Спи со мной. Грёзы

«Ли, ты ведешь себя отвратительно». «Это некрасиво — вот так игнорировать собеседника». «Лучше бы я вообще не писал тебе». Смотрю на непрочитанное сообщение от Яна и не решаюсь открыть — наверняка там будет что-то вроде этого. Впрочем, я заслужила. Кликаю на иконку с изображением конверта и быстро пробегаю взглядом по строчкам на экране. «Раз твоя кофемашина пока мне не доверяет, приглашаю выпить кофе в городе ;)». Глазам не верю. Он что, ангел? Ян Свенссен слишком идеален. Либо что-то не так с ним, либо со мной, если нормальный человек автоматически кажется подозрительным типом с горой скелетов в шкафу. Я склоняюсь ко второму варианту, но если не увижусь с ним — не узнаю. Хотя кому я вру? Это лишь повод. Мы назначаем встречу на завтра, и я начинаю собираться к маме. Сегодня ей пятьдесят — отличный повод отпраздновать юбилей в компании психически нестабильной дочери и толпы женщин-защитниц чистого океана. Боже, это даже звучит абсурдно. Вздыхаю, натягивая очередной бесформенный свитер, и тянусь за мотоциклетным шлемом.

***

Еще не дойдя до входной двери, чувствую запах ароматических масел, сладкого картофеля и тушеной капусты. Сумасшедшая смесь. Мама, как всегда, в своем репертуаре: сочетает несочетаемое так умело, что диву даешься. — Детка! — Услышав, что я вошла, она откладывает поварешку и торопится обнять меня. — Как хорошо, что ты приехала! — С днем рождения, мам! Протягиваю большой крафтовый пакет, и она прижимает его к груди, радуясь, как ребенок. — Спасибо, дорогая! Но ты же знаешь, это было необязательно. — Знаю. — Улыбаюсь, глядя на ее светящееся от счастья лицо. И за что ей досталась такая дочь, как я? — Откроешь? Мама с любопытством заглядывает в пакет и достает расшитое бисером длинное бежевое платье. Пару секунд она молчит, а потом с восторгом выдыхает: — Лелия, это же платье из переработанного пластика, из новой коллекции Вэй Чжан… — Ага. Я заранее знала, какую цену выставлю, когда эпатажный азиат, не первый год взрывающий европейские подиумы, попросил отснять премьерный показ в Париже. «Ли, ты меня без ножа режешь!» — пытался торговаться дизайнер, но я была неумолима. Глядя сейчас на маму, понимаю, что оно того стоило. — Нора! Как ты? С днем рождения! За спиной раздаются голоса, и через минуту мамины подруги наперебой поздравляют ее, протягивая подарки, которые она аккуратно расставляет на столе. Сначала на нем появляется морковный пирог, затем две большие красные свечи, упаковка японского чая, тибетская поющая чаша, статуэтка Будды и книга про реинкарнацию. Незаметно качаю головой — не сюрпризы на юбилей, а стартовый набор сектанта. Но главное, что маме нравится: она с горящими глазами вертит в руках замершего в позе лотоса Шакьямуни, а после пытается вызвать звук из поющей чаши. Мама настолько искренне удивляется и радуется простым вещам, что иногда я забываю, кто из нас старше. В разговорах об экологии, феминизме и новых реформах в стране время пролетает быстро — на часах уже девять, а я так и не приступила к обработке фото с концерта. Поднимаюсь, чтобы попрощаться с мамой, но она, как и в прошлый раз, опережает меня и просит сесть обратно. Видимо, это становится традицией. — Опять гадания? Пощади, прошлого раза хватило… — Я не кривлю душой, мне до сих пор мерещатся повсюду красные маки. — Нет. — Подмигивает мама. — У меня есть кое-что получше. Настороженно наблюдаю за тем, как она разогревает что-то в огромной кастрюле и разливает по кружкам. Ее подруги при этом совершенно спокойны — видимо, знают больше, чем