Спи со мной. Грёзы

Сила не в том, чтобы жать от груди сотку или мастерски владеть оружием. Сила в том, чтобы признать свою слабость и преодолеть ее, шагнув в сторону того, на что боялся даже смотреть. Мой страх — неизвестность, в которой отец лежит в коме, а его жизнь зависит от чужой воли. Неизвестность подкрадывается ко мне по ночам, когда я ворочаюсь в постели, безуспешно пытаясь уснуть, и визгливо поскуливает у самого уха: «Все те годы, пока ты закидывалась наркотой, а потом блевала в туалете, с ним могло произойти все что угодно. Откуда ты знаешь, что с ним сейчас? Может быть, ему так плохо, что милосерднее было бы позволить умереть, чем существовать подобным образом?». К неизвестности присоединяется вина. Она забирается в голову, стальными тисками обхватывает пульсирующие виски и пискливо хихикает: «Трусиха, трусиха, трусиха, ты ничего не сделала, когда он пропал. Ты испугалась и выбрала таблетки». Иногда мне кажется, что они обе говорят голосом Асафа, и тогда я сжимаю зубы, чтобы не закричать в ответ: «Я больше не могу! Хватит!». Неизвестность выматывает, и в конце концов я отказываюсь ее слушать. Рано или поздно мне придется столкнуться со своими страхами, если я не хочу вечно оставаться заложницей собственного прошлого. Так почему бы не сделать это сейчас? Вспоминаю урок, который Зейн дал мне в пустыне. Намерение, концентрация, энергия. С последним сложнее всего, потому что точка входа продолжает разрушаться, а я — терять силу. Но мне нужно взять сны под контроль и научиться закрывать их, если я не хочу и дальше плыть по течению, которое определили для меня другие. Вернее, другой. Асаф. Я все еще не понимаю, зачем он преследует меня, но в одном Зейн прав — явно не для того, чтобы пригласить в кино или подарить букет ромашек. Приняв решение, впервые за долгое время успокаиваюсь и засыпаю без помощи мелатонина. Очнувшись в точке входа, несмело осматриваюсь. Сначала мне кажется, что с последнего раза, когда я была здесь, ничего не изменилось, но потом я замечаю, что больше не чувствую запах дождя. — Да чтоб тебя! Ощущение, что меня обкрадывают, невыносимо. До недавнего времени я довольствовалась ролью наблюдателя, но теперь пора действовать. Подхожу к двери. Буду считать, что выполняю домашнее задание на тему "Как закрыть сон от психопата". Затянутое облаками небо отражается в окнах домов. Шпиль Крайслер-билдинг вспарывает его тонкой иглой из нержавеющей стали и нанизывает на кончик острия. Запрыгиваю на парапет крыши и иду по самому краю, подставив лицо ветру, глядя вниз, на рассеченный Гудзоном город. Здравствуй, Нью-Йорк. Я скучала. Останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Намерение. Я закрою свой сон от постороннего вмешательства. У меня получится. Концентрация. Сила собирается на кончиках пальцев и стремится к солнечному сплетению, вибрирует, просится наружу. Энергия… «Проще всего получить ее из собственных эмоций — любви, ненависти, страха». Пожалуй, стоит начать с любви. Все вокруг намного интереснее, когда надеваешь солнцезащитные очки. Море окрашивается в темно-синий, а небо — в оранжевый. Надувной розовый фламинго клюет мокрый песок, и набегающая волна чуть не уносит его в море. — Папа! — кричу я. — Помоги! Смуглая рука с массивным золотым перстнем, в котором сверкает крупный изумруд, вытаскивает мой спасательный круг на берег за секунду до того, как он исчезает в воде, а затем поднимает над кромкой прибоя меня. В этот момент мне кажется, что я выше проплывающего вдалеке парохода, качающихся у серых скал буйков, похожего на гигантскую цветную птицу параплана