Спи со мной. Грёзы

Он точно меня разыгрывает. Я всегда осознаю сны и попадаю в них через точку входа. То, о чем говорит Зейн, невозможно, но как иначе объяснить происходящее? Нежелание принимать его правоту разбивается о неоспоримый факт: джинн стоит напротив, стряхивая с шубы невидимые пылинки, и, кажется, чувствует себя вполне комфортно. — Не веришь? Ладно, сегодня у меня хорошее настроение. Я отвечу на твой вопрос, а ты — на мой. Идет? Не дожидаясь моего согласия, он щелкает пальцами, и изогнутая корма теряет четкие очертания, а все три палубы покрываются трещинами. Галеон, на борту которого мы стоим, трясется и начинает медленно превращаться в труху. Дубовые стены каюты и деревянные скульптуры рассыпаются на молекулы, чтобы через мгновение выстроиться в ровную кирпичную кладку. Пол под ногами трансформируется в ковер с цветочным рисунком. Кто бы сомневался… В центре окружающей нас небольшой комнаты возникает барная стойка с двумя высокими стульями, а сразу за ней — наполненные пивом холодильники и ряды бутылок с крепким алкоголем. Приглушенное музейное освещение сменяется яркой подсветкой синих и розовых неоновых ламп, в мерцании которых буквы на висящей у кассы табличке складываются в перефразированную цитату Флоренс Найтингейл: «Своим успехом я обязан тому, что никогда не пью до завтрака». Обреченно следую к бару за Зейном. Что за невыносимый человек! Вероятно, дело в том, что он и не человек вовсе… Стоит нам сесть, как из неприметной двери откуда-то слева выходит статный мужчина в черном фраке и белой сорочке с такой же белой бабочкой и накрахмаленной манишкой. Из нижнего жилетного кармана выглядывает золотая цепочка карманных часов. — Зейн, рад, что ты почтил наше скромное заведение своим присутствием. — Он кивком приветствует джинна и, не мигая, смотрит мне в глаза. — Будь добр, представь меня даме. Зейн усмехается, но выполняет просьбу: — Ли, счастлив познакомить тебя с моим старым другом — Владом III Басарабом из Валахии. Влад, это Ли Хансен — единственная женщина, которая из раза в раз говорит мне «нет». Мог бы сказать, что я фотограф или хотя бы дочь джинна. «Женщина, которая меня отвергает» — что это вообще за характеристика? Мне хочется возмутиться, но я предусмотрительно молчу. Внутренний голос иронично добавляет: «Как и подобает даме». — Вы, определенно, довольно умны. Стоит довериться этому донжуану, и он разобьет вам сердце. — Влад галантно касается моей руки холодными губами, и я вздрагиваю. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — вежливо отвечаю и бросаю косой взгляд в сторону Зейна, который посмеивается, слушая наш диалог. Снова повернувшись к Владу, замечаю на его подбородке красное пятнышко. Проследив за моим взглядом, он достает из нагрудного кармана аккуратно сложенный носовой платок и, намочив уголок, промакивает испачканную кожу. — Прошу прощения. Порезался, когда брился, — невозмутимо поясняет Влад и убирает платок обратно. — Что будете пить? — Воду, — недолго думая, говорю я. — Джин-тоник, — одновременно со мной произносит Зейн. — Джинн, который предпочитает джин? Очередная шутка? — спрашиваю с нескрываемым сарказмом. — Все предельно серьезно. — Ухмыляется он. — Тебе, кстати, тоже советую. Как говорил Черчилль, «джин с тоником спасли больше жизней и разумов англичан, чем все врачи империи». Тем более, сколько бы ты ни выпила, похмелья не будет. — Какое счастье, что я не англичанка, — парирую я. — Благодарю, но сегодня я пас. Зейн пожимает плечами, а Влад уверенно принимается делать коктейль. Его движения отточены до совершенства, и