Nightmare’s gambit

Временами в его безумии я вижу проблески настоящего таланта Эдди помнил все как в первый раз. В тот день было необычайно холодно для Парижа, поэтому Эдди отчетливо запомнил светло-голубое пальто, которое заставила надеть миссис Каспбрак. Когда они ехали в какой-то сомнительной желтой машине, он сразу отметил возникшее воспоминание, связанное с матерью. — Эдди, ты опять в этом пальто? Я же говорила, тебе не идет этот цвет, — мама сидела за кухонным столом перед шахматной доской и продумывала ход, пока Эдди воспользовался моментом и улизнул на чердак. Пальто ему было не по размеру, даже слишком. — Я нашел его в шкафу миссис Уитли, — невинно пробормотал пятилетний Эдди. Мат своей матери в тот день он все же поставил, поэтому она часто напоминала ему о том, что в вещах ее покойной опекунши лучше не рыться. Вспоминая разговор с ней, Эдди также понял, что мама часто упоминала миссис Уитли, особенно если дело касалось голубого цвета. Возвращаясь к этому диалогу, он почувствовал, что невольно грустно улыбался себе в ботинки. Шофер что-то невнятно сказал, а опекунша миссис Каспбрак пыталась вывалиться из тесного салона машины. С ее то габаритами это дело не казалось легким и таким же не являлось. Эдди тихо похихикал. Все же он не был в мать. Соня Каспбрак не забывала перед каждым турниром напомнить ему эту горькую правду. Хотя правдой это вряд ли было. Да, Эдди не был таким же хладнокровным и утонченным, не был часто угрюм, характером вообще не скажешь, чей он сын. Но выдающиеся способности к шахматам ждали о себе знать в еще очень раннем возрасте. В первый раз мама усадила его за доску с три года, просто потому что не могла больше смотреть, как он прыгает у стола, пытаясь понять, в какую игру она играет. Признаться, ее разум сразу представлял картинки из детства, похожие ситуации. Тогда для Эдди и открылся загадочный мир шахмат. Но впадать в меланхоличный рассказ он не решался, ибо сей момент будет должен сыграть. Лучше прокрутить в голове варианты защиты, все же он играет черными, что абсолютно не было на руку, особенно, если взять во внимание то, с кем Эдди предстояло играть. А вот с кем? Это оставалось загадкой. Причем очень и очень утомительной, потому что он лишался шанса взглянуть и проанализировать партии этого человека. Мать всегда ему говорила проверять партии тех, с кем ты намерен сыграть. Нужно знать, какой защитой он пользуется чаще всего, атакует или защищается, когда играет белыми, какие пешки задействует в тех и иных случаях. Но в данный момент Эдвард Каспбрак такой возможности был лишен, что несомненно расстраивало. Даже бы одного интереса ради посмотреть, каков этот человек в игре. Но увы и ах. В какое время точно его завели в зал, он не помнил, но это помещение не было похоже на другие, в которых он обычно играл. Такая неизвестность пугала. Обычно в одном зале играли несколько пар игроков сразу и многочисленные зрители наблюдали за их игрой. Но здесь все было по-другому. Кроме арбитра и соперника, Эдди никаких людей не заметил. Арбитр был обыкновенный, хотя Эдди не таким себе его представлял, когда ехал на турнир. А вот мужчина, сидящий по сторону белых шахмат, немного пугал. Он был в странном черном костюме с галстуком, что довольно сильно выражало его грозность, еще и якобы утонченный вид тоже подчеркивал эту черту. Но вопреки ожиданиям, для Эдди этот человек выглядел не так уж угрожающе. Он был похож на Боргова, с которым играла мама. Эдди видел его только на фотографиях, но уже чувствовал и почти зрительно видел схожесть между этими двумя людьми. Наверное, Эдди слишком нетактично и нагло разглядывал мужчину, но сейчас на это плевать хотелось. И вообще, почему этот мужчина не вошел в зал вместе с Эдди, а сразу был тут, на месте? Ведь есть четкие правила, все обязаны их соблюдать. — Эдвард, — мужчина протянул руку, когда Эдди подошел к своему месту. — Сэр, — он абсолютно не знал, как обращаться к людям, не зная их имени. Они сели за стол, и Эдди запустил часы мужчины. Это было очень некомфортно — находиться в пустом зале, где был только арбитр и другой игрок. Никаких зрителей, никаких других играющих людей. Но рассматривать помещение Эдди пока не решался, потому что мужчина сделал ход пешкой на четвертое поле короля. Эдди ответил пешкой ферзевого слона. Пока этот человек без имени размышлял над ходом, в запасе было примерно три минуты, чтобы осмотреться, где они вообще играют. Эдди сразу отметил пустующие стулья зрителей и по спине прошла легкая дрожь волнения. Взгляд снова вернулся к доске, а руки продолжали выставлять сицилианскую защиту. — Так значит, твоя мать одержала победу на всемирном турнире по шахматам в девятьнадцать лет? — Эдди заметно вздрогнул и пошатнулся на стуле. Ледяные пальцы коснулись кнопки, и время мужчины запустилось. — Да. Могу я поинтересоваться, как вас зовут? — Я гроссмейстер, Эдвард, этого тебе достаточно, — довольно грубо. И этот гроссмейстер начал быстро играть. Быстро отвечать пришлось и Эдди. Было похоже на быстрые шахматы, в которые мама играла с отцом. Мама всегда рассказывала, что играть при большом количестве людей не всегда легко, ведь ее почти всегда заботил внешний вид, а для шахматистов бывают привычны нервные тики во время игры. Она говорила, что