над головой. В этот момент я счастлива. В глазах стоят слезы, и я закусываю губу, чтобы не расплакаться. Меня переполняет любовь. Я выдыхаю ее в сон. Чувство становится невидимой материей, обретает плотность. Подобно рождественскому шару, оно заключает в себя весь воображаемый мир, создавая впечатление, что его можно встряхнуть, и через несколько минут все снова будет, как прежде. Я ощущаю свой сон — то, что вижу сейчас, и то, что рождается из глубин подсознания и происходит без моего участия. Я слышу крики чаек на Брайтон-бич, возбужденный гомон брокеров с Уолл-стрит, гудки отправляющихся с Центрального вокзала поездов, ругательства черного барыги, голос пожилого пакистанца в такси, объявляющего несуществующему пассажиру: «Семнадцать долларов, мистер». Я слышу, как бьется в венах этого города жизнь — без цензуры и сантиментов, подпевая Синатре: «Хочу проснуться в городе, который не спит, и узнать, что я король горы, ее вершина». Я чувствую запах китайской еды из Чайна-тауна и чеснока, жареного фалафеля и свежеиспеченного хлеба, пиццы по доллару за кусок и латте с обезжиренным молоком. Я чувствую зловоние канализации и перебивающий его дорогой парфюм, индийские специи и мокрый асфальт, аромат роз и запах бетона. Я чувствую, как пахнет пот роскошной латиноамериканки, возбужденно прижимающейся к высокому кудрявому парню, который шепчет ей что-то на испанском в небольшой квартирке на окраине Бронкса. Я вижу толпы туристов на Таймс-сквер, рекламные щиты с яркими баннерами, репетирующих на Бродвее артистов, спешащих по Пятой авеню бизнесменов, подлинники Пикассо и Уорхола в Метрополитен-музее, стоящую на разбитых оковах с факелом в руках статую Свободы, проезжающего по Бруклинскому мосту велосипедиста. Я вижу продавца в антикварной лавке у Юнион-сквер и впервые пробующего сигарету старшеклассника, парней на баскетбольной площадке у колледжа и взмывающие в небо из аэропорта Джона Кеннеди самолеты. И еще я вижу огромную окровавленную тушу свиньи, которая похрюкивает в конвульсиях, но не умирает. Я вижу ее прямо за своей спиной, а когда оборачиваюсь, то понимаю, что стою на крыше не одна. Асаф смотрит на меня немигающими глазами, не замечая, что правый ботинок испачкался в свиной крови. Не двигаюсь, судорожно пытаясь понять, что пошло не так. Как ему удалось попасть в мой сон, если я сделала все для того, чтобы его закрыть? Неужели сил не хватило? Перед глазами встает крутящаяся ручка лебедки и мне вновь становится дурно, однако я стараюсь не выдать своего испуга, лишь молча слежу за Асафом, готовая в любую секунду прыгнуть вниз или начать защищаться. Он медленно шагает к парапету, оставляя за собой кровавые следы. Осторожно отхожу в сторону, чтобы мой преследователь не сократил дистанцию, но, похоже, что он и не планирует этого делать. Во всяком случае, пока. Остановившись в нескольких метрах, Асаф глядит на меня, препарируя взглядом. Когда он смотрит на мои татуировки, в его голосе звучит нескрываемая неприязнь. — Ты изменилась. Я никогда не стеснялась рисунков, которые оставлял на моей коже Олав, но почему-то сейчас мне хочется прикрыться. Вместо этого я отвечаю ему, догадываясь, что могу пожалеть о своих словах: — Зато ты все такой же мудак, как и двадцать лет назад. Инстинкт самосохранения нередко подводит меня в самый неподходящий момент. Например, сейчас. Но Асаф не нападает. Он, прищурившись, разглядывает мое лицо, а потом с отвращением произносит: — Женщина не должна сквернословить. Закрой рот прежде, чем из него вырвется брань. Поверить не могу. Ему никто не сказал, что мы живем в