это вносит в происходящее еще больше абсурда. Персонаж, будто бы сошедший со страниц Брэма Стокера, ловко открывает сияющие в свете неона бутылки. Красиво до одурения и ровно настолько же безумно. Но я здесь не за тем, чтобы наблюдать за барменом из девятнадцатого века. Поворачиваюсь к Зейну. — Ну так что? Почему я не осознала, что сплю, и как оказалась во сне в обход точки входа? — «Точка входа»? Вот как ты это называешь… — Джинн поднимает бровь. — Впрочем, неважно. Помнишь мой маленький сувенир из Неаполя? В памяти тут же вспыхивает хохочущий паяц и фокус с картой Таро. — Допустим… — Я дал тебе не просто аркан, а своего рода якорь, который позволяет мне чувствовать, когда ты засыпаешь. Хотел наведаться в гости, но ты меня опередила. Зейн подмигивает, и я вспоминаю, как самонадеянно ворвалась в его сон. Знала же, что не стоит соглашаться на приглашение Олава и идти в тот ресторан… Останься я тогда в отеле, и ничего этого бы не произошло. Вот только я сама не уверена, что изменила бы прошлое, даже если бы могла. — Дальше все просто. Я отследил момент, когда ты задремала, и перехватил до того, как ты оказалась… хм… в точке входа. Создал максимально реалистичный сон и принял облик мальчишки, к которому ты приходила прошлой ночью. Зейн разминает шею и добавляет: — Иншаллах, мне больше не понадобится изображать его, чтобы тебя поцеловать. Игнорирую заигрывания джинна, делаю несколько больших глотков воды и недоверчиво уточняю: — Погоди, но ты ведь мог проникнуть в мой сон и без карты? — Безусловно. — Попробовав коктейль, он удовлетворенно кивает нашему странному бармену, а затем продолжает. — Однако поймать человека, когда он погружается в дрему, но еще не спит, довольно трудно. К тому же мне хотелось впечатлить тебя. — Пожалуй, это у тебя получилось на все сто, — признаю я. — Кстати, в чем был секрет того фокуса? Зейн кладет льдинку на язык, и она мгновенно тает, превращаясь в воду. — А с чего ты взяла, что это был фокус? — Он улыбается, облизнув губы. — Вспомни, когда ты спросила, нужно ли показывать карту, я сказал, что это в любом случае не повлияет на магию, но никто не обратил внимания на мои слова. Люди отвыкли от чудес. Им намного проще поверить в то, что истинное волшебство — не более чем запланированная часть бульварного шоу. Преврати Иисус воду в вино у них на глазах, они бы нашли объяснение и этому. Он делает едва уловимое движение пальцем и вода, которую я пью в эту секунду, становится вином. — Боже. — Чуть не поперхнувшись, отставляю стакан. — Мне показалось, или ты только что сравнил себя с Иисусом? — Ну что ты, я не претендую на славу пророка Исы. Всего лишь безобидная шутка. — Смеется Зейн, но неожиданно его лицо становится серьезным. — Теперь мой вопрос. Когда ты успела перейти дорогу джинну? — Ты о чем? — Хмурю лоб, силясь понять, кого он имеет в виду. — До встречи с тобой я и не догадывалась о том, что джинны существуют. Зейн наблюдает за моей реакцией, пытаясь понять, не притворяюсь ли я. Похоже, мое недоумение выглядит убедительнее любых слов, потому что он снисходит до объяснений: — Показывая тебе, как ставить и держать барьеры в сознании, я провалился чуть глубже, чем планировал, и случайно узнал про твое свидание. Именно поэтому ты так легко поверила в мою иллюзию. Помимо этого я ощутил твой страх и увидел человека, которого ты боишься. Но знаешь, что именно в этой истории напрягло меня больше всего? Он вкрадчиво смотрит на меня, и я отрицательно качаю головой. — То, что он следил за тобой во сне. — Что? — Вырывается у меня. В горле