я. Подношу напиток к носу, принюхиваюсь. Корица, гвоздика, апельсиновая цедра. Глинтвейн? Что ж, немного горячего вина в дорогу — не преступление. Делаю глоток и тут же давлюсь. — Это что, портвейн? — Откашлявшись, стираю рефлекторно выступившие слезы. — Ты решила пуститься во все тяжкие? Я думала, вегетарианцы не пьют, а если пьют, то слабоалкогольные напитки… — Не просто портвейн! — Мама смеется, и сама делает небольшой глоток. — Лучший во всей Норвегии. Домашний портвейн Эммы. Сидящая рядом Эмма с гордостью кивает и добавляет: — 22 градуса! По традиционному рецепту прабабушки. Понятно, почему я поперхнулась. Подумать только — придерживающиеся здорового образа жизни защитницы природы и десять литров двадцатиградусного портвейна на плите. Потрясающе. — Мам, мне сегодня нужно вернуться в город, я не должна пить. — Останься, пожалуйста, я так соскучилась. Она садится напротив и ласково на меня смотрит. В ее глазах отражается прошлое, в котором она вплетает в мои волосы цветные ленты, кладет в рюкзак обед и провожает в школу. Я уверена, что во мне мало что осталось от той девочки, однако она считает по-другому. Мама наверняка хочет обнять меня или поправить непослушную прядь, но сдерживается, зная, как я это не люблю. Я просто не могу ответить ей «нет». — Хорошо. Она улыбается так широко, будто мое согласие в одночасье спасло все пять океанов земного шара и каждого из живущих в них китов. — Но чтобы вовремя отправить фотографии редактору, мне придется выехать не позже семи утра. — Разумеется, дорогая! — С этими словами она подливает в кружку двадцатиградусный глинтвейн и мне остается лишь смириться с тем, что второй вечер подряд я устраиваю организму алкогольный марафон. Неплохо, Ли, так держать. Не стала наркоманкой — станешь алкоголичкой. Очень скоро я вхожу во вкус: чем больше глинтвейна пью, тем веселее на душе. Тело расслабляется, проблемы начинают казаться несущественными, а жизнь — не такой уж невыносимой. Очевидно, прабабушка Эммы действительно знала толк в портвейне. После полуночи мамины подруги разъезжаются, и мы остаемся вдвоем. Мама, напевая, загружает тарелки в посудомойку, а я борюсь с желанием уснуть прямо за столом. Внезапно в голову приходит идея спросить, не замечала ли она в поведении отца что-то странное или необъяснимое. Трезвая часть меня просит заткнуться и не открывать рот, пьяная убеждает в том, что это максимально подходящий момент для откровенного разговора. В глубине души я сильно в этом сомневаюсь, но алкоголь побеждает, и у меня вырывается: — Слушай, мам, а у отца не было каких-нибудь магических способностей? Браво. Очень деликатно, аккуратно и издалека. Мама на секунду замирает, а затем оборачивается ко мне, не выпуская из рук салатницу, и мечтательно улыбается. — О да, дорогая… Невольно напрягаюсь и подаюсь вперед. Неужели ей что-то известно? — Он головокружительно целовался, а какое волшебство творил в постели… — Мама! — Возмущенно прерываю ее, пока она не начала делиться подробностями. — Я не это имела в виду! — А что тогда? — Она непринужденно смеется, с любовью глядя на меня. — Ничего… — Отмахиваюсь, осознав бесперспективность затеи. И чего я ожидала? «Ах, Лелия, наконец-то ты спросила! Всю жизнь хотела тебе сказать, но забывала, что твой отец умел левитировать, передвигать предметы силой мысли и исполнять желания! Еще вопросы?» Хмыкаю под нос, представляя эту картину. М-да, шестая кружка портвейна определенно была лишней. Потягиваюсь, зевая. — Доброй ночи, мам. Я точно не высплюсь, но несколько часов сна — лучше, чем ничего. Моя комната выглядит по-прежнему: на потолке наклеены светящиеся звезды, в углу стоит огромный книжный шкаф, одна из полок которого полностью заставлена романами Нила Геймана. Если бы не он, мои миры были бы куда менее красочными. Блаженно улыбаюсь и, раскинув руки, падаю на кровать. Свидание с Яном завтра, но кто мешает увидеться с ним сегодня? В конце концов, за последнее время он единственный, кому удалось заинтересовать меня. Не считая Зейна, но с ним все сложно. Джинна мне попеременно хочется то убить, то… просто хочется. Переворачиваюсь на живот и закрываю голову подушкой. Черт, почему я опять о нем думаю? К счастью, сумбурные мысли быстро теряют объем, и я засыпаю. В точке входа мельком оглядываю комнату и подхожу к двери. У меня хорошее предчувствие. Пожалуйста, пусть оно меня не обманет… Крики чаек и соленый запах моря в разреженном горном воздухе. Как это вообще возможно? Не сразу понимаю, почему чувствую это в четырех стенах небольшой репетиционной базы, в центре которой сидит Ян, но потом замечаю приоткрытую дверь. За ней виднеется выход на горное плато. Подхожу ближе. Даже отсюда открывается великолепный вид на фьорды. Присвистываю. Вот это да, у Яна Свенссена невероятные фантазии. Мне нравится быть их частью. Нравится быть здесь. — Ли, скажи, что ты думаешь об этом? Он сосредоточенно перебирает струны. Мелодия, которая рождается под его пальцами, прекрасна. — Необыкновенно, — честно говорю я, и Ян улыбается, не отрывая глаз от гитары. Подумать только, он пытается сочинять песни даже когда спит. Жаль, что, как и все, забывает большинство снов наутро. Вспоминаю, что в моей точке входа есть несочиненные стихи. В следующий раз надо захватить с собой парочку. В следующий раз? Если бы Олав знал о том, чем я занимаюсь по ночам, наверняка бы сказал, что если Ли Хансен приходит в чей-то сон дважды — это заявка на серьезные отношения. Голос Яна вырывает меня из размышлений. — У тебя есть время? — Хм… Занятный вопрос в контексте сна, где время — одно из самых спорных понятий. Улыбаюсь. — Да, я никуда не спешу. Он откладывает гитару, встает и протягивает мне руку. — Прогуляемся? Теплая ладонь обхватывает мои пальцы, и я сжимаю их в ответ. Мы выходим на плато, и когда нас догоняет первый порыв легкого ветра, я смотрю на Яна, за спиной которого до горизонта простирается море. Мне хочется поправить его взъерошенные волосы. В небе рядом с нами пролетает орел. Увидев его, Ян жестом привлекает мое внимание. — Ли, нам очень повезло увидеть его близко — орлы редко поднимаются на такую высоту. — Да, нам очень повезло… Я думаю не об орле. Я думаю о том, какие красивые у Яна Свенссена губы. Мне хочется поцеловать его и одновременно оттянуть удовольствие, последовать за своим желанием и повысить градус напряжения. От этих мыслей отвлекают необычные зеленовато-розовые блики, неожиданно возникшие там, где минуту назад пролетела птица. Они мерцают, переливаясь подобно перламутру, и я не сразу понимаю, что вижу сверкающее в солнечных лучах северное сияние. Отправляясь в паломничество за Авророй с камерой наперевес, я неоднократно ловила его недалеко от Осло, но и представить не могла в полдень над фьордами. Всполохи полярного сияния танцуют на фоне ясного голубого неба, разгораясь все ярче. Полжизни отдала бы за то, чтобы сделать такой кадр. Дух захватывает от того, как это красиво. Ян обнимает меня, зарываясь носом в волосы, и шепчет: — В легендах говорится, что северное сияние — это мост, по которому на землю спускаются боги. Ты в это