двадцать первом веке? Впрочем, пещерный сексизм — не главная из моих проблем. Раз уж мы наконец встретились, задам вопрос, который уже давно не дает мне покоя. — Что тебе нужно? — Кольцо. Я не ожидала, что он ответит прямо. Мне казалось, Асаф начнет юлить, оскорблять или угрожать. «Кольцо». Так просто. Знать бы еще, о каком кольце идет речь… Может быть, он думает, что я джинн и могу исполнять желания? Тогда он будет крайне разочарован, узнав, что единственная сверхъестественная способность, которой я владею — контроль над снами. Возможно, если я объясню, что он заблуждается, мы благополучно разойдемся и он перестанет меня преследовать? Наивно на это рассчитывать, но попробовать стоит. — Послушай, у меня нет кольца, я не джи… — Глупая девчонка, — перебивает Асаф и брезгливо морщится. — То, что ты не джинн, я понял еще тогда, в машине. Все, что у тебя есть — немного энергии, которой вскоре станет еще меньше. Ты почти пустая. Ты мне неинтересна. Где кольцо Саида? В горле пересыхает. Эмеральдовые искры внутри изумруда сияют ярче, чем блики на поверхности воды. Он ищет кольцо отца? Для чего? — Зачем оно тебе? — Это не должно тебя волновать, — отрезает Асаф. — Ты похоронила отца много лет назад, так оставь его там, где ему самое место — в небытии. Отдай мне перстень, Лелия. Когда он произносит мое имя, я вздрагиваю. До сих пор только родители обращались ко мне «Лелия». В том, что я слышу это от него, есть что-то глубоко неправильное. Словно он украл право называть меня так у отца. Исходящая от Асафа опасность вдруг становится осязаемой. Я ощущаю, как она дышит в затылок, забирается под кожу, щекочет внутренности, поглаживает кости, примериваясь перед тем, как сломать. Асаф точно ни о чем и ни с кем не договаривается, просто берет то, что ему нужно. Если понадобится — с помощью одного из своих пыточных инструментов. Мне надо уйти отсюда как можно быстрее, а затем найти Зейна и рассказать ему, что Асаф ищет кольцо отца. Пытаюсь проснуться, но ничего не выходит. Сон не отпускает меня. Поняв, что я хочу сделать, Асаф качает головой. — Мы не закончили. Небоскреб дрожит. Я чувствую под ногами вибрацию: она проходит по телу снизу вверх и заставляет рефлексивно раскинуть руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Поверхность крыши покрывается цементом, а вокруг нас вырастают покрытые грязной серой плиткой стены. Облака стремительно приближаются, уплотняясь и превращаясь в белый потолок с тускло горящими люминесцентными лампами. Та самая мертвая похрюкивающая свинья, которой не должно было быть в моем сне, вдруг оказывается лежащей в центре огромной скотобойни. Это выглядит так естественно, будто она всегда была здесь. В следующую секунду холодная сталь обхватывает мои запястья и лодыжки, и я падаю на пол, закованная в наручники. Асаф подходит и останавливается совсем рядом — так близко, что я могу разглядеть незнакомый логотип на язычках потрепанных ботинок. Он наклоняется ко мне, обдавая зловонным дыханием. — Ты знаешь, что неверные делают со свиньями после того, как выведут из скотовозов? От удушливого запаха аммиака слезятся глаза. Я ничего не отвечаю, боясь спровоцировать еще большую агрессию. Асаф продолжает: — На одну ночь свиней оставляют в специальном загоне с целью успокоить и расслабить. Ты ведь наверняка слышала о том, что из-за стресса адреналин выплескивается в мышцы, делая мясо жестким и темным? Он поднимается и отходит к столу, на котором лежат погонялки, щиты для подгона, большие щипцы. — Убой начинается утром. — Асаф задумчиво перебирает инструменты, пытаясь определить, какой