пересыхает. — Не было на дороге никакого енота. Он просто не мог взяться из ниоткуда во сне, который создавал я! — Зейн допивает коктейль, и Влад ставит перед ним второй. — Когда мы проезжали заправку, этот тип стоял там и сверлил машину взглядом. Разумеется, он пропал, стоило мне подойти. Стараюсь переварить услышанное, но получается с трудом. Незнакомец — джинн? Если это правда, то понятно, почему он не постарел за последние двадцать лет. Да и камеры наблюдения в клубе… Вероятно он, как и Зейн, владеет магией. Возможно, у него был конфликт с отцом… Голова идет кругом. «Я вижу девушек, гуляющих в летних платьях, я должен отвернуться, пока не рассеется моя тьма…» Голос Джаггера доносится издалека, но с каждой секундой становится громче. — Rolling Stones? У вас отличный вкус в музыке, хотя лично я предпочитаю Баха… Ритмы рока приглушают слова Влада. «Я вижу поток машин и все они черные. Цветы и моя любовь никогда не вернутся ко мне…» Приближаюсь к границе сна и реальности. Зейн не пытается меня удержать и прощается одними губами: «До скорой встречи, девочка-джинн, веди себя хорошо». Влад кланяется мне, приложив ладонь к груди, и произносит: — Возвращайтесь, мы работаем вечность. Без перерывов. До последнего клиента… Подняв голову, он широко улыбается, обнажая два длинных острых клыка, и я просыпаюсь.

***

Меня будит звонок Яна. Музыкант извиняется и предупреждает, что задержится на час. Закончив разговор, в прострации смотрю на монитор. На случайно сделанном Яном снимке можно разглядеть даже линии моей ладони. Сомнительное утешение, но уснула я уже после того, как обработала фотографии… Примерно в тот момент, когда задумалась о том, кто из двух мужчин нравится мне больше. Закусываю губу. Громко мяукнув, Тыква запрыгивает ко мне на колени. В зеленых глазах читается осуждение, и я досадливо отмахиваюсь от кошки: — Да знаю я! Стоило догадаться, что это сон, когда мы обнаружили десятки открытых после полуночи магазинов и ресторанов. — У меня вырывается нервный смешок. — В стране, где большинство супермаркетов закрывается в семь вечера — это никак не могло быть правдой. Впрочем, надо было обратить внимание и на другие мелочи: спорткар, который сразу вызвал подозрения, упоминание арабики на заправке, сумасшедшая идея незаконного проникновения в музей… Но кто мог предположить, что Зейн обладает такими способностями? Тыква еще раз мяукает — то ли соглашается со мной, то ли просит насыпать в миску еды. — Пойдем, девочка. Проходя по коридору, мельком кидаю взгляд на свое отражение и через несколько шагов останавливаюсь. Возвращаюсь. Придирчиво осматриваю себя. Вроде ничего не изменилось, но что-то не так. Внезапно я понимаю, что именно. — Мерзавец… Ахаю, трогая шею, на которой красуется засос — более чем реальный. Либо я по-прежнему сплю, либо Зейн каким-то образом перенес след от поцелуя в настоящую жизнь. Неужели это еще одно преимущество, которым обладают джинны? Судорожно перебираю в голове рекомендованные способы осознать себя во сне. Поднимаю к лицу ладони — ничего не происходит. Перевожу взгляд на настенные часы — все как всегда. Изо всех сил щипаю себя за руку и, ругнувшись, морщусь от резкой боли. Безуспешно пытаюсь стереть засос, но мне быстро приходится смириться с тем, что это невозможно. Джинн очень постарался испортить мне свидание. И что теперь? Отменять его? Переносить встречу? Тыква нетерпеливо мяукает на кухне, и я решительно говорю в пустоту, пусть Зейн и не слышит: — Ну уж нет, я не доставлю тебе такого удовольствия. Покормив кошку, вытаскиваю из сумки с камерой