когда ее разум был особенно чист, так, что даже она поражалась ясности своего ума, тогда-то она и могла просидеть с закрытыми глазами нужное время. Так мама победила Боргова. Мама Эдди словно ребенку хотелось, чтобы сейчас она помогла ему этой сложной партии, с этим ужасно страшным человеком, чтобы просто морально поддержала, что делала она не часто, ибо сама никогда не была человеком, способным поддерживать. А человек продолжал делать моментальные ходы. Эдди уловил только королевский гамбит. И вот настало время. У всех шахматистов такое бывает. Эдди схватился за голову. Он никогда не задумывался о том, что это может помочь сопернику, показать ему, что сейчас ты находишься в полном отчаяние, что именно в этот момент у тебя в крови дикий выброс адреналина и хочется просто предложить ничью, но такого обычно делать нельзя. Случай не позволяет. Мозгу показалось, что этот гроссмейстер усмехнулся. Иди нахуй. Эдди продумывал ход, а то, что сейчас этот человек хочет уже праздновать победу, совершенно не устраивало. Возможно, у матери тоже часто были такие моменты, что хотелось взять и ударить соперника лицом о доску, и Эдди мысленно улыбнулся этой идее. Наверняка одна фигура бы впилась в глаз. Он уже стал надеяться, что это был бы король, ну или ферзь. Кстати про ферзя. Эдди так отвлекся на ферзя противника, что не заметил, куда пошел король. А этот король блуждал в очень опасном месте. И вполне возможно, что гроссмейстер всеми силами пытался это скрыть. Эдди вспомнил, что на пятнадцатом ходу, тот человек взял короля и немного осекся. Возможно, это была какая-то смелая жертва, но короли обычно не поддаются таким жестам. Сейчас он сам не понимал, как не заметил такой досадной детали, которая так бы помогла ему, и сейчас бы он не сидел и не проклинал весь этот мир. Он понял. Понял, что это ужасный человек играет с ним в игру по своим правилам. Но была фатальная ошибка. Когда Эдди еще даже не успел убрать руки с головы, гроссмейстер сделал странный жест, который, кажется, означал скорый проигрыш соперника. Какой проигрыш? Эдди со злостью взял фигуру и шумно поставил на доску. Черная ладья застала мужчину напротив врасплох. Он нервно посмотрел на часы, у него был еще час с лишним, у Эдди — двадцать четыре минуты. И началось. Нет, Эдвард точно не походил на мать. Она играла с азартом, иногда у нее даже перехватывало дыхание от своих же блестящих атак, и превосходные выстроенные ей защиты долго прокручивались в голове после партий. Она была утонченной, во всех ее ходах можно было отыскать некое величие и циничность. Цинизм Эдди же играл более безумно. Он не находил пользы в том, чтобы дыхание соперника участилось, а и то вовсе остановилось от великолепных позиций в лагере. В этом не было смысла. В том, чтобы противник испугался самого сумасшествия, с которым он играет, и заключалась основная идея. В этом заключалось то, ради чего играл Эдвард Каспбрак. Нет, Эдвард Хармон. Он был безумен, он был великолепен, и этот никчемный человек никогда не сравнится с тем, что было у Эдди с самого рождения. Талант Никогда и никто не сможет обыграть этого безумца. С детства было так, что Эдди поражал всю публику всем. Он выиграл свою первую серьезную партию в пять лет. Победил лучшего гроссмейстера Англии. Свою мать, величающую шахматистку всего божьего мира, он обыграл в четыре года. Публика обожала его. Все смотрели с восхищением, Эдди чувствовал, он не такой, как все дети, у него есть то, что у них никогда не будет, даже если они этого очень сильно захотят. Никакие деньги не покроют прирожденный таланта Эдварда. Он слишком хорошо это знал. Он был лучшим. — Не злоупотребляй тем, что у тебя талант, Эдвард, — это сказал ему крупный гроссмейстер, когда Эдди в тринадцать лет выиграл на всемирном чемпионате по шахматам. — Не слушай этого глупого мужчину, Эдди, если есть талант — значит, ты исключительный, — это же сказала мама после церемонии награждения. Он будет пользоваться талантом. Не остановится. Мат. Черный конь преградил путь белому королю. Эдди ощутил слишком сильный экстаз, такой даже не могли вызвать самые сильные наркотики. Он был на вершине. Как всегда. Вот он — настоящий наркотик. Выигрыш. Эдди даже не знал этого человека, не знал его опыт, но знал, победа над ним очень многое значила. Чертов цирк. Кто сомневался в том, что чуть ли не сам сын шахмат выиграет что-то без имени. Прошло минут пять, пока этот гроссмейстер перевернул своего короля. Давно пора. Они немного помедлил, позже встал и протянул руку, казалось, он был сокрушен. Еще бы. Эдди проделал такую комбинацию атак, что она явно не имела названия. Превосходно. Он исключительный. — Сразу видно, чей вы сын, мистер Хармон, — медленно и с сожалением протянул мужчина. "Твои слова ничего не значат для меня, я выиграл, дальше я диктую", — мысли проносились слишком стремительно, набирали темп, но Эдди и их не слушал. — Благодарю. — единственное, что смог проговорить Эдди без ноток цинизма и собственного превосходства, хотя и то прозвучало как: " Посмотри на доску еще раз и не забудь подрочить на мою идеальную позицию в лагере". Эдди без лишних слов вышел из помещения, все еще ощущая лучший оргазм этого мира. А разве не такую ошеломительную победу они ожидали от родного сына Элизабет Хармон?