная борьба. Проклятие, эти улицы были полны трагедий. - Я разучился играть уже очень давно. - Я не забыл, как держать скальпель в руках, хоть и не практиковался. - Ты-то? - расхохотался Овод, покосившись на профессора Соло, - судя по всему, ты и иглу-то, если не себе в вену вводишь, держишь так себе. И, передумав, он забрал свою дозу. Но уходил куда-то в сторону шумящей ярмарки, низко опустив голову. Ему, видимо, было стыдно. - А его тоже ты зашивал? - осторожно полюбопытствовал Кайло, которого жуткий шрам почти на том же месте очень насторожил. - Если бы зашил его я, то ничего бы почти не осталось. Через год убедишься. Да и вопрос всегда не в том, кто зашил, а кто ранил. Того парня - сама жизнь. Он потрясающе талантлив. Был. Когда-то в прошлой жизни. - А ты? - А у меня все хорошо. Я свободен. За это и пью. “Сука, и я свободен. Да только что ж от этого так херово, а?” - и отсалютовав бокалом, Бен продолжил пить. В таком пьяном и потерянном состоянии его и нашел звонок от Сноука, который спрашивал, удалось ли выполнить его задание, и если да, то он прямо сейчас был ему нужен в Лондоне. - Прямо сейчас? - Да, сейчас. И плевал я на расстояние в виде океана. Ноги в руки и лети сюда. С тем, что ты достал. Бен, зевая, пошарил в кармане и нашел тяжелый массивный браслет, из-за которого, собственно, его подрезали, и который он чудом не потерял. Красивая вещь для какой-то богатой сучки, наверное. Вещь, стоящая ему спокойствия и внешности. Вещь, которую ему нужно было неэлегантно протащить через две границы, потому что Сноуку почему-то было невтерпеж. - А похер. Попадусь так попадусь. Он подумал, что главное - просто забыть и забыть. Ведь эта боль - не в щеке, в сердце - была сильнее него. - Эй, доктор, анестезируемся ещё? Мне скоро вылетать. Я должен быть в форме. *** Уфуфуф, дорогие читатели Мы продолжаем творить историю во всех смыслах и неожиданно в реальности стекло вышло забавным даже. Настолько, что мы и за Рей порадовались, и даже немножко посмеялись над профессором, хотя, конечно, грешно немного - человека зашивают, а мы тут хихихи. На деле, безумно рада возвращению той самой Рей, такая она - вах. И ждем прямо, как кто-то к её ножкам браслет принесет:) Чую будет жарко. Ставки на пожар принимаютсья активно))) Очень жаль только, что в 41 все только хуже и хуже. Но все так же потрясает любовь Асоки и её умение находить радости в любом, даже самом маленьком, моменте. Вот бы и у нее было все хорошо