злополучную карту Таро, которая лежала там все это время. И что с ней делать? Порвать? Сжечь? Выкинуть? Отправить обратно почтой? Инструкции, как без последствий избавиться от навязчивого джинна, у меня нет, поэтому я решаю вернуться к проблеме позднее и устраиваю ревизию шкафа. Единственная вещь с высоким горлом — черное трикотажное платье. Впервые задумываюсь о том, что вся моя одежда выглядит так, словно я живу в состоянии постоянного траура: ни одного яркого пятна, ни одного цвета, кроме черного и белого. Надев платье, заплетаю волосы в косу и разглядываю свое отражение. Молодая очаровательная вдова собирается на променад. Великолепно. Негромкий стук нарушает тишину в комнате. Сначала мне кажется, что кошка запрыгнула на стол и уронила солнечные очки, но стук раздается снова. Прислушиваюсь. Удар камешка о стекло? Когда он повторяется, подхожу к окну и осторожно смотрю вниз. С высоты второго этажа хорошо видно усатого мужчину в шляпе. Он уже замахивается, чтобы запустить новый камешек, но я успеваю открыть окно раньше. — Еще раз попытаешься разбить стекла в моей квартире — и я звоню в полицию. Незнакомец, посмеиваясь, смотрит на меня, сжав в ладони горсть морской гальки. Похоже, его совсем не пугает перспектива провести ночь в участке. Такое ощущение, что наказание за нарушение закона беспокоит в этой стране лишь меня — причем не только в реальности, но и во сне. — Ли, ты не узнаешь человека, который победил в противостоянии с дикими свиньями? Недоверчиво присматриваюсь. — Ян? Он кивает и шутливо кланяется, снимая передо мной шляпу. — Хотел позвать тебя, как это делают тинейджеры в голливудском кино, но мы явно смотрели разные фильмы. — Оправдывать ожидания — не мой конек, — улыбаюсь, стараясь скрыть смущение. — Дай мне пять минут, я почти готова. Закрываю окно, но тут же распахиваю его вновь. — Надеюсь, паспорт не понадобится? — Я не планировал сегодня уезжать из Норвегии, однако если ты настаиваешь… — Ян демонстративно изображает задумчивость. — Ни за что! Накидываю куртку и спешу к двери. Уверена, это будет прекрасный вечер.

***

Облака скользят по бесконечному стеклу и сливаются с белым мрамором оперного театра. Напоминающий миниатюрную музейную панораму город лежит внизу, создавая иллюзию того, что человек больше, чем возведенные им здания. Крики чаек теряются в голосах тех, кто пришел на крышу театра в погоне за уходящим летом. Окидываю разношерстную публику профессиональным взглядом, подмечая «кадры»: выбившуюся прядь волос рисующей фьорд художницы, кисти рук седого медитирующего мужчины, африканские барабаны, на которых играет компания музыкантов. Странно, что Ян не взял гитару — вместо нее за спиной музыканта висит чехол с укулеле. — Спасибо, что не пригласил меня в саму оперу, — искренне говорю я, — намного больше мне нравится просто сидеть здесь, смотреть на Осло, на людей… — Прозвучит кощунственно, учитывая то, что мы находимся на крыше оперы, но я сам ее не люблю. — Смеется он. Прищуриваюсь с любопытством. Интересно, насколько созданный Зейном образ Яна совпадает с его настоящей личностью. — А что ты любишь? Техно? — Техно? — Он отрицательно качает головой. — О нет, от этого я далек. Мне нравятся мастодонты британского рока типа Queen или Pink Floyd. — Поэтому у тебя усы, как у Меркьюри? Дань уважения старику Фредди? — подкалываю я, разглядывая его лицо. — Подловила. — Ян с гордостью касается аккуратно наклеенных усов. — Но вряд ли мы бы спокойно сидели здесь, если бы не театральный реквизит. Быть звездой здорово — ты можешь творить, выражая себя через слова