лучше подойдет для предстоящей экзекуции. Почему-то в том, что он готовится к пыткам, я не сомневаюсь. — Животных загоняют в фиксатор, а затем оглушают. Его пальцы сжимаются вокруг толстой рукояти щипцов. Изо всех сил пытаюсь избавиться от наручников, но проекции Асафа сильнее. Он не спеша подходит ко мне, и я в панике пытаюсь отползти, однако рука на плече тут же грубо пресекает эти попытки. — Ты не дослушала. — Он недовольно хмурит брови. — Долбаный фрик! — выплевываю я, мысленно желая ему однажды намотать на лебедку собственную кишку. Асаф игнорирует мои слова и продолжает свои манипуляции. — Щипцы для оглушения накладываются на голову, вернее, на область за ушами. — Он подносит их к моей голове, не обращая внимания на слабые попытки вырваться. — Вот так. Электроды касаются кожи, и секундный разряд тока заставляет меня упасть на пол. Резкая и сильная боль стреляет в голову изнутри, бесцеремонно прощупывая границы болевого порога. Сколько ты выдержишь, Ли, прежде чем потеряешь сознание? Пару минут я тяжело дышу, заново привыкая к очертаниям окружающих предметов, которые расплылись в момент, когда Асаф меня оглушил. — Где кольцо? — снова спрашивает он. — Не знаю… — не в состоянии говорить, я шепчу, вынуждая его прислушиваться. Носок ботинка, язычок которого я недавно разглядывала, бьет меня в живот, выбивая из легких весь воздух. — И ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Асаф раздражается, и я боюсь представить, чем может обернуться его гнев. — Саид чувствовал, что я рядом, и поэтому сделал все, чтобы не дать мне добраться до перстня. Слабым движением пальца подзываю Асафа к себе. Его глаза жадно загораются, и когда он наклоняется, приготовившись слушать, я шепчу: — Иди в ад. Он сжимает ладони в кулаки и разминает шею. — Хочешь продолжить? Я не против. — Асаф вновь приближается ко мне со щипцами. — Оглушив свинью, следует заколоть ее в течение двадцати-тридцати секунд, иначе она придет в себя. Так как мы упустили время, придется вернуться к предыдущему этапу и вновь начать с оглушения. Новый разряд тока сильнее предыдущего. Боль разрывает черепную коробку, в которой взрываются тысячи фейерверков, и я в полубреду выкрикиваю имя единственного, кто может мне сейчас помочь: «Зейн!» Отключаюсь на несколько минут, а когда сознание возвращается, понимаю, что звала его, не издав ни звука. Каковы шансы, что он услышал меня сквозь сны? Голос Асафа доносится откуда-то издалека. — Пока свинья ничего не соображает, ей на ногу надевают петлю из цепи, другой конец которой крепят на подвесном конвейере. — Ощущаю, как звенья цепи касаются голени, но не могу даже говорить, не то что сопротивляться. — Когда все готово, работник скотобойни вводит нож под горло и рассекает переднюю полую вену. Благодаря этому кровь хлещет тугой струей, что очень хорошо — большое количество крови в организме может испортить тушу. Он волочит меня по полу в сторону конвейера, но кое-что неожиданно заставляет его остановиться. Точнее, кое-кто. — Увлекательнейшая лекция. Выучил наизусть пособие для юных мясников, чтобы впечатлять девушек на свиданиях? — Зейн сидит на конвейере и ест виноград, сплевывая косточки под ноги Асафу. Если бы мы были персонажами классического голливудского фильма, он бы ворвался на скотобойню, обезвредил злодея одним лишь брутальным взглядом, добил парой сильных ударов, а затем спас девицу, то есть меня, и увез навстречу новой жизни под сопливый саундтрек. Но мы, мать его, не в кино, а в какой-то сюрреалистичной истории, придуманной то ли сумасшедшим, то ли гениальным автором. Поэтому я все