веришь? Чувствую его дыхание, и по коже бегут мурашки. Закрываю глаза, чтобы ничего вокруг не мешало ощущать то, что рождается внутри, и прижимаюсь к нему сильнее. — Я верю в то, мы сами сочиняем легенды, и это значит, что возможно абсолютно все. А ты? Внезапно на плато начинает звучать музыка. Сначала мелодия едва различима, но с каждой секундой становится громче. Улыбаюсь. Чего я ждала, придя в сон к музыканту? Другой вопрос, что выбор немного странный, хоть весь мир и пел эту песню четверть века назад — Селин Дион и ее My Heart Will Go On, саундтрек к легендарному «Титанику»… Стоп, что? Ян Свенссен и «Титаник»? Да я быстрее поверю в то, что в этом году Ди Каприо получит второй Оскар. — Ян? Он по-прежнему молчит, и я резко открываю глаза и поворачиваюсь. Похожий на восковую куклу, музыкант, не моргая, стоит в неестественной позе. В остекленевших глазах отражается орел, который висит в небе, словно подвешенный на невидимую леску. Полярное сияние, еще недавно рисующее блики на воде, теперь напоминает дешевую декорацию для американского ситкома. Проклятая песня заканчивается и начинается снова, будто кто-то поставил ее на повтор. Кто-то… Ну конечно. Зейн сидит на скале, наряженный в длинный кожаный плащ и страусиное боа сиреневого цвета. По его щекам текут слезы, и на мгновение я теряюсь, но потом замечаю за спиной джинна желтое ведро с попкорном. — Иншаллах, все одинокие сердца в этом мире найдут свою половину, как Джек и Роза, как Ромео и Джульетта, как Лаура и Петрарка, как Рихард Мозер и комиссар Рекс… — Какой еще, мать его, Рихард Мозер? Руки машинально сжимаются в кулаки, и я двигаюсь в сторону Зейна, который вытирает покрасневшие глаза шелковым носовым платком с вышитой на нем буквой «З». — Ты не смотрела сериал? — Он всхлипывает и разражается новыми рыданиями. — Это первый хозяин Рекса, с которым они вместе ловили преступников целых четыре года, пока Мозер не погиб, спасая возлюбленную от маньяка. Какая это была трагедия для фанатов! — Я тебя убью. Стремительно приближаюсь к джинну, желая лишь одного — придушить и скинуть вниз, в воду. Лучше всего, если перед этим он приземлится на айсберг. В тот момент, когда между нами остается не больше полуметра и я замахиваюсь, чтобы столкнуть его с плато, он вдруг перехватывает мое запястье. Прежде чем я успеваю понять, что произошло, оказываюсь на земле со связанными над головой руками. Пытаюсь высвободить кисти. Бесполезно. Они умело связаны сиреневым боа, которое украшало шею Зейна. Сам Зейн лежит на мне сверху, и под тяжестью его тела я не могу двинуться. — Расслабься, девочка-джинн. Разве ты не соскучилась? Голос джинна звучит тихо и очень соблазнительно. В глазах — ни слез, ни намека на комедию, которую он устроил. Из мелькнувшей в зрачках искры разгорается пламя. Чувствую, как рука скользит по моему телу, и оно предательски отзывается на ласку, а изгибы бедер будто заново возникают под подушечками его пальцев. — Не успела. Недавно виделись. — Огрызаюсь, безуспешно пробуя скинуть его с себя и избавиться от наваждения. — А я-то думал, что ты не закрыла свой сон, отправляясь на свидание, потому что рассчитывала на горячий тройничок… — Он облизывает мочку моего уха, а затем легко прикусывает. — Я, знаешь ли, всегда готов… Меня словно ушатом ледяной воды окатывает. На мгновение я даже забываю о том, что джинн подмял меня под себя, по-хозяйски трогая почти везде, где хочет. — Погоди, что ты сказал? Язык касается моей шеи, будто пробуя на вкус участившийся пульс. — Передумала насчет тройничка? Я