и музыку, зная, что миллионы людей по всему миру будут слушать твои песни, и некоторых они даже заставят смеяться или плакать. Что может быть важнее, чем шанс тронуть чье-то сердце? Но у этой медали есть обратная сторона — простые человеческие радости вроде прогулки по городу тебе недоступны. Приходится выбирать — либо ты не выходишь на улицу без телохранителя, либо добровольно становишься пародией на легенду британского рока. Смеюсь. Самоирония делает Яна еще привлекательнее. Но тут, будто в подтверждение его слов, к нам подходят две девушки лет шестнадцати. Несколько их подруг внимательно следят за происходящим, выглядывая из-за угла театра. — Простите, — робко говорит одна из девушек. — Вы случайно не Ян Свенссен? Замираю. Нам опять придется убегать от поклонниц? За что мне это… Серьезно глядя на покрасневшую от волнения фанатку, Ян начинает бешено жестикулировать. Она непонимающе переводит взгляд с него на меня и обратно, а я судорожно соображаю, как спасти ситуацию. Замечательно, что Ян пытается сойти за немого, но где гарантии, что его старания убедят поклонниц? Вдруг меня осеняет, и я обращаюсь к девушке: — Вы обознались, это мой муж. Он из Занзибара и его зовут Фаррух Булсара. Вижу, как при упоминании настоящего имени Меркьюри глаза Яна округляются. Боится, что современная молодежь хороша знакома с биографией солиста Queen? — Он немой. В детстве на него напала стая обезумевших кабанов, и он так испугался, что не разговаривает до сих пор.  Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться и добавляю: — А незнакомцы наводят на него ужас и доводят до икоты. — О боже, извините, мы ошиблись, — стыдливо просят прощения девушки и торопливо уходят к подругам. Спустя пару минут они окончательно теряют к нам интерес и исчезают в переулках старого города. Только после этого Ян позволяет себе рассмеяться. — Ты снова меня выручаешь. — Он сжимает мои пальцы в ладони. — Спасибо. Моя рука остается в его руке чуть дольше, чем это принято между друзьями, но чуть меньше, чем позволяют друг другу любовники. Внезапно Ян тянется к укулеле. — Я написал песню и, знаешь, она вполне может стать хитом. — Да ну? Почти ложусь на крышу, приготовившись слушать. Задорный звук инструмента настраивает на мысли о путешествиях, удивительных встречах и о жизни, которая никогда не кончается. Когда мой путь смывает морской волной, Когда случайный взгляд вызывает цунами, Я делаю шаг навстречу тому, что ждет за чертой, И звоню девочке с удивительными глазами. Когда перекрестки дорог сплетаются в лабиринт, Когда реальность подобна игре со снами, Я собираюсь в свой самый последний спринт И звоню девочке с удивительными глазами. Когда бесконечную ночь сменяет рассвет, Когда слова любви становятся цветами, Я превращаю любые вопросы в один ответ И звоню девочке с удивительными глазами, Я всегда звоню девочке с удивительными глазами… Он поет, и с каждой строчкой шум вокруг становится тише — не потому, что люди перестали разговаривать, а чайки кричать, а потому, что во мне не остается ничего, кроме музыки. Второй раз, когда я слушаю Яна, ноты звучат громче тишины, которая вросла в меня двадцать лет назад. Они заполняют пустоты в сердце, вбиваются в его ритм. Когда он заканчивает петь, я молчу полминуты. Мне хочется сказать «это самые красивые слова, которые кто-либо посвящал мне», но вместо этого я спрашиваю: — Твое предложение починить кофемашину еще в силе? Ян поднимает глаза и улыбается. — Конечно. Только пойдем быстрее, пока кто-то из тех девушек не вернулся и не обнаружил, что немой заговорил.