еще лежу на бетонном полу, пытаясь пошевелить пальцами и постепенно вернуть подвижность парализованному телу, а одетый в кожаные штаны с принтом под зебру и бирюзовый плащ Зейн расслабленно смотрит по сторонам. — Джинн… — бормочет Асаф, и его взгляд становится плотоядным. Я не замечаю, как это происходит, но в следующее мгновение Зейн держит Асафа за горло, прижав к стене. От гипертрофированной игривости не осталось и следа. Парадоксально, но даже странный наряд не может обмануть ни Асафа, ни меня: Зейн очень зол и не менее опасен. — Я-то джинн. — Он облизывает сухие губы. — А ты кто такой? — Мое имя — Асаф, — хрипит этот псих, жадно разглядывая Зейна. — И ваше племя мне задолжало. Он с нечеловеческой силой толкает Зейна в грудь, и тот отлетает к противоположной стене. Прежде чем джинн успевает встать, пол, подобно зыбучим пескам, засасывает ступни, поднимается выше, с аппетитом живого существа проглатывает черные полоски на белой ткани. Асаф в это время подкрадывается к Зейну, как хищник к добыче. Когда между ними остается не больше метра, джинн поднимает руки вверх и с диким криком бьет кулаками по полу, заставляя скотобойню дрожать и сотрясаться. Туша свиньи хрюкает в последний раз и превращается в пыль, та же участь постигает конвейер, щипцы и остальные инструменты. Пока Асаф завороженно смотрит на это, появившиеся из ниоткуда лианы стремятся опутать его и обездвижить, а вырастающие из бетона тропические растения скрывают меня в соцветиях гигантских трехметровых орхидей и красно-желтых геликоний с летающими вокруг колибри. Зейн выходит из зарослей, внимательно глядя на Асафа. — О каких долгах ты говоришь, сын шакала? Асаф щелкает пальцами, и лианы падают на землю, позволяя ему сделать несколько шагов навстречу Зейну. Он ступает так мягко, как если бы пробовал сон на прочность. — Однажды я загадал желание. — Асаф делает короткую паузу. — Получить силу джинна. Однако джинн обманул меня. Он дал мне силу, но она иссякла раньше, чем… Он не заканчивает фразу. Его взгляд становится жестче, и я ощущаю, как по коже бегут мурашки. — Но я знаю, что нужно делать. Рано или поздно я получу свое. С ужасом осознаю, что он совершенно ненормальный, одержимый то ли местью, то ли какой-то безумной идеей. Словно в подтверждение этой мысли те самые лианы, что совсем недавно лежали в густой траве, неожиданно обвиваются вокруг Зейна, лишая его возможности двигаться. В ту же секунду Асаф оказывается рядом с ним, и я замечаю зажатый в его руке стилет. Время замедляется. Лезвие разрывает белую майку джинна, касается смуглой кожи и легко рассекает ее, входя, как в масло. На ткани расплывается уродливое красное пятно. Зейн кричит, и в этот момент я почти чувствую его боль как свою. Будто стилет вспарывает мой собственный живот. Пытаюсь подняться, чтобы как-то помочь ему, но тело по-прежнему плохо слушается. Я знаю, что в таком состоянии не способна на подвиги, и мне страшно думать о том, что может сделать со мной Асаф, но еще страшнее просто смотреть на то, как он убивает Зейна у меня на глазах. Внезапно из кустов раздается негромкий рык. С трудом повернув голову, сталкиваюсь взглядом с немигающими желтыми глазами пантеры, под кожей которой перекатываются мощные мышцы. Подергивая кончиком хвоста, большая кошка осторожно приближается к Асафу. Занятый Зейном, он не замечает ее, и она резко прыгает ему на спину. Время ускоряется. Мощные челюсти с острыми клыками пробуют переломить шейные позвонки, а когда это не удается, впиваются в плечо Асафа. Длинные когти раздирают плоть, на одежде выступает кровь. Он отпускает