догадывался, что ты любишь пошалить… — Я про закрытый сон. — Закатываю глаза, собирая последние крупицы терпения. — Можно заблокировать его от вторжения извне? Зейн внимательно смотрит на меня, а когда понимает, что я спрашиваю серьезно, перекатывается на спину и начинает смеяться так, словно в жизни ничего забавнее не слышал. Раскаты хохота сотрясают мощную грудь и под воздействием исходящих от него вибраций реальность сна рябит, как изображение на сломанном телевизоре. Спустя несколько минут он успокаивается, все еще широко улыбаясь, и картинка вновь обретает четкость. — Неужели ты использовала данные тебе силы только для того, чтобы заниматься во сне сексом, — джинн небрежно кивает в сторону застывшего Яна, — а ничему толковому так и не научилась? — Необходимости не было, — холодно отвечаю, сбрасывая дурацкое боа и надеясь на то, что Зейн поймет — до его появления в моей жизни все было нормально. — А теперь есть? — Он с интересом наблюдает за мной, больше не пытаясь коснуться. — Научи меня. — Ненавижу о чем-то просить, но джинн единственный, кто может помочь лучше узнать себя и свои сны. Следующее слово дается мне с большим трудом, но я все же добавляю: — Пожалуйста. Он прищуривается, оценивающе глядя на меня. — А что я за это получу? Усмехаюсь. А чего ты ждала, Ли? Альтруизм — это явно не про него. Зейн не упускает возможности. Он их создает. — Спать я с тобой не буду. — А я и не предлагаю, ты сама придешь ко мне, — непринужденно заявляет он, и от такой наглости я теряю дар речи, а он продолжает как ни в чем не бывало: — Я покажу тебе, как защищать свои сны и подсознание, а ты обещаешь мне одно желание. — Я… умею исполнять желания? Как джинны? — осторожно уточняю, тщательно подбирая выражения. — Да. Ровно три желания, ни больше ни меньше, — говорит Зейн скучающим голосом, будто объясняя очевидные вещи неразумному ребенку. — Но, во-первых, тебе придется обзавестись лампой, в которой ты будешь жить. Во-вторых, понадобится превращаться в эфемерного синего мужика каждый раз, когда кто-то будет эту лампу тереть… Я осознаю, что он опять издевается надо мной. В первую секунду хочется довести свой план до конца и скинуть его с плато, но здравый смысл убеждает подождать еще немного. — Хорошо, я поняла, — прерываю бессвязный поток сознания на моменте, когда Зейн вдохновенно рассказывает о ковре-самолете, который будет моим компаньоном. — Обещаю одно желание. Но я настаиваю, чтобы ты приступил к исполнению своей части договора прямо сейчас. Расскажи правду про джиннов. Про настоящих, таких, как ты. Зейн замолкает и улыбается. — Нетерпеливая северянка. Этот огонь в тебе от отца. Хочешь все знать? Хорошо. — Он больше не смеется и глядит с такой нежностью, что меня обескураживает эта внезапная перемена в его настроении. — Забудь обо всем, что узнала о джиннах из поп-культуры и детских сказок. Как думаешь, что это? Обрамленный золотом рубин сверкает в солнечных лучах так ярко, как если бы средневековый алхимик огранил капли крови, создав из них драгоценный камень. — Перстень? — Пожимаю плечами. Ответ кажется очевидным. Зейн отрицательно качает головой. — Ты смотришь, но не видишь, Ли. Суть вещей ускользает от тебя, хотя ты безошибочно нащупываешь грань между мирами. — Он делает паузу, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не засыпать его вопросами. — Этот камень — моя душа. Если тебе будет проще понять, он выполняет такую же функцию, как диснеевская лампа. С той лишь разницей, что джинн рожден свободным и изначально не подчиняется никому, кроме