***

— Всего-то и дел было, что очистить забитый фильтр. — Ян вытирает руки, удовлетворенно глядя на кофемашину. Проблема, которая не давала мне покоя почти неделю, решилась за полчаса. Мораль: если ты действительно хочешь кофе — борись за него с обстоятельствами, прокрастинацией и забитым фильтром. Не справляешься сама — борись с помощью известного музыканта. Главное — борись, пока тебя не сморил сон, созданный коварным джинном. — Спасибо. Ты даже не представляешь, как мне помог. — Протягиваю ладонь для рукопожатия и наши пальцы соприкасаются второй раз за день. Никто не убирает руку первым, и я вдруг делаю то, на что не решалась минимум восемь лет — целую мужчину, который смотрит на меня, не желая отпускать. Все происходит в точности, как в моем сне: я притягиваю Яна к себе, и он охотно отвечает на поцелуй, мягко перехватывая инициативу. Мы целуемся в реальности, он касается моей кожи, обнаженных нервов, дрожащих плечей. Губы Яна — мятные на вкус из-за жевательной резинки, и я вдруг думаю, что никогда раньше не чувствовала близость с кем-то так остро. — Подожди! — Прерываю его, пытаясь отдышаться. — Что-то не так? — Он озадаченно проводит пальцами по волосам и вопросительно смотрит на меня. — Весь вечер мечтала это сделать.  С этими словами я медленно отклеиваю дурацкие усы и снова впиваюсь в его губы. Мгновение — и, подхватив меня за талию, Ян помогает мне устроиться на кухонной тумбочке. Салфетки и корзинка для хлеба падают на пол, но никто из нас не обращает на это внимания. Обхватываю ногами его поясницу, и платье поднимается вверх, обнажая бедра. Ян отрывается от поцелуя и переводит зачарованный взгляд на мои татуировки. — Сирена… — Он проводит пальцами по тонким линиям, и по телу пробегает дрожь. — Она что-то значит? — Ничего… Просто мне нравится думать, что в одной из прошлых жизней я была русалкой… — Улыбаюсь и загипнотизировано наблюдаю за тем, как его рука скользит по моей коже. — Тебе идет море… — шепчет Ян и возвращается к моим губам. Его ласки становятся смелее, поцелуи — несдержаннее. Свежесть мяты кружит голову, пьянит, заставляет желать большего. Я чувствую его эрекцию, чувствую, что он хочет меня. Но в ту секунду, когда рука Яна касается моего белья, резко отстраняюсь. Не могу. Все происходит чересчур быстро. Мне неловко от того, что я веду себя, как пятнадцатилетняя девственница, но все внутри отчаянно сопротивляется тому, чтобы довериться другому человеку спустя столько лет бессознательного страха перед физическим контактом. — Извини. Ян все понимает. Он не обижается и не злится. Заметив, что я собираюсь сказать что-то еще, кладет палец на мои губы: — Не надо ничего объяснять. Достаточно того, что ты не хочешь этого сейчас. Улыбаюсь, поправляю платье и спрыгиваю на пол. — Ян Свенссен, почему ты такой идеальный? У тебя вообще есть недостатки? — Дай подумать… — Он хмурит брови, изображая сомнения. — Ну… Я ем мясо. Сколько ни пытался, так и не смог от него отказаться. — По-моему, это скорее плюс. — Смеюсь я. — Обещаю как-нибудь угостить тебя превосходным стейком собственного приготовления. Почти сразу после того, как он уходит, я забираюсь в постель. Мне не терпится принести Яну несочиненные стихи, которые я прочитала накануне его концерта. В точке входа перебираю подвешенные под потолком листы бумаги с выведенными чернилами строчками и наконец нахожу то, что искала. И каждую ночь ей снились другие страны, Где солнце врастает в кожу, а море еще теплее, Чем мед, льющийся на ее ра На этом четверостишие обрывается, как если бы кто-то стер его из моего сна ластиком. Растерянно переворачиваю лист, словно буквы могли рассыпаться и заново собраться с другой стороны. Пусто. Вспоминаю распахнутое настежь окно, которое всегда было закрыто, и мне становится не по себе. От хорошего настроения не остается и следа. «Когда ты успела перейти дорогу джинну?» Мы так и не договорили. Наверное, стоит спросить Зейна, что еще известно ему о незнакомце, который меня преследует. Открываю дверь, чтобы войти к нему в сон, и натыкаюсь на неожиданную преграду. Вместо арабского дворца или неонового бара с Дракулой за стойкой я вижу сплошную стену. Грязно-серую цементную стену. — Блядь.