Зейна, пытаясь справиться с пантерой, и джинн наконец освобождается. Асаф рычит, подобно дикому животному, и сбрасывает с себя пантеру. Не успев приземлиться на лапы, она исчезает в воздухе, а Асаф поворачивается к Зейну. Его дыхание сбито, на спине и плечах — открытые раны, но он… улыбается, сплевывая кровь, и эта улыбка настолько жуткая, что я готова поспорить: нам очень не понравится то, что он собирается сказать. Я хочу ошибаться, но понимаю, что права, когда Асаф говорит, смакуя каждое слово: — Ты сильный. Я выпью сначала ее, а потом тебя. Зейн бросается к нему, но Асаф покидает сон до того, как джинн успевает схватить его. Воцаряется тишина, прерываемая лишь криками птиц и писком насекомых. Пошатываясь, отодвигаю цветы и выхожу туда, где еще недавно двое мужчин были готовы убить друг друга. Смотрю на Зейна. Мы оба выглядим так, словно прошли войну и чудом вернулись с нее живыми. Только сейчас я понимаю, насколько измотана. С трудом держась на ногах, подхожу к Зейну. — Он глубоко тебя ранил? — Не глубже, чем ранит твое «нет» в ответ на предложение подарить лучшую ночь в твоей жизни. — Подмигивает Зейн и едва заметно морщится от боли, хотя и старается скрыть это. — Тебе бы в цирке выступать… клоун. — Качаю головой, аккуратно касаясь бирюзового плаща. — Тем более, костюм подходящий есть. — Можешь снять его с меня, если что-то смущает. — Опять шутит джинн. — И вообще у меня не было времени на то, чтобы переодеться — ты позвала меня в самый неподходящий момент. Закатываю глаза и вздыхаю. — Даже не буду спрашивать, чем ты занимался… Вдруг что-то теплое касается моей ладони, и я испуганно ее отдергиваю. Напавшая на Асафа пантера сидит рядом и тычется влажным носом в мою руку. Нерешительно касаюсь темной шерсти и глажу хищницу по голове, почесывая за ухом. Она щурится от удовольствия и ластится, как домашняя кошка, разве что не урчит. — Ты нравишься моим иллюзиям, девочка-джинн. — Смеется Зейн. — Даже измученная психом, который точит зуб на джиннов? — Хмыкаю я. — Любая. — Кивает он, мягко притягивает меня к себе и обнимает. Чуть помедлив, обнимаю его в ответ. Мы стоим в сердце тропиков, среди ярких геликоний и гигантских орхидей. Вдыхая сухой горячий воздух, я думаю о том, когда все так изменилось. Когда тот, кто портил мою жизнь своим навязчивым присутствием, превратился в единственного, кому я по-настоящему доверяю? Как это возможно, что в момент, когда стилет вошел под его кожу, чуть не остановилось мое сердце? Я спрашиваю себя об этом снова и снова, а у наших ног спит, свернувшись клубком, пантера. Кажется, мы могли бы провести так вечность, но я первая нахожу силы отстраниться и серьезно смотрю на Зейна. — Ему нужно кольцо моего отца. — А вот отсюда поподробнее. — Хмурится джинн. — Где твой отец? Собираясь с мыслями, отвечаю не сразу. — Хотела бы я знать ответ на этот вопрос… Он исчез двадцать лет назад. Я пробовала найти его, но он пропал бесследно. Тогда же Асаф пришел ко мне. Сейчас я понимаю, что он пробовал выяснить, обладаю ли я магией… Вспыхивает ли в моих глазах огонь, когда я испытываю страх. Мой монолог прерывает громкий стук. Спустя несколько секунд он повторяется. Кто-то настойчиво стучит в дверь. Зейн торопливо обхватывает мое лицо руками и поворачивает к себе. — Ли, послушай меня внимательно. Ни в коем случае не покидай точку входа. Он постарается найти тебя опять. Я сам свяжусь с тобой, и мы выя… Пантера поднимает голову, настороженно прислушиваясь. Джунгли покрываются рябью, цветы становятся бледнее, а последние слова Зейна тонут в реальности. Тук! Тук-тук-тук! Я просыпаюсь.