Аллаха. — Завладеешь кольцом — завладеешь душой джинна? — медленно произношу я, обдумывая услышанное. На этот раз Зейн кивает. — Вроде того. Получаешь иммунитет от потерявшего свободу джинна и имеешь право загадать желание. — Всего одно? — хмурюсь, вспоминая все, что слышала раньше. — Какая ты ненасытная. — На чувственных губах появляется усмешка. — Да, всего одно. Но иногда даже этого слишком много. — А что потом делать с порабощенным джинном? Выходит, после исполнения желания он бесполезен? — Пользы он действительно больше не принесет. Но главное, что не принесет и вреда. — Подмигивает Зейн. На ум приходит голливудское кино, в котором дьявол в образе сексапильной Элизабет Херли исполнял желания с подвохом. То ли Зейн тоже его смотрел, то ли в общем пространстве сна к нам приходят одинаковые мысли, но он поясняет: — Разумеется, запрещено просить еще сто желаний, а после исполнения девяносто девяти новые сто, и так до бесконечности. Лишь одно. При этом, если неправильно сформулировать желание, джинн может воспользоваться оплошностью и воплотить его в жизнь… хм… с оговорками. — Например? — Обхватываю колени руками, с любопытством ожидая продолжения. — Однажды продавец на рынке, который работал на своего тестя с десяти утра до пяти вечера, попросил денег. Я исполнил его желание: в тот же день родственник сообщил, что работать каждый день придется до девяти, но, безусловно, все дополнительные часы будут оплачены. Зейн улыбается, а я шокированно смотрю на него, пытаясь уложить в голове эту историю. — Но зачем? Это же нечестно. — Ли, спустя тысячи лет на земле понятия о том, что такое «честно» и «нечестно» теряют всякий смысл. Знаешь, что на самом деле важно? Он ждет ответа, но я молчу. — Главное, чтобы не было скучно. Именно поэтому я сейчас сижу здесь с тобой, девочка-джинн. Никогда не встречал женщин-полукровок. Мне нравится разгадывать тебя. Это весело. Внезапно в меня словно ударяет молния. Ощущение такое, что череп разбили на части изнутри, а потом утрамбовали осколки в мозг вместе с извилинами. Во рту моментально пересыхает. — Что за хрень? — Ошарашенно смотрю на Зейна, не понимая, что случилось. — Ты хотела учиться? Вот первый урок. Блокируй сознание от чужого вмешательства, — спокойно отвечает он, не задумываясь, готова ли я к подобным методам обучения. Меня накрывает злость. Пальцы дрожат, тело бьет крупная дрожь. — А поаккуратнее нельзя было? Зейн скептически поднимает бровь. — Думаешь, другие будут с тобой церемониться? — Другие? — переспрашиваю, массируя виски, в которых до сих пор отдает тупой пульсирующей болью. — Ты же не думаешь, что в мире больше нет никого, кто способен управлять снами? — Смотрит насмешливо джинн, но его лицо быстро становится серьезным. — Соберись. Я попробую проникнуть в твои мысли, а ты сконцентрируй все внимание на том, чтобы создать в голове барьер и не допустить этого. Взгляд темных глаз давит на невидимую точку в середине лба, медленно, но верно пробиваясь в сознание. Это сложно описать, но джинн словно ввинчивается туда, где сконцентрировано все, что составляет мою личность: предпочтения, привычки, сокровенные мечты, страхи, воспоминания. Я отталкиваю его силой воли, но напор слишком силен, ему практически невозможно противостоять. Выстроенный с таким трудом барьер ломается. Я ощущаю Зейна в своих мыслях. На мгновение он касается моей памяти и… я просыпаюсь. Заведенный на семь утра будильник надрывается, пока я не отключаю его дрожащей рукой. Ну и ночка выдалась. Клянусь, никогда больше не буду слушать Селин Дион.